"Царица, которой не было. По эту сторону стены"
- -
- 100%
- +
— Для этого они и пришли.
Истомин ещё раз посмотрел на список.
— Тогда к вечеру, возможно, придётся разделить их.
Птицын тихо отодвинул к себе чистый лист.
— Новый расход?
— Пока нет, — сказала Василиса.
— Тогда я подожду.
Птицын перестал писать.
— Насколько разделить?
— Пока комнату можно оставить одну, — сказал Истомин.
— Не помогай ему, — сказала Василиса.
Ученики начали приходить раньше назначенного часа.
Первым появился сын приказного, худой шестнадцатилетний мальчик по имени Семён. Он остановился у двери, поклонился всем сразу и долго не решался сесть, пока Анна не показала ему место. За ним пришли двое братьев из ремесленной семьи, хотя учеником был только старший: младшего мать послала проводить и, судя по его лицу, строго велела убедиться, что брата действительно оставили учиться, а не забрали неизвестно куда.
Марфа обнаружила мальчишку в коридоре спустя десять минут.
— Ты зачем здесь?
— Мама сказала посмотреть.
— Посмотрел?
Мальчик ещё раз заглянул в комнату.
— Сидит.
— Тогда иди домой и доложи.
Он послушно ушёл. Марфа вошла в комнату.
— Проверку прошли.
Василиса, помогавшая Анне разложить бумагу, едва удержала серьёзное лицо.
Федосья появилась почти последней. Остановилась на пороге, увидела уже сидевших учеников и сразу схватилась за завязки передника, которого на ней сегодня не было. Пальцы несколько секунд искали привычный край ткани, потом она убрала руки за спину.
— Иди сюда, — позвала Марфа. — Пока место не заняли.
Федосья села рядом с девочкой из семьи служилого человека. Та была младше, лет четырнадцати, и держала перед собой перо с таким вниманием, будто ей доверили хирургический инструмент.
— Его пока можно положить, — сказала Анна.
Девочка осторожно положила перо на стол.
Оно тут же покатилось. Федосья поймала его у самого края.
— Спасибо.
— Не за что.
К назначенному часу все девять были на месте. Василиса обвела взглядом столы. Почти взрослый парень с руками плотника сидел рядом с двумя девочками, которые старались занимать как можно меньше места; худой Семён уже разглядывал приготовленный лист, мальчишка с обкусанными ногтями прятал руки под столом. Остальные переглядывались, изучали книги, стены, друг друга и дверь, через которую ещё совсем недавно каждый входил отдельно.
Истомин встал перед ними.
— Начнём с простого.
Птицын, стоявший возле двери, тихо сказал Василисе:
— Обычно после этих слов становится сложно.
Она толкнула его локтем. Истомин взял первый лист.
— Кто умеет читать?
Поднялись четыре руки. Потом пятая, неуверенно.
— Хорошо. Кто умеет писать?
Рук осталось три.
— Считать?
Теперь поднялись почти все. Марфа хмыкнула.
— Деньги считать умеют.
Истомин посмотрел на неё.
— Это уже начало.
Первым он вызвал Семёна.
Мальчик прочёл предложенный отрывок быстро, почти без ошибок. Истомин остановил его на середине.
— Что прочёл?
Семён замолчал.
— Повтори своими словами.
Он нахмурился и снова посмотрел на текст.
— Своими.
Мальчик начал сначала, сбился, покраснел.
Марфа, стоявшая возле окна, тихо сказала:
— Вот тебе и самый грамотный.
Истомин услышал, но не отреагировал. Он задал Семёну два вопроса, попросил найти нужную строку и отпустил на место.
Следующей была Федосья.
Она подошла к столу медленнее, чем обычно подходила к больным.
Истомин положил перед ней лист.
— Что здесь?
Она наклонилась почти вплотную.
— Буквы.
— Какие знаешь?
Федосья назвала несколько. Ошиблась на четвёртой.
Исправилась. Пятую не знала.
Позади кто-то шевельнулся на скамье, и Василиса увидела, как Федосья сильнее сжала край юбки.
Истомин перевернул лист.
— Ладно. Сколько здесь кружков?
Он поставил на бумаге несколько небольших отметок.
Федосья посчитала быстро.
— Семь.
— Если два убрать?
— Пять.
— Если добавить ещё три?
— Восемь.
— Хорошо.
Он подвинул к ней маленькую дощечку.
— Нарисуй мне восемь.
Федосья взяла мел и быстро нарисовала восемь ровных кружков.
— Теперь три зачеркни.
Она зачеркнула.
— Сколько осталось?
— Пять.
Истомин кивнул.
— Садись.
Федосья вернулась на место, всё ещё сжимая мел в руке.
— Мел, — шепнула соседка.
Федосья посмотрела на пальцы, быстро встала и отнесла его обратно.
Василиса поймала взгляд Марфы.
Та ничего не сказала, только чуть повела подбородком в сторону Федосьи.
Истомин дошёл до последнего ученика только к полудню.
К этому времени выяснилось, что девочка из семьи служилого человека медленно читает, зато запоминает почти всё услышанное; старший сын ремесленника знает буквы хуже младших, но умеет измерять доску, рассчитывать, сколько материала понадобится, и не может объяснить, откуда получает правильный ответ.
— Я просто вижу, — сказал он, когда Истомин спросил в третий раз.
— Что видишь?
Мальчик замялся.
— Ну… сколько.
Птицын оживился.
— Это полезное умение.
Василиса повернулась к нему.
— Даже не думай забирать ученика в свои книги.
— Я только смотрю.
— Ты на здания тоже только смотришь.
— И очень внимательно.
К обеду Истомин разделил бумаги на три стопки.
В первой лежали имена тех, кто уже мог читать и писать. Во второй — тех, кто знал буквы, но с трудом складывал слова. В третьей осталось двое.
Федосья была среди них.
Она сидела тихо, глядя на сложенные перед Истоминым листы. За всё утро несколько раз улыбнулась соседке, один раз ответила Марфе и дважды помогла собрать упавшие перья, но теперь её пальцы снова нашли край юбки.
Василиса подошла ближе.
— Я хуже всех?
— В чтении — почти.
Федосья сглотнула.
— Понятно.
— А считать ты сегодня могла лучше нескольких человек из первой стопки.
Федосья посмотрела на неё.
— Но это же не грамота.
— Не грамота.
Из коридора как раз донёсся голос Птицына, выяснявшего, почему на девять учеников принесли семь деревянных ложек. Через минуту туда вышла Анна, ещё через две Марфа громко сообщила, что можно есть и руками, но только если Иван лично вымоет каждому руки.
Федосья прыснула.
— Иди, — сказала Василиса. — Пока они не начали считать ложки по второму кругу.
После еды первой начала сдавать комната. Девять человек освоились, перестали сидеть неподвижно, и теснота сразу стала заметнее. Перья падали, скамьи скрипели, кто-то просил повторить, кто-то отвечал раньше, чем Истомин успевал закончить вопрос. Самый младший дважды ходил пить воду, а в третий раз Марфа поймала его в коридоре возле лечебных комнат.
— Заблудился?
— Нет.
— Тогда зачем сюда пришёл?
Мальчик посмотрел за её плечо. Оттуда доносился плач ребёнка.
— Просто посмотреть.
Марфа заслонила проход.
— Смотреть будешь, когда скажут.
— А там что?
— Работа.
— А мы разве не для этого учимся?
Марфа несколько секунд смотрела на него, потом кивнула в сторону комнаты.
— Вот выучишься — спросишь ещё раз.
Он ушёл обратно.
Через полчаса в комнату вошла Анна и тихо позвала Марфу. Та вышла почти сразу, а через несколько минут вернулась уже с другим лицом.
— Федосья.
Девушка вздрогнула.
— Да?
— Иди со мной.
Истомин поднял голову.
— Урок ещё не закончен.
— Тогда зачем вы её забираете?
Марфа остановилась.
— В соседней комнате женщина с ожогом. Не тяжёлым. Мне нужны ещё две руки, чтобы держать ткань, пока промываю.
Истомин посмотрел на Федосью.
— Она сегодня должна учиться читать.
— А завтра?
— Тоже.
— Хорошо. Значит, сегодня на четверть часа научится держать ткань.
Василиса ждала, что он возразит. Истомин помолчал, потом убрал руку с книги.
— Четверть часа.
— Если она будет медленная — двадцать минут.
Федосья уже встала. В дверях Марфа обернулась.
— И руки вымой.
— Я знаю.
— Вот и проверим.
Они ушли. Истомин посмотрел им вслед, потом перевёл взгляд на Василису.
— Значит, у вас ученики будут то за книгой, то возле больных.
— Для этого их и учим.
Он вздохнул и подозвал следующего ученика.
Федосья вернулась через четверть часа с небольшим. Василиса мельком посмотрела на часы у стены, потом на Марфу.
Та заметила.
— Я тоже умею считать.
Федосья села на место. Щёки у неё порозовели, на рукаве осталось маленькое влажное пятно, зато край юбки она больше не теребила.
Истомин подвинул к ней лист.
— Где остановились?
Федосья показала букву.
— Эта.
— Как называется?
Она нахмурилась и некоторое время молчала, потом ответила правильно.
Истомин кивнул и перешёл к следующей.
Когда последний ученик ушёл, непривычной показалась уже сама тишина.
На столах остались крошки, обломок мела, две кляксы и перо без кончика. Птицын сразу обнаружил ещё одну неприятность: одна из новых скамей оказалась слишком высокой для младшей девочки, и та весь день сидела, едва касаясь пола носками.
— Завтра укоротим ножки, — сказал он.
— У скамьи? — уточнила Василиса.
Иван посмотрел на неё.
— У скамьи, — уточнил Иван, уже осматривая ножки.
Анна собирала листы по стопкам. Возле каждого имени появились новые пометки, теперь уже рукой Истомина.
Он сидел у окна, перечитывая свои записи.
— Ну? — спросила Василиса.
— Вы действительно хотите знать?
— Нет, я целый день ждала, чтобы вечером не спросить.
Он улыбнулся.
— Хорошо. Они очень разные.
— Это я уже заметила.
— Значит, одним уроком на всех не обойдёмся. Тех, кто читает, надо двигать дальше. Тем, кто знает буквы, давать другое. Двоих учить с самого начала. Счёт тоже придётся разделять.
Истомин продолжил:
— Но я не смогу быть здесь ежедневно.
Этого Василиса ожидала.
— Алексей.
— Алексей, другие занятия, книги. Я могу первые занятия вести сам, посмотреть, как пойдёт, помочь выбрать человека. Иногда приходить проверять.
— Мне нужен тот, кто сможет остаться.
— Нужен.
Анна завязала стопку бумаг тесёмкой.
— И тот, кто не будет считать позором учить дочь прачки рядом с сыном приказного.
Истомин посмотрел на неё.
— Таких будет меньше.
— Значит, искать будем дольше, — сказала Василиса.
Птицын выпрямился.
— А платить?
Она закрыла глаза.
— Иван.
— Это важный вопрос.
Истомин засмеялся.
— Я начинаю понимать, почему вы держите его рядом.
— Я тоже иногда начинаю.
Птицын совершенно серьёзно поправил рукав.
— Приятно быть полезным.
Анна протянула ему лист.
— Тогда посчитайте ещё чернила.
— Почему?
Она показала на столы.
Две кляксы успели расползтись по бумаге, третья красовалась на рукаве Семёна, а возле дальней скамьи чернильница стояла опасно близко к краю.
Птицын посмотрел на всё это, взял перо и молча добавил строку в расходы.
Василиса подошла к третьей стопке, где лежали листы Федосьи и ещё одного мальчика. На верхнем листе Истомин оставил несколько крупных букв. Рядом Федосья пыталась повторить их сама: первая получилась кривой, следующая легла почти на бок, третья была уже гораздо ровнее.
В углу листа осталось небольшое влажное пятно от её пальцев после лечебной комнаты.
Василиса провела рукой над бумагой, не касаясь её, потом вернула лист в стопку.
— Завтра во сколько? — спросила Анна.
Истомин закрыл книгу.
— В тот же час.
Птицын посмотрел на испорченное перо, кляксы и скамью.
— Я приду раньше.
— Зачем? — спросила Василиса.
Он поднял оставленную работниками пилу.
— Чтобы никто больше не учился, не доставая ногами до пола.
ГЛАВА ПЯТАЯ. Тот, кто останется
На следующий день Птицын действительно пришёл раньше всех. Скамья уже стояла у стены, и девочка, ради которой укоротили ножки, теперь могла поставить ноги на пол.
Василиса успела только проверить, не качается ли она, когда в дверях появился Истомин. Сегодня он пришёл один.
— Доброе утро.
Птицын первым посмотрел ему за плечо.
— Где учитель?
Истомин снял шубу.
— Придёт через час.
— Хорошо.
— Вы уже считаете ему жалованье?
— Пока хочу увидеть человека.
Истомин усмехнулся.
— Разумно.
Первым из учеников снова пришёл Семён. На этот раз он не остановился у двери, а сразу направился к вчерашнему месту, положил на стол небольшой свёрток и только потом поклонился.
Анна Гавриловна вошла следом и заметила его первой.
— Что принёс?
Семён развернул ткань. Внутри лежали три пера.
— Отец дал. Сказал, если тут много ломают, пригодятся.
Птицын поднял голову.
— Пригодятся.
Анна взяла одно перо, проверила кончик ногтем.
— Оставляй все.
Семён кивнул и убрал ткань в карман.
Следом появилась девочка, которой вчера укорачивали скамью. Она остановилась возле неё, посмотрела на сиденье, потом на Птицына.
— Это мне?
— Всем.
Девочка села и поставила ноги на пол. Несколько раз пошевелила носками сапог, словно проверяя, не исчезнет ли пол снова.
— Теперь достаю.
Иван продолжал писать.
— Вижу.
Она ещё немного посидела, потом тихо сказала:
— Спасибо.
Перо Птицына остановилось.
— Пожалуйста.
Анна, раскладывавшая книги у окна, ничего не сказала.
К началу занятия собрались все девять. Федосья пришла с мокрыми от снега концами платка, долго развязывала узел под подбородком, потом поставила возле ног небольшой мешочек.
Соседка заглянула.
— Что там?
— Хлеб.
— Нам же дают.
Федосья пожала плечами.
— Мама сказала, пусть будет.
Она затянула мешочек и задвинула его под скамью.
Истомин открыл книгу.
— Начинаем.
Сегодня ученики уже знали свои места, поэтому первые минуты прошли заметно громче вчерашних. Семён показывал соседу, как точить перо, один из мальчиков принёс такое толстое, что с трудом удерживал его пальцами, а Федосья шёпотом повторяла девочке рядом вчерашнюю букву.
Марфа услышала.
— Как называется?
Федосья посмотрела на знак.
— Сейчас вспомню.
— Вспоминай.
Истомин поднял глаза.
— Марфа Митрофановна.
— Что?
— Я сегодня веду урок.
— Ведите.
Она спокойно прошла дальше. Федосья спрятала улыбку.
Человек, которого Истомин привёл на место постоянного учителя, появился, когда Семён читал вслух второй отрывок.
Это был сухощавый мужчина лет сорока, в добротном тёмном кафтане, с аккуратной бородой и руками человека, который гораздо чаще держал книгу, чем инструмент. Он остановился у двери, снял шапку и некоторое время слушал, не перебивая.
Истомин заметил его первым.
— Гаврила Никифорович.
Мужчина поклонился Василисе.
— Государыня.
— Проходите.
Он вошёл, положил шапку на свободный край стола и снова повернулся к Семёну.
Тот сразу сбился.
— Продолжай, — сказал Истомин.
Семён продолжил, но теперь читал осторожнее и хуже, чем минуту назад.
Гаврила Никифорович дождался конца отрывка и только потом посмотрел на остальных учеников. На двух девицах его взгляд задержался немного дольше.
Истомин дал Семёну сесть.
— Вот примерно так.
— Подготовка разная, — сказал гость.
— Очень.
— Давно учатся?
— Второй день, — ответил Птицын.
Гаврила Никифорович посмотрел на него, потом снова на учеников.
Василиса указала на свободный стул.
— Садитесь. Нам нужен человек, который сможет вести занятия каждый день.
Мужчина сел, оставив шапку на столе.
— Карион говорил.
— И что думаете?
— Грамоте обучить можно. Письму тоже.
— Хорошо.
Он ещё раз посмотрел на сидевших за столами.
— Только дальше придётся разделять.
— Почему?
— У мальчиков одно дело, у девиц другое.
Марфа у дальней стены перестала складывать полотенце.
Василиса заметила это, но не повернулась.
— Какое дело у Федосьи?
Гаврила Никифорович посмотрел на девушку.
— У этой?
— Да.
— По дому помогать. При больных женщинах, если вы их для того собираете.
— Вчера она была при больной женщине.
Федосья медленно опустила руки на колени.
— А сегодня сидит здесь, потому что не умеет читать.
Мужчина немного помолчал.
— Государыня, я не говорю, что грамота девицам не нужна.
— Я слышу.
— Но дальше каждому полезнее учиться по своему положению.
Василиса посмотрела на Семёна, потом на старшего сына ремесленника.
— Один сын приказного, другой ремесленник. Их тоже будете учить разному?
Гаврила Никифорович поджал губы.
— По нужде. И по умению.
— Вот с умения и начнём.
Гаврила Никифорович положил ладонь на шапку.
— Боюсь, я не тот человек, которого вы ищете.
Истомин кивнул.
— Похоже, что так.
Мужчина поднялся.
— Прошу простить, государыня.
— Не за что. Вы сразу сказали, как будете учить.
Он поклонился, забрал шапку и вышел.
Дверь закрылась. Марфа положила полотенце на полку.
— И хорошо.
Василиса повернулась к ней.
— Что хорошо?
— Что сразу выяснилось.
Птицын посмотрел на дверь, потом на свой чистый лист.
— Учителя по-прежнему нет.
— Спасибо, Иван.
— Я только уточнил.
Федосья всё ещё смотрела на дверь.
Истомин подошёл к её столу и постучал пальцем возле строки.
— Какая буква?
Она опустила глаза.
— Эта?
— Эта.
Федосья назвала её правильно.
— Следующая.
Занятие продолжилось.
После обеда Истомин ушёл к Алексею, пообещав вернуться на следующий день. Постоянного учителя по-прежнему не было.
— Я могу один вечер и одно утро, — сказала Анна.
Птицын посмотрел на неё.
— Утром у вас выдача полотна.
— Передам дежурной.
— Тогда записываю.
— Ещё нужен кто-то на письмо и счёт, — сказала Василиса.
Анна ответила сразу:
— Роман Хлебников.
Птицын поднял голову.
— Может подойти.
— Позовём.
Роман Хлебников пришёл через час и остановился у двери так, будто не был уверен, что имеет право пройти дальше без нового приглашения.
В одной руке он держал шапку, в другой — несколько листов, которые, судя по всему, захватил с собой прямо из приказа. Худощавый, аккуратный, он и сейчас умудрялся занимать возле косяка гораздо меньше места, чем позволяла дверь.
— Государыня.
— Роман, проходи.
Он сделал несколько шагов и сразу заметил учеников.
— Мне сказали, вы звали.
— Ты когда-нибудь кого-нибудь учил?
Роман моргнул.
— Чему?
— Читать.
— Нет.
— Писать?
— Показывал младшим.
— Считать?
Он посмотрел на Птицына.
— Я ошибся где-то в книгах?
Иван нахмурился.
— Нет.
Роман заметно расслабился, хотя и не совсем.
— Тогда зачем я здесь?
Василиса показала на столы.
— Нам нужен человек, который поможет с письмом и счётом. Пока Истомин не найдёт постоянного учителя.
Роман снова посмотрел на учеников.
— Я не учитель.
— Поэтому сначала попробуешь.
Анна подошла со списком.
— Вот эти трое уже читают. С письмом хуже.
Роман взял лист двумя руками.
— А что с ними делать?
— Для начала посмотри, как пишут.
Он ещё несколько секунд стоял, потом осторожно сел на свободное место.
Перед ним оказался Семён. Тот выпрямился.
— Напиши своё имя, — сказал Роман.
Семён взял перо и написал. Роман наклонился ближе.
— Ещё раз.
— Зачем?
— Эта буква выше остальных.
— Она у меня всегда такая.
— Тогда её всегда стоило бы исправлять.
Семён нахмурился.
— У отца так же.
Роман помедлил.
— Тогда отцу тоже стоило бы исправить.
Птицын кашлянул и отвернулся к окну.
Роман поднял на него глаза, явно не понимая причины.
— Что?
— Ничего.
Он снова занялся Семёном.
Следующие полчаса прошли неожиданно спокойно. Роман говорил негромко и почти не отходил от стола. Показывал, где слабее нажимать на перо, как оставлять расстояние между словами, почему числа удобнее писать одно под другим.
Когда девочка из семьи служилого человека уронила каплю чернил на лист, она сразу накрыла её ладонью.
— Не надо, — сказал Роман.
Она отдёрнула руку. Он протянул кусок ткани.
— Промокни. Не три.
Девочка осторожно прижала ткань к пятну.
— Так?
— Да.
Клякса осталась, но больше не расползалась.
— Бумагу выбрасывать?
Роман посмотрел на лист.
— Зачем?
— Испортила.
— Здесь ещё половина чистая.
Она кивнула и продолжила писать рядом с пятном.
Птицын, стоявший у окна, на секунду встретился взглядом с Василисой и снова посмотрел на учеников.
Когда занятие закончилось, Роман сразу начал собирать принесённые бумаги.
— Сможешь приходить? — спросила Василиса.
Он замер.
— Каждый день — нет.
— Сколько?
Роман перебрал в уме дни.
— Два утра точно. Иногда вечером, если в приказе отпустят.
Птицын посмотрел в своё расписание.
— Два утра можно поставить сразу.
— Хорошо.
Роман всё ещё выглядел немного ошеломлённым тем, что разговор закончился так быстро.
— Значит… приходить?
— Приходить, — сказала Василиса.
Он кивнул. Анна положила рядом с Птицыным свой лист.
— У меня один вечер и одно утро.
— Записал.
— Покажите.
Птицын подвинул расписание.
Она пробежала глазами строки и вернулась к ученикам. К вечеру комната снова опустела.
На столах осталось меньше клякс, зато кто-то забыл кусок хлеба возле чернильницы, и Анна сразу переставила его на подоконник.
Федосья задержалась дольше остальных. Мать велела ей вернуться до темноты, но она никак не могла закончить строку, которую Роман просил переписать ещё раз.
— Федосья, — позвала Анна. — Домой.
— Сейчас.
— Ты это уже говорила.
— Я почти.
Она вывела последнюю букву, посмотрела на неё, сморщилась и потянулась за новым листом.
Роман, уже надевший кафтан, подошёл к столу.
— Оставь.
— Кривая.
— Завтра сделаешь лучше.
— А если нет?
— Тогда послезавтра.
Федосья подняла на него глаза.
— А если и послезавтра нет?
Роман немного подумал.
— Тогда я буду очень несчастным человеком.
Она засмеялась.
— Иди домой.
Федосья убрала лист в стопку, завязала платок и направилась к двери. Уже на пороге вспомнила про мешочек, вернулась за ним и снова выбежала в коридор.
Через мгновение дверь приоткрылась.
— До завтра!
— До завтра, — отозвалась Анна.
На этот раз дверь закрылась окончательно.
Птицын сидел у края стола и переписывал расписание набело. Напротив имени Анны стояли утро и вечер, возле Романа — два утра, рядом с Истоминым — дни, когда он мог приходить после занятий Алексея.
Внизу оставалась одна незаполненная строка.
— Это что? — спросила Василиса.
— Постоянный учитель.
— Которого у нас нет.
— Поэтому строка пустая.
Роман, застёгивавший кафтан, посмотрел через плечо.
— А я тогда кто?
Птицын обмакнул перо в чернила.
— Временный расход.
Роман несколько секунд смотрел на него.
— Я всё-таки не учитель.
Анна протянула ему забытый лист.
— Завтра утром объясните это Семёну.
Он взял бумагу и, спрятав её вместе с остальными, ушёл.
Анна собрала книги, надела перчатки и уже собиралась следом, когда Птицын поднял голову.
— Анна Гавриловна.
Она обернулась.
— Завтра раньше не приходите.
— Почему?
— Выдачу полотна утром возьму на себя.
Анна сняла одну перчатку.
— Вы не знаете, кому сколько выдавать.
— У меня есть ваша книга.
— Там не всё записано.
Птицын молча подвинул к ней чистый лист.
Анна посмотрела на него, потом сняла вторую перчатку и вернулась к столу.
— Хорошо. Тогда сначала запишите: для перевязочной чистое полотно лежит отдельно. Его нельзя считать вместе с тем, что идёт в обычные комнаты.
Птицын взял перо.
— Сколько?
— Я как раз пытаюсь объяснить, что не всегда одинаково.
Через минуту они уже спорили о том, можно ли заранее рассчитать недельный расход ткани, если число больных каждую неделю меняется.
Василиса забрала с края стола забытый мел, положила его рядом с чернильницами и вышла, оставив их разбираться с полотном.