"Царица, которой не было. По эту сторону стены"

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. Первый набор

Птицын пришёл утром, когда Василиса ещё не успела допить чай, а Капитошка уже стащил с низкой скамьи одну перчатку и устроился с ней под столом.

Перчатку щенок пока не грыз. Он лежал, прижав её передними лапами к полу, и следил за каждым, кто приближался, с таким выражением, будто вещь досталась ему по праву наследования.

— Отдай, — сказала Василиса, наклоняясь.

Капитошка сильнее прижал добычу.

— Это моя.

Хвост стукнул по полу.

— Значит, слышишь.

Щенок отвернул голову.

Аксинья Тимофеевна, убиравшая со стола блюдце с остатками мёда, посмотрела сначала на собаку, потом на Василису.

— Вчера вы говорили, что он умный.

— Умный.

— Тогда он вас прекрасно понял.

— Спасибо, Аксинья.

— Всегда пожалуйста.

Дверь открылась, и Иван Птицын вошёл с пачкой бумаг под мышкой. Увидел Василису, пытавшуюся отобрать у щенка перчатку, Капитошку с добычей и Аксинью, спокойно собиравшую посуду, однако ни один мускул на его лице не дрогнул.

— Доброе утро.

Василиса выпрямилась.

— Ты можешь хотя бы сделать вид, что удивлён?

Птицын оглядел щенка под столом и отобранную перчатку.

— После последних дней это было бы неубедительно.

Аксинья отвернулась к буфету. По плечам было видно, что она смеётся.

Птицын положил бумаги на свободный край стола. Сверху лежал совершенно чистый лист.

Василиса кивнула на чистый лист.

— Уже?

— Это начало расходов, — пояснил Птицын.

Она всё-таки отобрала у Капитошки перчатку и положила её на подоконник.

— Мы вчера получили разрешение на пятнадцать учеников.

— Я помню.

— У нас ещё нет пятнадцати учеников.

— Я и это помню.

Птицын сел, достал перо и подвинул чистый лист ближе.

— Начну с помещения, — сказал Птицын. — Потом свечи, бумага, еда, дрова на зиму. Если кто останется ночевать, девиц и парней придётся разместить отдельно.

Василиса подождала, пока он закончит перечислять, и только тогда спросила, сколько всё это обойдётся.

— Пока не знаю. Потому и записываю.

Птицын невозмутимо обмакнул перо в чернила.

— Зато потом никто не спросит, почему пятнадцать человек вдруг начали есть.

— Они и без твоей книги будут есть.

— Именно это меня и беспокоит.

Капитошка выбрался из-под стола, обнюхал сапог Птицына и, не найдя в нём ничего интересного, отправился к двери.

Василиса ещё раз посмотрела на чистый лист перед Иваном.

— Хорошо. Считай.

Птицын кивнул и написал первую строку.

— Помещение.

— Только не покупай ничего.

Перо остановилось.

— Я никогда ничего не покупаю без распоряжения.

— Ты начинаешь смотреть на здания так, будто уже считаешь их окна.

— Окна тоже стоят денег зимой.

К полудню стол в одной из комнат службы помощи перестал быть похожим на место, где недавно раскладывали перевязочный материал. Анна Гавриловна принесла свою книгу, Марфа — сложенный вчетверо лист, исписанный крупным неровным почерком, Птицын устроился с краю с расчётами, а Василисе досталось место между ними.

За дверью кто-то просил горячей воды. По коридору дважды пробежала помощница с тазом. От соседней комнаты тянуло уксусом и свежим хлебом: кто-то из женщин успел перекусить и оставил на подоконнике половину каравая, завёрнутую в ткань.

Анна положила перед Василисой свой список.

— Эти уже приходили к нам или помогали при больных. Я отметила тех, кого имеет смысл позвать в первую очередь.

Строки шли ровно, одна под другой. Возраст, откуда человек, умеет ли читать, считать, кто рекомендовал. Возле некоторых имён стояли дополнительные пометки: «Запоминает быстро», «Хорошо слушает», «Не теряется при крови».

— Последнее Марфа диктовала? — спросила Василиса.

— Нет.

Марфа, перебиравшая чистые полотняные полосы, подняла голову.

— Я бы написала проще.

Василиса протянула руку.

— Дай посмотреть твой.

Марфа отдала сложенный лист.

Её список действительно был проще. Возле одного имени стояло: «руки хорошие». Возле другого: «бестолковый, но старается». У третьего: «слишком умный».

Василиса перечитала последнее ещё раз.

— Слишком умный?

— На словах. Вчера учил меня повязку класть.

Анна тихо фыркнула.

— Ему четырнадцать, — добавила Марфа. — Может, у него были новые сведения.

Марфа посмотрела на Василису так, что та сразу подняла ладони.

— Всё, молчу.

— Я его не вычеркнула, — сказала Марфа, снова берясь за полотно. — У такого хоть язык работает. Иногда это полезно.

— А иногда?

— Иногда мешает ушам.

Анна спрятала улыбку в чашке. Василиса провела пальцем по Марфиным записям.

— Этого почему зачеркнула?

— Боится.

— Крови?

— Нет. Ошибиться.

Марфа отложила полосу в стопку и взяла следующую.

— Вчера три раза переспросил, можно ли трогать больному плечо, хотя я ему сама велела. Такой, может, и хороший человек, только пока он решается, больной успеет состариться.

— Можно научить увереннее работать.

— Можно.

Марфа пожала плечами.

— Потому и не рву лист. Через месяц ещё посмотрю.

Василиса ничего не ответила. Переложила Марфин лист ближе к книге Анны и начала сверять имена.

К вечеру выяснилось, что выбрать пятнадцать человек из готового списка было бы гораздо проще, чем найти пятнадцать семей, готовых отпустить детей учиться.

— Можно написать объявление, — сказала Василиса. — В приказах, на площади, в слободах.

Птицын отложил перо.

— И кто придёт?

— Те, кто хочет учиться.

Анна закрыла чернильницу.

— Если написать, что государыня набирает учеников, придут прежде всего те, кто и так уверен, что имеет право прийти.

— А остальные?

— Могут решить, что их это не касается.

Василиса нахмурилась.

— Но мы как раз хотим иначе.

— Мы хотим, — сказал Птицын. — Они пока об этом не знают.

Василиса снова просмотрела список Марфы, потом книгу Анны и взяла отдельный лист. Первой написала Федосью.

На следующий день Василиса впервые пожалела, что решила ехать сама.

Не успела карета остановиться у небольшого двора в Замоскворечье, как возле соседнего дома появился мальчишка, потом старуха в платке, а ещё через минуту за занавеской в окне напротив явно стояли уже двое.

Аксинья, сидевшая напротив, тоже заметила.

— К вечеру будут знать пол-Москвы.

— Что именно?

— Что государыня приехала к прачке.

— Очень важная государственная новость.

— Вы смеётесь, а завтра к ней придут спрашивать, зачем.

Василиса посмотрела на дом Федосьи.

— Значит, пусть говорит правду.

— Это обычно только усиливает интерес.

Во дворе стояла длинная деревянная кадка. На натянутой верёвке сушилось бельё, хотя мороз уже прихватил края ткани, и простыни висели жёсткие, будто их вырезали из белёсой доски.

Мать Федосьи появилась на пороге, вытирая мокрые руки о передник. Увидев карету, она сначала остановилась, потом зачем-то снова вытерла руки, хотя суше от этого они явно не становились.

— Государыня…

— Не пугайтесь. Я к Федосье.

Женщина быстро оглянулась через плечо.

— Она дома. Сегодня позже к Марфе идти велено.

Василиса вошла следом.

В доме было теснее, чем в лечебных комнатах, но гораздо теплее. Возле печи стояла корзина с влажным бельём. На лавке лежало уже сложенное — рубахи, полотенца, несколько больших простыней. На стене возле двери висел старый мужской пояс. Кожа высохла и растрескалась возле пряжки; судя по слою пыли на верхнем краю, его давно никто не снимал.

Федосья вышла из соседней комнаты, вытирая ладони о юбку.

В лечебных комнатах она двигалась быстрее и держалась увереннее. Здесь сначала посмотрела на мать и лишь после этого подошла к Василисе.

— Государыня.

— Марфа сказала, ты по-прежнему хочешь учиться.

У Федосьи сразу изменилось лицо.

— Хочу.

Мать у печи переставила тяжёлый таз на пол. Вода плеснула о стенку.

— А сколько времени это будет занимать?

— Вначале несколько часов в день. Пока грамота и счёт.

— Каждый день?

— Скорее всего.

Женщина провела ладонями по переднику и посмотрела на корзину.

Федосья сразу повернулась к ней.

— Мам, я утром всё успею.

— Ты утром и сейчас всё успеваешь.

— Ну и буду.

— Будешь.

Мать наклонилась и стала перебирать лежавшее сверху бельё, хотя оно и без того было сложено.

Василиса проследила за её руками. Полотенца надо было стирать, воду носить, а чужая простыня, за которую заплатят, не могла ждать, пока дочь прачки научится читать.

— Федосья много помогает?

Женщина слегка улыбнулась.

— А кто же ещё?

Потом, словно вспомнив, с кем разговаривает, выпрямилась.

— После мужа мы вдвоём.

Федосья опустилась рядом с корзиной и начала перекладывать бельё на лавку — быстро, привычно, почти не глядя на руки.

— Я могу после занятий.

— Я слышу. Ты всё можешь.

— Ну могу же.

— Можешь.

Василиса присела на край лавки.

— За обучение платить не нужно.

Мать качнула головой.

— Я не про деньги.

— Я понимаю.

Женщина взяла очередную рубаху, посмотрела на неё и снова положила.

— Марфа говорит, руки у неё хорошие.

— Очень хорошие.

Федосья покраснела, не поднимая головы.

— И голова, — добавила Василиса.

— Голова у неё с детства неспокойная.

— Мам.

— Что?

Мать наконец улыбнулась.

— Ты в восемь лет разобрала отцову ловушку для мышей, потому что хотела посмотреть, как она устроена.

Федосья перестала складывать бельё.

— Я потом собрала.

— Собрала.

— И она работала.

— Только мышь после этого ловила через раз.

Федосья открыла рот, потом тоже засмеялась.

— Значит, любопытная, — сказала Василиса.

— Очень.

Мать задержала на дочери взгляд.

— Если пойдёт, что потом?

— Если справится, будет учиться дальше. При службе помощи.

— А потом работать?

— Да.

Женщина кивнула и провела большим пальцем по шву на лежащей перед ней рубахе.

— До вечера возвращаться сможет?

— Сможет.

Федосья посмотрела на Василису так быстро, что та едва не улыбнулась.

Мать это заметила.

— Не радуйся раньше времени.

— Я не радуюсь.

— Вижу.

Федосья спрятала улыбку, наклонившись к корзине.

— Иди, — сказала мать.

— Куда?

— Учиться, когда скажут. Куда ещё.

Федосья замерла с простынёй в руках.

— Правда?

— Я два раза повторять не стану.

Она снова занялась бельём, хотя теперь складывала его уже менее ровно.

Василиса сделала вид, что не замечает.

После Федосьи всё пошло совсем не так легко.

Отец мальчика из семьи дворцового служителя выслушал объяснение до конца, несколько раз переспросил, кто именно будет учить, и, услышав, что первый наставник ещё не выбран окончательно, покачал головой.

— Будет кому за учение отвечать — тогда и поговорим.

Он говорил вежливо, даже извинился за отказ, но сына не отдал.

В семье ремесленника спор длился почти час. Отец был готов, мать сомневалась, а сам мальчик всё время смотрел на дверь мастерской и наконец признался, что ему нравится работать с деревом гораздо больше, чем сидеть над буквами.

Марфа, услышав об этом вечером, пожала плечами.

— И хорошо.

— Хорошо?

— Зачем мне ученик, который через неделю будет смотреть на дверь?

— Может, втянулся бы.

Марфа затянула узел на мешке с чистым полотном.

— Может. А может, и нет. Пусть лучше дерево портит, чем людей.

На третий день отказалась мать девочки из стрелецкой семьи. Дочь читала лучше половины кандидатов, считала быстро и сама просилась на обучение, но дома было пятеро младших детей.

Василиса вышла от них, долго застёгивала перчатку, потом расстегнула и застегнула снова.

Аксинья ждала у кареты.

— Что?

— Ничего.

— Значит, отказали.

Василиса посмотрела на неё.

— Ты откуда знаешь?

— Когда соглашаются, вы выходите быстрее.

Она поправила на плечах шаль.

— Поехали?

Василиса ещё раз посмотрела на дом.

— Поехали.

К концу недели в книге Анны Гавриловны стояло девять имён. Василиса знала число наизусть, но всё равно медленно прошла пальцем по строкам.

Федосья была третьей. Напротив её имени Анна аккуратно написала: «грамоты почти не знает, счёт слабый, способности к делу хорошие». Ниже стояли сын приказного, который читал лучше остальных, стрелецкий мальчишка с плохим почерком и удивительно хорошей памятью, двое детей ремесленников, девочка из семьи служилого человека и ещё трое.

Птицын вошёл, когда Василиса дошла до конца страницы.

— Не прибавились?

— Девять. И ни одного сверх того, — сказала Василиса, не поднимая головы от списка.

— Я серьёзно.

Он пододвинул к себе книгу.

— Девять.

— Я умею считать.

— Хорошо.

Василиса подняла голову.

— Что хорошо?

— Что умеете.

— Иван.

Птицын позволил себе короткую улыбку и снова посмотрел на записи.

— Кто отказался?

Она перечислила.

Он слушал, иногда задавал один-два вопроса, потом взял свой лист расходов и сделал пометку.

— Что ты записал?

— Что на первое время питание нужно считать на девять.

— А если завтра придут остальные?

— Исправлю.

— Так просто?

— Иногда.

Он отложил перо.

— Вы почему сердитесь?

— Я не сержусь.

Птицын посмотрел на неё поверх книги.

Василиса потёрла переносицу.

— Ладно. Немного.

— Потому что не пятнадцать?

Она кивнула. Иван снова открыл расчёты.

— На девять денег хватит.

— Спасибо. Очень утешил.

— Для начала обычно полезнее иметь девять настоящих учеников, чем пятнадцать придуманных.

Василиса хотела ответить, но в коридоре послышался знакомый голос Петра.

Через несколько секунд дверь открылась.

Капитошка влетел раньше него — каким-то образом опять выбрался из внутренних покоев — и первым делом направился к Птицыновым бумагам.

Иван успел поднять лист.

— Нет.

Щенок сел и посмотрел на него.

Пётр остановился у двери.

— Уже научился читать?

— Пока только расходы портить, — сказал Птицын.

— Значит, к службе готов.

Василиса рассмеялась раньше, чем успела удержаться.

Пётр подошёл к столу и взял список.

— Девять?

— Девять.

Он прочёл имена сверху вниз.

— Остальные почему не пришли?

Василиса подвинула ему стул и начала рассказывать.

Про мальчика, который хотел остаться в мастерской. Про мать пятерых детей. Про дворцового служителя, который хотел сначала увидеть учителя. Про семьи, которым несколько часов детской работы в день были важнее будущей службы.

Пётр слушал, иногда перебивая короткими вопросами.

— Учителя когда найдёшь?

— Ищем.

— Того служителя ещё позови, когда учителя найдёте.

— Я собиралась.

— Сколько девок?

— Три.

Он снова посмотрел на список, потом вернул его ей.

— Начинай с девяти.

— А пятнадцать?

— Доберёшь.

— А если не доберу?

Пётр посмотрел на неё так, будто вопрос был странным.

— Тогда научишь девять.

Капитошка в этот момент всё-таки дотянулся до уголка Птицыновой бумаги.

Иван перехватил лист раньше, чем на нём появились зубы.

— Государыня, — сказал он совершенно серьёзно, — содержание собаки тоже пора внести в расходы.

Пётр фыркнул.

— Запиши на неё.

— На кого?

— На Евдокию.

Василиса посмотрела на мужа.

— Конечно. А сапоги, которые он съест у тебя, тоже на меня?

Пётр опустил взгляд на Капитошку, уже переключившего внимание на его шнурок.

— Это ещё посмотрим.

Птицын бережно убрал расчёты под книгу.

Василиса снова открыла список. Внизу страницы оставалось шесть пустых строк.

Она поднесла перо к первой из них, немного подумала и оставила её чистой.

Потом перевернула страницу и сверху написала дату первого занятия.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ. Первый урок

Первую скамью Птицын забраковал ещё до того, как её успели внести в комнату.

Двое работников замерли в дверях с длинной скамьёй — тяжёлая доска лежала на двух деревянных козлах, — и с одинаковой надеждой посмотрели на Василису. Она уже открыла рот, собираясь спросить, что с ней не так, когда Иван наклонился, провёл ладонью по краю и показал занозу длиной почти с палец.

— Обдерут руки.

— Можно зачистить.

— Можно было зачистить до того, как принести.

Работник с дальнего конца скамьи переступил с ноги на ногу.

— Так мы сейчас.

— Сейчас и зачистите.

— Иван, — сказала Василиса, — они её уже сюда донесли.

— Значит, обратно понесут быстрее. Дорогу знают.

Один из работников тихо вздохнул. Птицын услышал.

— Я тоже хотел бы, чтобы дерево становилось гладким от одного желания.

Василиса отвернулась к окну, чтобы не улыбнуться.

Комната, которую три дня назад выбрали для занятий, всё ещё больше напоминала склад, из которого торопливо вынесли лишнее. У дальней стены оставались два пустых сундука, возле печи лежали связки дров, а место бывшего шкафа выдавал светлый прямоугольник на потемневшей стене. Столы удалось собрать разные: один широкий, тяжёлый, с ящиком, второй уже и заметно ниже. Анна Гавриловна сразу сказала, что за первым можно посадить пятерых, если никто не станет толкаться, Марфа ответила, что толкаться они начнут через четверть часа, и к утру Птицын каким-то образом нашёл ещё один. На подоконнике стояли две чернильницы, перья в глиняном стакане и стопка бумаги, которую Иван уже успел пересчитать дважды.

— Ты уже второй раз пересчитываешь бумагу, — заметила Василиса.

— Потому что она закончится раньше, чем вам кажется.

— Девять учеников за день её не съедят.

— Сегодня — нет, — согласился Птицын.

Анна, раскладывавшая возле окна книги, подняла голову.

— Девять учеников не испишут столько за день.

Птицын посмотрел на стопку.

— Сегодня — нет.

— А завтра?

— Посмотрим, сколько из них переживут сегодня.

Василиса улыбнулась.

— Ты говоришь о первом уроке так, будто мы собираемся отправить их под Азов.

— Под Азовом хотя бы понятно, откуда стрелять будут.

Дверь снова открылась, и на этот раз появился Карион Истомин. За ним шёл мальчик с небольшой стопкой книг, прижатых к груди.

Истомин остановился на пороге, оглядел комнату, столы, Птицына возле бумаги, Анну с книгами и работников, уносивших обратно первую скамью.

— Я рано?

— Нет, — сказала Василиса. — Мы выясняем, может ли школа начаться без заноз.

Истомин проследил взглядом за исчезнувшей скамьёй.

— Желательно.

Он снял верхнюю одежду, отдал её мальчику и подошёл к столу.

С Алексеем Истомин был спокоен и привычно терпелив. Здесь перед ним сидели девять незнакомых людей с разной подготовкой.

Истомин попросил список учеников, быстро прошёл девять имён и задержался на пометках Анны.

— От тринадцати до девятнадцати. Один почти свободно читает, другой едва складывает буквы, а у Федосьи прямо написано: «грамоты не знает».

— Сегодня начнём со всеми вместе, — сказала Василиса. — Дальше скажешь ты.

Он посмотрел на неё.

— Царевича я знаю с детства. Знаю, где он ошибался неделю назад и на какой строке начнёт смотреть в окно. Здесь у меня девять незнакомых людей. Сначала надо понять, что каждый умеет.