"Царица, которой не было. По эту сторону стены"

НАДЕЖДА РУНОВА

ЦАРИЦА, КОТОРОЙ НЕ БЫЛО

Книга 2

ПО ЭТУ СТОРОНУ СТЕНЫ

ГЛАВА ПЕРВАЯ. Капитошка

Щенок появился во дворце раньше Петра.

Сначала из перехода донёсся женский крик, потом мужская ругань, следом что-то тяжёлое ударилось о стену, и Василиса отложила письмо, которое читала уже второй раз. К нему всё равно придётся вернуться.

За без малого три года она научилась довольно точно различать дворцовые происшествия по звуку. Разбитую посуду обычно сопровождало виноватое молчание, драку служителей — топот нескольких пар сапог, приезд важного человека — хлопанье дверей и внезапная суета. Сейчас по коридору явно двигалось нечто небольшое, быстрое и совершенно не признававшее установленного порядка.

Аксинья Тимофеевна, сидевшая у окна над хозяйственной книгой, тоже подняла голову.

— Коли опять Нафаня, я его нынче сама на кухню отнесу.

Гусь, переживший за последние месяцы две попытки отправить его туда по официальному назначению, продолжал жить при хозяйственном дворе, кусать незнакомых людей и появляться там, где государственному гусю находиться не полагалось.

— Нафаня бегает тяжелее, — сказала Василиса.

Из перехода раздался детский смех. Аксинья закрыла книгу.

— Царевич.

— Тогда точно что-то живое.

Дверь распахнулась прежде, чем стоявшая возле неё Мавра успела отойти. Алексей влетел в комнату раскрасневшийся, с растрёпанными волосами и следами мокрого снега на сапогах.

— Матушка! Там собака!

Василиса ещё только собиралась спросить, откуда во внутренних покоях взялась собака, когда из-за двери показался маленький длинноногий щенок бело-рыжей масти. За ним вошёл Меншиков, державший в руке оборванный кожаный поводок.

— Государыня, — сказал он, переводя дыхание, — подарок решил не дожидаться дарителя.

Щенок увидел Василису и остановился всего на несколько секунд. Потом задние лапы разъехались на гладких досках, он нелепо сел, поднялся, снова поскользнулся и решительно направился к ней, будто вся предыдущая часть пути была придумана исключительно ради этой встречи.

Василиса не сразу опустила руку.

Белая полоса шла от лба к носу. Правое ухо было почти полностью рыжим, левое — белым с маленьким пятном у основания. Лапы казались слишком большими для худого тела, а хвост двигался так быстро, что задняя половина щенка заметно покачивалась вместе с ним.

Она знала такую морду. Память вернула другую квартиру: старый зелёный диван, который отец несколько лет собирался выбросить и не выбрасывал, потому что Антошка любил спать возле правого подлокотника; миску под батареей, мокрые следы в прихожей, мамин голос из кухни: «Василёк, вытри за своим чудовищем». Потом — шерсть на школьной форме, уши на её коленях, тёплый бок под ладонью и слишком яркий свет ветеринарной клиники. Всю дорогу домой мать держала её за руку, хотя Василисе было уже семнадцать и она трижды попросила перестать.

Щенок подошёл ближе и ткнулся влажным носом в край её юбки.

Пальцы Василисы сами нашли место за ухом. Шерсть была мягче, чем она ожидала. Щенок немедленно прижал голову к ладони и зажмурился.

— Матушка, он твой, — сообщил Алексей. — Батюшка сказал.

— Батюшка много чего говорит, — отозвалась Аксинья, внимательно рассматривая мокрые следы на полу.

Меншиков улыбнулся.

— В этот раз государь велел передать совершенно точно.

— И где сам государь?

— Сейчас будет. Щенка хотели оставить во дворе, пока он не закончит разговор с Куракиным. Щенок решил иначе.

— Он перегрыз поводок? — спросила Василиса.

— Почти. Остальное сделал царевич.

Алексей возмутился:

— Я только отвязал узел.

— После чего подарок государыне попытался познакомиться с конюшней, кухней и двумя караульными.

— Он маленький.

— Один караульный теперь знает, что размер зубов не всегда соответствует размеру собаки.

Щенок тем временем поставил передние лапы Василисе на колени.

Она сняла его на пол, но почти сразу подняла снова. Щенок оказался удивительно тёплым и знакомо устроился на руках. Он облизал ей подбородок.

Алексей рассмеялся.

— Он тебя поцеловал.

— У него очень свободные представления о придворном этикете.

— Его можно научить.

— Сначала надо выяснить, чему он уже научен.

Василиса перевернула щенка на руках и осмотрела лапы. Когти короткие, подушечки чистые, живот тёплый. Она раздвинула шерсть возле уха, проверяя кожу.

Аксинья смотрела на неё всё внимательнее.

— Вы собак прежде держали?

Рука Василисы задержалась.

Вопрос был простой. За эти годы таких вопросов стало меньше, но они по-прежнему иногда возникали там, где она не успевала подготовить ответ.

— В детстве была одна.

Аксинья ничего не сказала. Она давно научилась не спрашивать о воспоминаниях, которых не узнавала.

Алексей немедленно заинтересовался:

— Какая?

— Почти такой же масти.

— Большая?

— Когда выросла — довольно большая.

— Как звали?

Василиса погладила щенка по голове.

— Антошка.

Она произнесла имя спокойнее, чем ожидала. Только пальцы сильнее сжали шерсть возле шеи.

Алексей ничего необычного не заметил.

— Почему Антошка?

— Мне было семь лет. В семь лет хорошие объяснения именам не обязательны.

— А этому можно Антошка?

Щенок лизнул ей палец. Василиса покачала головой.

— Этому нужно своё имя.

Дверь снова открылась.

Пётр вошёл быстро, как всегда, будто даже по собственным комнатам перемещался между двумя срочными делами. На кафтане осталась снежная влага, волосы возле висков были мокрыми, на пальцах правой руки темнели чернила. После смерти Ивана Алексеевича возле него стало больше людей, бумаг, просьб и поклонов. Сам Пётр от этого только ускорился. За последние недели Василиса несколько раз ловила себя на том, что видит мужа чаще среди писцов и офицеров, чем за общим столом.

Сегодня он первым делом посмотрел на щенка.

— Убежал всё-таки.

— Его освободили, — сказал Меншиков.

— Кто?

Алексей поднял руку. Пётр усмехнулся.

— Значит, соучастник найден.

Он подошёл ближе и остановился напротив Василисы.

— Нравится?

Василиса провела пальцами вдоль белой полосы на морде.

— Очень.

— Ты чего?

Василиса ещё раз провела пальцем по щенячьему уху.

— У меня собака такая была. Давно.

Он бросил короткий взгляд на Аксинью, потом снова на жену.

— Я не помню.

— Ты и не должен.

Пётр явно хотел спросить ещё, но Алексей уже тянул его за рукав.

— Батюшка, он будет у матушки жить?

— Ей подарил.

— Значит, будет.

— Если матушка его не отдаст псарям.

Василиса прижала щенка ближе.

— Даже не надейся.

Пётр улыбнулся. Получилось быстро и почти мальчишески, как бывало рядом с новой пушкой, корабельной моделью или удачно сделанным инструментом.

— Вот теперь подарок удался.

— Ты специально выбрал гончую?

— Почему?

— Тебе полезно иметь существо, которое бегает быстрее тебя и не слушается с первого раза.

— А второе такое существо в доме зачем?

Пётр понял не сразу и рассмеялся уже после короткой паузы.

— Меня тебе никто не дарил.

— Вот поэтому вернуть некуда.

Алексей тоже засмеялся, хотя смысл уловил только частично. Щенок решил, что общее веселье относится к нему, вывернулся из рук Василисы и спрыгнул на пол.

Через минуту выяснилось, что государев подарок обладает редкой способностью находить именно те предметы, которые трогать запрещено. Сначала он схватил край полотенца у Мавры, потом утащил под лавку Алексеев пояс, после чего обнаружил на низком столе свёрнутую бумагу.

— Нет, — сказали они почти одновременно.

Щенок замер с уголком бумаги во рту.

Пётр шагнул первым. Щенок воспринял это как начало игры и бросился прочь.

— Стой!

— Он знает это слово? — спросила Василиса.

— Сейчас узнает.

Пётр погнался за собакой вокруг стола. Алексей немедленно присоединился. Меншиков попытался перекрыть проход, но щенок проскользнул между его ногами. Бумага волочилась по полу.

— Что там хоть было? — спросила Василиса.

Пётр, не прекращая преследования, ответил:

— Роспись по корабельному лесу.

— Тогда ловите быстрее. Если он съест пару дубов, Воронеж не заметит.

Щенок выскочил из-под стола и налетел на подол Аксиньи. Та спокойно наклонилась, взяла его за шкирку и вынула бумагу из пасти.

— Государство спасено.

Пётр остановился, переводя дух.

— Надо было просто не бегать, — заметила Аксинья и передала ему мокрую роспись.

Меншиков отвернулся, пряча усмешку.

— Читать ещё можно.

— Край съеден.

Пётр недовольно разгладил бумагу. Василиса протянула руки, и щенок сразу потянулся к ней.

— У него имя есть? — спросила она.

— У псаря был Рыжик. Но ты, вижу, уже против.

Пётр сел на край стола и сложил руки на груди.

— Тогда называй.

Алексей подвинулся ближе. Даже Аксинья оторвалась от книги.

Василиса посмотрела на щенка.

Антошка тоже когда-то был таким — длиннолапым, неловким и совершенно уверенным, что весь дом существует ради него.

Щенок зевнул и положил морду ей на запястье.

— Капитошка.

Пётр моргнул.

— Капитошка? — переспросил Пётр. — Откуда ты такие имена берёшь?

— В голове много лишнего, — сказала Василиса и дала щенку обнюхать ладонь Алексея.

Алексей попробовал:

— Капитошка.

Щенок поднял ухо.

— Слышит! — обрадовался мальчик.

— Он услышал звук, — сказал Пётр.

— Значит, имя хорошее.

Алексей опустился на колени.

— Капитошка, ко мне.

Щенок посмотрел на него, потом на Василису и остался на месте.

— Не слушается.

Василиса улыбнулась.

Пётр задержался дольше, чем обычно. Корабельная роспись лежала возле локтя, люди наверняка ждали его в соседних комнатах, но вместо этого он расспрашивал псаря, которого наконец нашли, чем кормить щенка и когда начинать выводить его на настоящий след. Псарь отвечал подробно, всё время оглядываясь на маленькую собаку в руках царицы, словно ожидал, что государыня сейчас передумает и вернёт животное туда, где ему полагалось расти.

— Спать где будет? — спросил Пётр.

— У меня.

Аксинья резко подняла голову.

— Нет.

— Почему?

— Собака в опочивальне.

— Именно.

— На постели будет.

— Не будет.

Аксинья посмотрела на неё тем взглядом, которым когда-то встречала предложения открыть зимой окно.

— Будет.

Василиса оглянулась на щенка.

— Капитошка, ты слышал? Тебя заранее оклеветали.

Щенок чихнул.

— Сознался, — сказала Аксинья.

Пётр рассмеялся, но улыбка быстро сошла. Он взял роспись, разгладил помятый угол.

— Завтра уеду в Преображенское с утра.

— Надолго?

— Посмотрю.

Это «посмотрю» означало что угодно от одного дня до недели.

— Корабли?

— Корабли. Люди. Лес. Денег опять мало.

— Их всегда мало.

— Потому что все хотят получать.

— Наблюдение государственного масштаба.

Он посмотрел на неё поверх бумаги.

— В Воронеж тоже поеду скоро.

Вот теперь её рука остановилась на спине щенка.

После второго Азовского похода разговоры о флоте перестали быть мечтами Петра и превратились в государственное дело. Люди, дерево, железо, деньги уходили на юг всё плотнее. Пётр мог исчезнуть на недели, вернуться ночью, привести с собой десять новых людей и ещё до завтрака потребовать выполнить то, для чего вчера не существовало ни приказа, ни мастеров.

— Когда поедешь?

— Как будет готово. Скажу заранее, коли сумею.

Василиса не особенно на это рассчитывала: утренние решения Петра к вечеру нередко устаревали.

Пётр задумался.

— Иногда вечером я решаю правильно.

— Иногда люди узнают об этом, когда ты уже в седле.

Меншиков тихо сказал:

— Это правда.

Пётр повернул голову.

— Ты ещё здесь?

— Уже ухожу.

— Вот и иди.

Меншиков поклонился Василисе, подмигнул Алексею и действительно исчез за дверью.

Пётр снова посмотрел на жену.

— Алёшку на лето хочу чаще брать с собой.

Мальчик замер возле щенка. Василиса медленно поставила Капитошку на пол.

— Куда?

— В Преображенское. Иногда на верфи. Пусть видит, как люди работают.

— Видеть — пожалуйста. Только за бревнами и порохом проследи. Ты в его годы вытворял такое, что мне до сих пор вспоминать страшно.

— Я-то вырос, — возразил Пётр, но Василиса от этого спокойнее не стала.

Алексей переводил взгляд с одного родителя на другого.

Пётр нахмурился.

— Мужчина должен видеть дело.

— Должен. Поэтому пусть видит мастеров, расчёты, корабли, людей, которые строят. А не проверяет лично, взорвётся ли бочка, если поднести свечу.

— Я такого не делал.

Василиса посмотрела на него. Пётр помолчал.

— Не в шесть.

— Очень успокоил.

Алексей осторожно поднял руку.

— Я не буду подносить свечу.

— Вот видишь, — сказал Пётр.

— Потому что теперь знает, что была такая идея.

— Не было идеи.

Капитошка в это время нашёл шнурок на сапоге государя и начал старательно его развязывать.

Пётр опустил глаза.

— Убери.

— Сам подарил.

— Он сапог ест.

— Познаёт устройство вещей.

— Пусть познаёт твои.

— Мои ему не нравятся.

Щенок потянул сильнее, и узел поддался.

Алексей захлопал в ладоши.

Пётр наклонился, поймал Капитошку под живот и поднял на уровень лица.

— Слушай сюда. Царский сапог не трогать.

Щенок лизнул его в нос. Василиса прикрыла рот ладонью.

— Даже не смей.

— Лицом смеёшься.

Пётр поставил собаку на пол и вытер нос рукавом.

Разговор ушёл в обычные дела: Алексей показывал отцу новые строки, написанные под надзором Кариона, Василиса жаловалась на ошибки в расходных книгах, Пётр обещал прислать человека, который умел считать, и получил ответ, что таких людей ей лучше присылать сразу пачками.

К обеду он всё-таки ушёл. У самой двери остановился и обернулся.

— Дуня.

— Что?

— Собака правда нравится?

Василиса посмотрела на Капитошку. Щенок уже заснул возле ноги Алексея, положив голову ему на сапог.

— Правда.

— Тогда хорошо.

Пётр кивнул и вышел.

Вечером Капитошка отказался спать в корзине.

Аксинья подготовила ему место возле печи, положила старое шерстяное покрывало и даже принесла небольшую подушку, которую прежде использовали для ног. Щенок внимательно изучил всё предложенное, дождался, пока женщины отойдут, и отправился к кровати Василисы.

Первая попытка забраться наверх закончилась падением.

После второй он сел на пол и заскулил.

— Даже не думайте, — сказала Аксинья.

Василиса лежала под одеялом и снова держала в руках утреннее письмо.

Капитошка заскулил.

— Он вас уже приучает, — предупредила Аксинья.

— Ему три месяца.

— Достаточно.

— Он маленький.

— Вы через неделю сами это повторите, когда он съест покрывало.

Василиса опустила письмо. Щенок сидел возле кровати и смотрел на неё.

Антошка в первую ночь делал точно так же. Она помнила, как опустила руку с кровати и маленький холодный нос ткнулся в ладонь. Через несколько часов она проснулась на полу, потому что решила лечь рядом с коробкой, чтобы щенок не плакал. Отец утром нашёл их обоих и ещё месяц рассказывал всем родственникам, что дочь окончательно переселилась к собаке.

Василиса села. Аксинья вздохнула.

— Я знала.

— Ничего ты не знала.

— Достаточно знаю.

Она подняла Капитошку и поставила на кровать сама.

— Только утром не говорите, что я разрешила.

Щенок тут же свернулся возле ног. Василиса снова взяла письмо из Аптекарского приказа. Бумаги требовалось больше, денег — тоже, а двое людей из приказа предлагали сократить обучение тех, кто не происходил из служилых семей.

Она прочитала эту строку ещё раз, достала чистый лист и положила рядом.

Капитошка завозился у неё в ногах, перевернулся на другой бок и тихо вздохнул.

Василиса написала наверху:

«Об учениках».

ГЛАВА ВТОРАЯ. Кого учить

Утром оказалось, что желающих лечить людей в Москве больше, чем людей, способных прочитать надпись на склянке.

Анна Зиберт сообщила об этом ещё до завтрака, положив перед Василисой раскрытую книгу так осторожно, будто сама бумага была в чём-то виновата.

— Двенадцать человек за последние две недели, — сказала она. — Пятеро читают сносно. Трое считают так, что я готова доверить им деньги. Двое умеют и то и другое.

Василиса перестала размешивать мёд в чашке.

— Из двенадцати?

— Я тоже пересчитала.

— Дважды?

— Трижды. Потом решила, что четвёртый раз положения не исправит.

Аксинья, сидевшая по другую сторону стола, отломила кусок хлеба и посмотрела на Анну с одобрением. Женщины за последние годы научились понимать друг друга без лишних церемоний, особенно когда речь шла о чужой глупости.

Василиса придвинула книгу.

Таблица была составлена рукой Анны: имена, возраст, откуда присланы, что умеют, где прежде служили. Несколько строк помечены сбоку маленькими крестиками.

— Это что?

— Те, кого Марфа хочет оставить.

— А читать они умеют?

— Один.

— Из скольких?

— Из четырёх.

Василиса подняла голову. Анна развела руками.

— Я предупреждала, что вам не понравится.

— Марфа где?

— Уже там. И сердится.

— На кого?

— Пока на всех.

Аксинья вздохнула.

— Значит, утро идёт как обычно.

До лечебных комнат они дошли через полчаса.

Когда Василиса впервые пыталась устроить здесь хоть какое-то подобие порядка, ей казалось победой уже то, что грязное бельё перестали складывать рядом с чистым, а использованные инструменты начали кипятить до того, как ими касались следующего больного.

Теперь возле стены стояли два больших закрытых ларя для полотна. На одном была выжжена простая метка, понятная даже тем, кто не умел читать, на другом — другая. Медные тазы хранились отдельно. В углу остывал котёл, в котором кипятили перевязочный материал. Над столом висела доска с перечнем того, сколько мыла, уксуса, свечей и полотна ушло за неделю.

Когда-то такую строку Василиса исправляла бы сама.

Теперь Анна прошла мимо доски, мельком посмотрела на цифры и подозвала помощницу.

— Здесь вчера два куска мыла записаны дважды.

Девушка покраснела.

— Я исправлю.

— Не исправишь. Перепишешь строку и поставишь рядом знак, что прежняя была ошибочной. Иначе через месяц никто не поймёт, куда делось ещё два куска.

Она сказала это спокойно и пошла дальше.

Василиса догнала её уже возле дальней комнаты.

Марфа Митрофанова стояла у стола, закатав рукава, и показывала молодой женщине, как правильно накладывать повязку на деревянную болванку, обмотанную старой тканью.

— Сильнее тянешь — пальцы посинеют, — говорила она. — Слабее — всё сползёт раньше, чем больной до двери дойдёт. Ещё раз.

Ученица распустила ткань. Марфа заметила Василису.

— Доброе утро, государыня.

По её лицу было видно, что доброго в этом утре она пока не обнаружила.

— Анна говорит, ты хочешь оставить четверых.

— Пятерых.

Анна остановилась.

— В книге четыре.

— Пятую я сегодня посмотрела.

— Она читать умеет?

— Она человека видит.

Анна закрыла глаза.

— Марфа.

— Что Марфа? Мне лекарь нужен или писец?

— Если она не прочитает, что ей дали, она однажды человека этим и убьёт.

Марфа повернулась к ученице.

— Покажи.

Девушка, которой на вид было лет семнадцать, снова начала накладывать повязку. Пальцы двигались уверенно, без суеты. Она придерживала ткань ровно там, где нужно, не перетягивала и не выпускала конец.

Марфа дождалась, пока та закончит.

— Хорошо. Теперь вон ту склянку принеси.

Девушка подошла к полке.

На ней стояли пять одинаковых тёмных бутылей с бумажными ярлыками.

Она остановилась.

Василиса увидела, как уверенность исчезла из движений. Девушка провела пальцем по первой надписи, потом по второй, будто могла угадать слово по длине.

— Какая? — тихо спросила она.

— Та, что я сказала.

— Я помню.

— Тогда бери.

Девушка не двинулась. Марфа тяжело вздохнула.

— Вот.

Она повернулась к Василисе.

— Руками умеет. Глаза есть. Голова работает. Буквы не знает.

— Совсем?

— Имя своё нарисовать может.

Девушка опустила глаза.

— Как тебя зовут и откуда ты? — спросила Василиса.

— Федосья. Из Замоскворечья. Отец был плотником, умер, а мать стирает полотно для купеческого двора.

Василиса посмотрела на её повязку.

— Почему сюда пришла?

Федосья замялась.

— Марфа Митрофановна в прошлом году мать лечила. Я помогала. Она потом сказала, руки у меня хорошие.

Марфа буркнула:

— Я сказала, что руки не совсем бестолковые. Это другое.

У девушки дрогнули губы. Василиса подошла к полке.

— Если я покажу тебе, что написано на каждой, запомнишь?

Федосья кивнула.

— На сегодня.

— А завтра?

Ответа не было. Анна тихо постучала пальцем по своей книге.

— Вот о чём я говорю.

В соседней комнате кто-то уронил таз. Послышалось раздражённое мужское ругательство, потом голос помощника потребовал принести воды.

Марфа взяла склянку сама.

— Я её научу.

— Лечить, — сказала Анна. — А буквам кто?

Марфа ничего не ответила.

Василиса снова посмотрела на Федосью. Девушка уже вернулась к болванке и накладывала ту же повязку — медленно, внимательно, теперь без подсказки.

— Таких четверо только сейчас, — сказала Анна. — Хорошие руками. Читать почти никто не может.

Система росла. И упёрлась в людей.

— Значит, сначала надо учить читать, — сказала Василиса.

Марфа нахмурилась.

— Государыня, я повитуха.

— Я помню.

— И буквы учить не стану.

— Значит, найдём того, кто станет.

Анна перестала листать книгу.

— Вы хотите брать их до обучения при службе?

— Да. Сначала грамота и счёт. Потом дело.

Марфа посмотрела на Федосью.

— Это уже школа.

Василиса потёрла большим пальцем пятно чернил на краю книги.

Вчера вечером это слово выглядело просто. Сегодня перед ней стояла девушка, которая могла правильно перевязать руку и не могла прочитать название склянки.

— Похоже, школа.

Птицын появился через четверть часа.

Его вызвали потому, что всякий раз, когда у Василисы появлялась идея, требовавшая помещения, людей и денег, рано или поздно в дверь входил Иван Птицын с выражением человека, которого лично оскорбило существование арифметики.

Он выслушал Анну, проверил её цифры, потом сам прошёл по книге.

— Значит, двенадцать пришли, пятеро читают, трое считают, двое умеют оба дела.

— Да, — сказала Анна. — И четверых Марфа хочет оставить, несмотря на то, что они читать не умеют.

— Пятерых, — поправила Марфа.

Птицын поднял на неё глаза.

— Пятой в книге нет.

— Теперь будет.

— Тогда Анна Гавриловна её запишет, и она появится для государства.

Марфа открыла рот.

— Не начинайте, — сказала Василиса.

Птицын невозмутимо вернулся к книге.

— Что вы хотите сделать?

— Научить тех, кто нам нужен, читать и считать до того, как они попадут к лекарям.

Птицын выслушал до конца и только тогда спросил:

— Где учить, кто будет учить и за чей счёт?

— Первых двух ответов пока нет. Третий я как раз хочу получить от тебя.

Птицын медленно закрыл книгу.

— Я так и думал.

Марфа отвернулась, пряча улыбку.

— Для начала пятнадцать человек, — сказала Василиса.

Птицын покачал головой.

— Для начала посчитаем, что можно сделать с пятнадцатью.

— Хорошо.

Он взял перо.

— Кого брать?

Василиса посмотрела на Федосью.

Та всё ещё сидела за столом и в который раз накладывала одну и ту же повязку. Марфа больше не подсказывала.

— Тех, кто способен учиться.

— Как это определить?

— Проверкой.

— Читать они не умеют.

— Значит, не чтением.

Птицын остановил перо.

— А чем?

Василиса посмотрела на Марфу.

— Чем ты понимаешь, что человек годится?

— Дай ему дело, — ответила та. — Посчитать ткань. Разложить склянки по меткам. Повторить узел. Посмотреть, слушает ли.