ЭдЭм «До последнего вздоха»

— Быть понятым — это роскошь, мистер Баркли, — тихо ответила она, глядя на замерзшую воду. — Особенно когда между людьми лежит пропасть. Мистер Дарси и Элизабет говорили на одном языке, жили в одной стране. А мы…

Она не договорила, но смысл повис в морозном воздухе. «Мы — враги. Мой отец стрелял в таких, как вы».

Эдвард сделал еще один шаг. Теперь он был достаточно близко, чтобы она могла разглядеть золотистые крапинки в его зеленых глазах.

— Пропасти существуют для того, чтобы строить мосты, мисс Эмилия, — возразил он с мягкой настойчивостью. — Или вы считаете, что я не заслуживаю даже попытки? Что я для вас только… — он запнулся, подбирая слово, которое не прозвучало бы слишком резко, — только мундир? Напоминание о прошлом?

Эмилия резко вскинула голову. Его проницательность пугала. Он читал её мысли так же легко, как она читала страницы своего романа.

— Я не сужу людей по мундирам, — солгала она, и голос её дрогнул. — Но я живу в реальном мире. В мире, где у каждого поступка есть цена. Мой отец… он не поймет таких «мостов». Для него война не закончилась.

— А для вас? — перебил Эдвард. Вопрос прозвучал тихо, но требовательно. — Для вас она закончилась, Эмилия? Или вы тоже видите во мне врага, который пришел, чтобы что-то отнять?

Эмилия растерялась. Она хотела сказать «да», хотела спрятаться за привычной ненавистью к оккупантам, которой её учил отец. Но, глядя в его открытое лицо, на котором сейчас не было ни тени той самой английской надменности, она не смогла.

— Я не вижу в вас врага, — призналась она шепотом, и это признание испугало её больше всего. — Я вижу… человека, который зачем-то ищет встречи с тем, кто не может ему ничего дать.

Эдвард улыбнулся — не весело, а как-то грустно и тепло.

— Вы ошибаетесь. Вы уже дали мне больше, чем кто-либо в этом городе за последний месяц.

— Что же? — удивилась она.

— Ощущение, что я живой. — Он запнулся, словно хотел что-то добавить, но не решался. Затем, все же сделав глубокий вдох, тихо произнёс: — Как говорил мистер Дарси: «Мои чувства и желания неизменны…»

Эмилия знала эти строки наизусть. Слова вырвались сами собой, и она подхватила фразу на полуслове. Их голоса — его низкий бархатный и её тихий, но уверенный — слились в единое целое:

— «…но одно ваше слово — и я замолчу навсегда».

Они замерли, глядя друг другу в глаза, поражённые этим внезапным созвучием. Мир вокруг исчез. Остались только они двое и эта фраза, повисшая в морозном воздухе как общее, невысказанное признание.

— Теперь я точно уверен: у вас замечательный вкус, Эмилия, — прошептал Эдвард.

— А вы, мистер Эдвард, — ответила она с улыбкой, — умеете удивлять.

Ветер с озера дунул сильнее. Эмилия поёжилась, плотнее кутаясь в шарф. Холод пробирался под пальто, напоминая, что время их странного, украденного свидания истекает.

Эдвард заметил её дрожь. Его рука дернулась, словно он хотел предложить ей своё пальто или согреть её ладони в своих, но он вовремя остановился. Любое прикосновение сейчас было бы нарушением той хрупкой границы, которую они и так опасно истончили.

— Вы замерзли, — констатировал он с сожалением. — Я эгоист. Держу вас здесь, на ветру, ради собственного удовольствия слышать ваш голос.

— Мне пора, — Эмилия сделала шаг назад. Ноги затекли, а сердце колотилось так сильно, что отдавалось в висках. — Если Зейнеп узнает, что я пропустила лекцию и стою тут…

Эдвард выпрямился. Он стал серьезным.

— Я не спрошу, придете ли вы сюда завтра. Я знаю, что это опасно для вас. Но… если я буду приходить сюда каждый день… есть ли у меня надежда, что однажды эта скамья снова не будет пустой?

Эмилия посмотрела на него. В этом взгляде была мольба и обещание. Она знала правильный ответ: «Нет, никогда». Но губы сами прошептали другое.

— «Большие надежды» — длинная книга, мистер Баркли. Я читаю медленно. Возможно… мне понадобится еще время, чтобы её закончить.

Это было «да». Завуалированное, осторожное, но «да».

Эдвард склонил голову, принимая её условия игры.

— Я буду ждать. Даже если вы будете читать по одной странице в год.

Эмилия развернулась и, прижимая книгу к груди как самое дорогое сокровище, поспешила прочь по заснеженной тропинке. Она не оглядывалась. Она знала: он смотрит ей вслед. И от этого спину жгло, словно огнем.

ГЛАВА 3: Чувства

Неделя сменяла неделю, словно страницы в календаре, который кто-то торопливо перелистывал. Зима неохотно отступала. Снега, еще недавно укрывавшие Стамбул белым саваном, чернели, таяли и стекали ручьями в Босфор, уступая место робкой первой зелени.

Их встречи у озера тоже изменились. Они перестали быть случайностью, превратившись в тайный ритуал, в молчаливое, но взаимное обещание.

Эмилия больше не могла лгать самой себе: каждое утро она просыпалась с одной мыслью — увидеть его. Но вместе с радостью росла и тревога. Направляясь к озеру, она то и дело оглядывалась, чувствуя на спине фантомные взгляды. Ей казалось, что каждый прохожий знает её тайну, что каждый шепот за спиной — это осуждение.

«Дочь генерала Галип-бея и англичанин». Это звучало как приговор.

Она запрещала себе привязываться. Она строила в голове стены, твердила, что это временно, что они из разных миров. Но стоило ей увидеть его фигуру на берегу, стоило Эдварду улыбнуться ей той самой улыбкой, от которой теплело на душе, как все стены рушились в прах.

Они гуляли вдоль кромки воды, обсуждая поэтов, музыку Шопена, спорили о политике и искусстве. Рядом с ним Эмилия чувствовала себя не фарфоровой куклой в золотой клетке, а живым человеком. Её мир, прежде черно-белый, вдруг наполнился красками.

Но возвращаясь домой, в тишину отцовского особняка, она проваливалась в пучину вины.

«Что ты делаешь, Эмилия?» — спрашивала она свое отражение в зеркале. — «Он чужеземец. Оккупант. Сегодня он здесь, а завтра исчезнет, оставив тебе лишь разбитое сердце и позор».

Она держала всё в себе, боясь довериться даже Зейнеп. Но от подруги, которая знала её лучше, чем кто-либо, скрыть перемены было невозможно. Зейнеп видела этот новый блеск в глазах Эмилии, эту странную мягкость в её движениях, эту мечтательную полуулыбку, которая появлялась ниоткуда.

Однажды, не выдержав, Зейнеп спросила прямо:

— Эмилия, у тебя появились тайны от меня?

Тогда Эмилия перевела тему, испугавшись разоблачения. Но сердце требовало выхода. Тайное чувство, запертая в груди, жгла огнем, и держать это в себе становилось невыносимо.

Признание подруге

В один из солнечных весенних дней Эмилия решилась.

Они сидели в её комнате. Теплый свет, струившийся сквозь кружевные занавески, заливал всё вокруг золотом, создавая иллюзию покоя и безопасности. Но внутри Эмилии бушевала буря.

Она нервно теребила в руках батистовый платок, накручивая тонкую ткань на палец так сильно, что побелела кожа. Слова застряли в горле комом.

— Зейнеп… — начала она, и голос её дрогнул. Повисла пауза. Эмилия набрала воздуха в легкие, как перед прыжком в воду. — Я… встречаюсь с одним человеком.

Зейнеп, которая до этого лениво листала газету, замерла. Она прищурилась, внимательно глядя на подругу, и уголки её губ поползли вверх в торжествующей улыбке.

— Ну наконец-то, — выдохнула она. — Я уж думала, ты никогда не скажешь. Я давно заметила, что ты сама не своя. И кто же он? Кто этот счастливчик?

Эмилия опустила глаза, разглядывая узор на ковре, словно это было самое интересное зрелище в мире.

— Это… Эдвард.

Зейнеп нахмурилась, её улыбка погасла.

— Кто? — переспросила она, словно ослышалась.

— Тот иностранец, — прошептала Эмилия едва слышно. — Возле консерватории. Помнишь?

Глаза Зейнеп округлились. Она медленно отложила газету, словно тот вдруг стал тяжелым, и потрясенно качнула головой.

— Тот самый иностранец? — в её голосе звенело неверие. — Аллах всемогущий, Эмилия… Ты в своем уме?

Зейнеп вскочила и прошла по комнате, всплеснув руками.

— Англичанин? Ты понимаешь, что это значит? Ты понимаешь, в какую игру ты ввязалась?

Эмилия кивнула. Взгляд её затуманился слезами, которые она сдерживала из последних сил.

— Я знаю, — тихо ответила она, продолжая терзать несчастный платок. — Я знаю всё, что ты скажешь. Но… помнишь свои слова? Ты сама сказала тогда: «Немного неправильного делает жизнь интереснее».

Зейнеп застыла на полушаге. Она посмотрела на подругу, и гнев в её глазах сменился смесью удивления и веселья. Она закатила глаза, а затем вдруг звонко хохотнула.

— Ох, ну вот! — она подошла и игриво толкнула Эмилию в плечо. — Теперь ты используешь против меня моё же оружие? Нечестно!

Она села рядом, и её лицо стало серьезным, но без прежней жесткости.

— Знаешь… я ведь не совсем это имела в виду, когда говорила про «неправильное», — мягко сказала она.

Они встретились взглядами. В глазах Эмилии горела такая живая, такая яркая искра надежды, какой Зейнеп не видела у неё никогда.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Зейнеп вздохнула, взяла холодные руки подруги в свои.

— Эмилия… послушай меня, — прошептала она с тревогой. — Это не просто «неправильно». Это опасно. Если кто-то узнает… Если узнает твой отец… Ты представляешь последствия? Они могут быть страшными.

Эмилия судорожно выдохнула, словно сбрасывая груз с плеч.

— Знаю. О, Аллах, я знаю, Зейнеп. Если бы кто-то сказал мне несколько месяцев назад, что я буду испытывать чувства к англичанину… я бы рассмеялась ему в лицо. Я бы сказала, что это невозможно, что я скорее умру, чем предам память предков.

Она горько усмехнулась, качая головой.

— Но вот я здесь. Встречаюсь с ним тайно, как воровка. Рискую всем.

Зейнеп слушала, не перебивая, крепче сжимая её ладони.

— Но почему именно он, Эмилия? — тихо спросила Зейнеп, всё ещё пытаясь осознать масштаб происходящего. — Почему ты так рискуешь ради чужака?

Эмилия мечтательно улыбнулась, глядя куда-то сквозь стены, словно снова видела его лицо.

— Потому что рядом с ним я… другая, — выдохнула она. — Или нет, наоборот. Рядом с ним я наконец-то я. С меня спадают все эти маски, вся эта скованность и чопорность, которой нас учили с детства. С ним мне не нужно быть «дочерью генерала», которой все кланяются, но никто не знает. Я могу быть просто собой. Смеяться, спорить, говорить глупости…, и он слушает.

Она повернулась к подруге, и глаза её сияли нежностью.

— Он невероятно милый, Зейнеп. И такой… достойный. В нем есть благородство, которого я так редко встречала. Мы смотрим на мир одними глазами, понимаешь? Каждая его мысль, каждое слово — словно эхо моих собственных чувств.

Эмилия прижала ладони к груди, там, где билось сердце.

— Ты же знаешь, как я жила в книгах. Я всегда искала в них ответы, искала того самого героя, родственную душу, которая поймет меня без лишних объяснений. Я думала, такие мужчины — лишь красивая выдумка писателей, что они существуют только в романах. Но Эдвард… он настоящий. Он словно сошел с этих страниц прямо в мою жизнь. Он мужчина из моей мечты, Зейнеп. Тот самый, кого я искала между строк. И теперь, когда я нашла его… я просто не могу его прогнать.

Зейнеп тяжело вздохнула, и её лицо омрачилось тенью беспокойства.

— Эмилия, это звучит как сказка, правда. Но ты ведь понимаешь… — она запнулась, подбирая слова, чтобы не ранить, но отрезвить. — Ты ведь понимаешь, что у вас может ничего не получиться? Мы живем не в книгах, а в Стамбуле. Если твой отец узнает… он не станет слушать про родственные души. Он просто отрежет всё это. Одним ударом. Запрет тебя дома, увезет, выдаст замуж за первого встречного офицера…

Она пытливо заглянула Эмилии в глаза.

— И скажи мне честно: ты уверена, что он — этот Эдвард — чувствует то же самое? Ты не придумала это? Мужчины, особенно иностранцы, умеют красиво говорить, когда им что-то нужно.

Эмилия покачала головой, и на её губах появилась мягкая, почти грустная улыбка.

— В том-то и дело, Зейнеп. Он не говорит громких слов. И он никогда… слышишь, никогда не позволяет себе ничего лишнего. Мы даже не касаемся друг друга. Между нами, всегда есть это «приличное расстояние».

Она посмотрела на свои руки, словно пытаясь поймать невидимое ощущение.

— Но я чувствую это, Зейнеп. Мне не нужны его прикосновения, чтобы ощущать его тепло. Оно исходит от него даже на расстоянии. Я вижу это в том, как он смотрит на меня — так бережно, словно боится спугнуть. В том, как он своим телом закрывает меня от ветра, не смея подойти ближе ни на шаг. В том, как он замолкает, ловя каждое моё слово…

Эмилия перевела взгляд на окно, за которым расцветала весна.

— В этом его сдержанном уважении больше страсти, чем в любых объятиях. Он показывает свои чувства тем, что не делает. Тем, как он оберегает мою честь и мой покой. Такая чуткость не может быть игрой. Мы понимаем друг друга без слов, просто находясь рядом.

— Я знаю, что ты права, — тихо добавила она, и голос её дрогнул. — Разумом я понимаю: скорее всего, у нас нет будущего. Стена, между нами, слишком высока. Я, наверное, просто обманываю себя, тешу пустой надеждой, что есть какой-то выход…

Она повернулась к подруге, и в её глазах блеснули слёзы.

— Я не знаю, что нам делать. Не знаю, куда это приведет. Но я знаю одно: без этих встреч я больше не могу. С ним я нашла саму себя. И вернуться обратно в ту пустоту, где я была раньше… это страшнее любого гнева отца. Я не могу приказать своему сердцу. Я пыталась, Зейнеп, клянусь, я пыталась. Я запрещала себе думать о нем, я гнала эти мысли… Но каждый раз, когда я вижу его, все мои обещания рассыпаются в пыль.

Повисла тишина.

— Знаешь… — Зейнеп задумчиво прищурилась, изучая лицо подруги. — Несмотря на всё безумие этой ситуации… я, наверное, рада.

— Рада? — удивилась Эмилия.

— Да. Потому что я впервые вижу, чтобы ты говорила о ком-то так. Ты изменилась, Эмилия. Ты словно проснулась после долгого сна.

Эмилия залилась румянцем и опустила ресницы.

— Думаешь?

— Я вижу, — Зейнеп мягко улыбнулась. — Этот иностранец… он пробудил в тебе что-то настоящее. И, судя по всему, твои чувства к нему очень глубоки.

Эмилия промолчала, но её сияющий взгляд был красноречивее любых признаний.

Зейнеп вздохнула, глядя, как солнечные лучи играют в темных волосах подруги.

— Какой бы выбор ты ни сделала, — твердо произнесла она, — я всегда буду на твоей стороне. Против всего мира, если придется.

Эмилия почувствовала, как к горлу подкатил ком благодарности.

— Только прошу тебя, умоляю, — голос Зейнеп дрогнул, — будь осторожна. Я искренне надеюсь, что этот Эдвард достоин тебя. Что его чувства так же сильны, как твои. Но, Эмилия… не распахивай своё сердце слишком широко и слишком быстро.

Она помолчала, подбирая слова.

— Иначе… его могут разбить.

Эмилия на мгновение задумалась, осознавая вес этих слов. А затем порывисто обняла подругу, прижимаясь щекой к её плечу.

— Обещаю, — прошептала она. — Я буду осторожна.

Зейнеп чуть отстранилась, заглянула ей в глаза и, увидев там искренность, ласково поправила непослушный локон, выбившийся из прически Эмилии.

— Вот и хорошо, — сказала она с теплой, сестринской нежностью. — В конце концов, я просто хочу, чтобы ты была счастлива.

Сбросив с души этот тяжкий груз молчания, Эмилия словно расцвела. Плотина рухнула, и слова полились неудержимым потоком. Она принялась рассказывать Зейнеп всё, что бережно хранила в памяти эти долгие недели: каждую деталь их прогулок, каждый взгляд, каждую тему их бесконечных бесед.

Она с воодушевлением описывала, как забавно и мило Эдвард пытался выговорить сложные турецкие слова, коверкая их на свой английский манер, и как он сам же иронизировал над собственной неловкостью. Эмилия пересказывала его тонкие, полные сарказма шутки, копируя его интонации, и комната, ещё недавно наполненная тревогой, огласилась звонким девичьим смехом.

Зейнеп, на время забыв о своих страхах и предостережениях, хохотала до слёз, слушая истории о невозмутимом англичанине, который оказался таким живым и настоящим. Тени в углах комнаты сгущались, золотистый свет сменился мягкими сумерками, но подруги этого даже не заметили. День пролетел как одно мгновение, растворившись в их разговорах и секретах. Для них обеих время словно остановилось, оставив за порогом строгие правила и запреты внешнего мира.

Проходили дни.

Наступил один из тех редких, почти священных часов, когда они могли встретиться вдали от чужих глаз. Озеро, укрытое раскидистыми ветвями, вновь стало их убежищем, их храмом тишины.

Поздним утром Эдвард уже был там. Он мерил шагами тропинку, то и дело поправляя шляпу и взволнованно всматриваясь в склон холма. Каждая минута ожидания тянулась мучительно долго.

Но когда среди молодой листвы наконец мелькнула знакомая фигура в светлом платье и накидке, всё напряжение исчезло, уступив место теплу, разливающемуся в груди. Легкая, почти мальчишеская улыбка тронула его губы.

— Я начинаю подозревать, — проговорил он с мягкой иронией, когда она подошла ближе, — что вы нарочно заставляете меня ждать, мисс Эмилия. Чтобы проверить мою выдержку?

Эмилия остановилась в паре шагов от него. В её глазах плясали лукавые искорки.

— А я всегда считала, — ответила она с едва заметной игривостью, — что терпение — одна из главных английских добродетелей. Разве не так?

— Быть может. Но когда речь идёт о вас… — он покачал головой, и его взгляд стал серьезным. — Все добродетели будто теряют силу. Остается только… нетерпение.

Эмилия отвела взгляд, чувствуя, как краска заливает щеки. Сердце предательски ускорило свой ритм, ударяясь о ребра, как птица в клетке.

— Сегодня особенно тепло, — произнесла она тихо, пытаясь сменить тему. — Весна, уже близко.

Эдвард чуть наклонился вперед, ловя её взгляд.

— Пожалуй, впервые вы заговорили о погоде. Это знак, что я вас утомляю? Или что нам не о чем больше говорить?

— Нет… — она подняла на него глаза, и губы её тронула печальная улыбка. — Просто иногда… трудно найти правильные слова. Они кажутся слишком мелкими для того, что… что происходит.

— А может, слова и вовсе не нужны? — прошептал он. — Иногда глаза говорят больше, чем тысячи страниц.

Она вздрогнула. Его взгляд проникал слишком глубоко, слишком откровенно, срывая все маски, которые она так старательно носила.

— Вы всё усложняете, Эдвард…

— Напротив, — мягко возразил он, делая полшага навстречу. — Я хочу всё упростить.

Между ними повисла тишина. Та самая, звенящая тишина, в которой слышен каждый вдох, каждый шелест ветра. В ней было больше смысла, чем в самых длинных речах.

— Что удерживает вас, Эмилия? — спросил он едва слышно. — Страх?

— Страх и разум, — выдохнула она, сжимая в руках батистовый платок.

Эдвард смотрел на неё с нескрываемой надеждой.

— А сердце? — спросил он. — Что говорит сердце?

Эмилия опустила голову. Она чувствовала, как внутри неё идет война — жестокая и беспощадная.

— А сердце… — её голос дрогнул, — сердце борется с разумом. И в этой битве нет победителей.

Она тяжело вздохнула и посмотрела на часы.

— Сегодня я всего на пару минут. Отец вернётся домой раньше обычного, и я не могу рисковать. Я пришла только потому, что дала вам слово. Но завтра… Завтра я задержусь на дольше. Вы ведь обещали принести новую книгу? Эту я сегодня закончу.

Он смотрел на неё так, будто пытался запомнить каждую черту её лица, чтобы сохранить этот образ до следующего дня.

— Это прекрасно, — прошептал он с трепетом. — Ваше слово для меня дороже всего золота мира. Я не смею вас задерживать.

Она опустила глаза. Всё в ней кричало: «Останься! Побудь с ним еще минуту!» Но долг, вбитый с детства, был сильнее.

— Ну что же… — произнесла она с бесконечной грустью. — Мне пора.

Она нервно пригладила платье, пытаясь унять дрожь в пальцах.

Эдвард посмотрел на неё с тихой печалью:

— Значит, сегодня разум всё же победил сердце…

Эмилия встретилась с ним взглядом. В её темных глазах отражались нежность и невысказанная боль.

— До свидания, мистер Эдвард.

— До скорой встречи, мисс Эмилия, — ответил он, чуть склонив голову в почтительном поклоне. — Я буду ждать.

Эмилия слабо улыбнулась в ответ и, не решившись сказать больше, развернулась. Легкий порыв ветра подхватил складки её платья, и она, не оглядываясь, пошла прочь, оставляя его одного у воды.

Эдвард смотрел ей вслед. Каждый её шаг, каждое движение ткани на ветру казались ему безмолвным прощанием.

Он заметил, как перед поворотом аллеи она на мгновение замедлила шаг. Она боролась с собой. Он ждал, затаив дыхание: «Обернись. Посмотри на меня».

Но она не обернулась. Фигура скрылась за деревьями.

Эдвард медленно опустился на ту самую скамью, где они всегда сидели вдвоём. Дерево еще хранило её тепло. В его груди смешалось всё — нежность, острая тоска и тихая, упрямая вера.

«Я подожду, Эмилия, — подумал он, глядя на рябь воды. — Сколько бы времени ни понадобилось. Я буду ждать».

Дни тянулись сладкой мукой. С каждой встречей они тянулись друг к другу всё сильнее, словно два магнита, которые пытаются удержать на расстоянии. Оба скрывали свои чувства за стеной вежливости, но эта стена становилась всё тоньше.

Эдвард восхищался её умом, её утончённостью, тем, как разительно она отличалась от всех женщин, которых он знал в Лондоне. Он ловил каждый её взгляд, жадно прислушивался к её голосу, словно боялся пропустить хоть слово. Часто, глядя на её профиль, он хотел сказать больше. Признание рвалось с языка, но страх останавливал его. Страх разрушить эту хрупкую, как стекло, связь. Одно неверное слово — и она исчезнет навсегда.

Эмилия же чувствовала, как земля уходит из-под ног всякий раз, когда видела его. Он стал центром её мира. Но признаться себе в том, что это не просто дружба, было страшно. Эти чувства были подобны буре, запертой в шкатулке — опасные, запретные, готовые разнести её упорядоченную жизнь в щепки.

В те дни, когда они не могли встретиться у озера, Эдвард приходил к консерватории.

Никто не замечал одинокого европейца, прогуливающегося по другой стороне улицы. Он стоял в тени платанов, делая вид, что изучает архитектуру или читает газету. На самом деле он жил только одним моментом.

Иногда она выходила не одна, а с шумной толпой студентов или под руку с Зейнеп. В такие минуты Эдвард не смел приблизиться. Он просто шёл своей дорогой, сливаясь с толпой.

Но именно в этом хаосе улицы случалось их маленькое чудо.

Их взгляды встречались через головы прохожих. Мир вокруг затихал. Шум экипажей, крики торговцев — всё исчезало.

Она улыбалась — едва заметно, одними уголками губ, словно посылая тайный шифр. Чуть склоняла голову в приветствии, которое никто другой не мог заметить.

Он отвечал ей легким касанием полей шляпы.

Для окружающих это были случайные пересечения двух незнакомцев. Но для них эти секунды значили больше, чем часы разговоров. Это была их тайна. Их безмолвное «Я здесь. Я помню. Я жду».

Наступил день, когда они договорились встретиться, чтобы обсудить новую книгу.

Эдвард пришёл к озеру задолго до назначенного часа. В кармане его пиджака лежал томик стихов Байрона, который он хотел ей подарить.

Тихий берег, окруженный цветущими деревьями, был наполнен запахами весны и пением птиц. Всё было готово для её прихода.

Сердце билось в предвкушении. Он представлял, как засияют её глаза, когда она увидит книгу. Как она будет смеяться над его попытками прочесть название на турецком.

Но время шло. Солнце поднялось в зенит, затем начало клониться к закату. Тени от деревьев удлинились, накрыв скамью холодной сетью.

Эмилии не было.

Эдвард сидел неподвижно, всматриваясь в тропинку до боли в глазах. Каждый шорох заставлял его вздрагивать. «Может, она задержалась? Отец не отпустил? Гости?»

Тревога холодными щупальцами сжала сердце. Он прождал до самых сумерек, пока старый сторож парка не начал косо поглядывать на одинокого иностранца.

На следующий день он снова был там.

«Она просто перепутала дни, — убеждал он себя. — Или не смогла вырваться вчера. Сегодня она придет».

Он снова сел на ту же скамью. Книга Байрона всё так же лежала в кармане, став тяжелой, как камень.

Прошел час. Два. Три.

Тропинка оставалась пустой. Озеро молчало.

Внутри Эдварда росла паника. Эмилия никогда не нарушала слова. Она была слишком пунктуальна, слишком ответственна. Если она не пришла два дня подряд… значит, случилось что-то серьезное.

Он смотрел на пустую аллею, и весенний воздух вдруг показался ему ледяным.

Каждый миг ожидания казался вечностью, растянутой в бесконечность. Эдвард чувствовал, как тает его надежда, как разум шепчет жестокие слова: «Она не придет. Всё кончено. Это была лишь иллюзия».