ЭдЭм «До последнего вздоха»

Когда сумерки сгустились над озером, и он остался один на один с эхом своих мыслей, Эдвард понял: их тайное убежище теперь стало для него святилищем. Но без неё оно было пустым и холодным. Если её не было здесь, он не знал, где искать её и когда увидит снова.

Мысли метались в голове, как пойманные птицы. «Что, если она передумала? Что, если отец узнал и запер её? Неужели это конец?»

Дни потянулись мучительной вереницей. Эдвард, гонимый тревогой, вновь пошёл к консерватории, надеясь на чудо. Но двери были заперты. Каникулы. Эта новость ударила его под дых. Последняя нить, связывающая их, оборвалась.

Его охватила пустота, черная и бездонная.

В памяти всплыл один вечер. Тогда Эмилия опаздывала и почти бежала по улице, кутаясь в шаль. Он шел за ней на расстоянии, прячась в густых тенях домов, как преданный страж. Он не хотел тревожить её, лишь убедиться, что она доберется без происшествий.

Он видел, как она скользнула в двери своего дома, словно призрак. Только тогда он позволил себе выдохнуть. Она была в безопасности.

Теперь это воспоминание стало его единственным ориентиром. Он знал, где она живет. И он знал, что должен увидеть её, даже если для этого придется нарушить все законы приличия и покой её семьи.

Это было безумие. Риск был огромен. Но еще один день неизвестности просто свел бы его с ума.

Ночь опустилась на Стамбул душным бархатным покрывалом. Эдвард, стараясь слиться с темнотой, подошел к особняку Галип-бея.

Сад был погружен в сон. Лишь бледный лунный свет, пробиваясь сквозь листву, серебрил дорожки. Сердце Эдварда колотилось так громко, что ему казалось, этот стук разбудит всю улицу.

Ловко перемахнув через ограду, он, ступая бесшумно, как тень, приблизился к дому. Он помнил: Эмилия как-то обмолвилась, что её окно выходит в сад, на восточную сторону.

Он замер под старым деревом. Темные окна смотрели на него слепыми глазницами. «Какое из них?»

Он опустился на колено, нащупал в траве горсть мелкого гравия. Рука дрожала.

Первый камешек ударился о стекло с тихим стуком. Затем второй.

Тишина.

Каждый бросок отдавался болью в груди. «А вдруг это комната отца? Вдруг сейчас зажжется свет и выйдет он?»

Но вот створка одного из окон на втором этаже дрогнула. Эдвард затаил дыхание. Тень за стеклом шевельнулась, и в лунном свете он увидел знакомый силуэт.

— Эмилия… — позвал он шепотом, выходя из-под кроны дерева.

Она вздрогнула и перегнулась через подоконник, вглядываясь в темноту.

— Эдвард?.. — её голос был полон испуга и недоверия. — Аллах всемогущий, что вы здесь делаете? Вас могут увидеть!

— Простите меня, но я должен был знать, — ответил он, подходя ближе к стене. — Вы не пришли. Ни в тот день, ни после. Я сходил с ума от тревоги.

— Я… — она прижала руку к горлу. — Я заболела. Простуда, жар. Я несколько дней не вставала с постели. Простите… У меня не было возможности предупредить вас.

— Не извиняйтесь, — выдохнул он с облегчением. — Главное, что вы в безопасности. Что с вами всё в порядке. Как вы сейчас?

— Лучше. Но, Эдвард… — она испуганно оглянулась вглубь комнаты. — Вам нельзя здесь быть. Отец дома. Если он увидит вас в саду… Это конец.

— Я бы рискнул снова, — твердо сказал он, глядя ей в глаза. — Только ради того, чтобы увидеть вас на минуту.

— Вы безрассудны…

— Возможно. Но когда дело касается вас, разум мне отказывает.

Она смотрела на него сверху вниз, сжимая побелевшими пальцами раму. Его присутствие было опасным, неправильным, но таким необходимым. Оно согревало её лучше любого лекарства.

— Прошу вас, уходите, — прошептала она с мольбой. — Пока не поздно.

— Я уйду. Но только скажите: когда я увижу вас снова?

Эмилия колебалась секунду.

— Отец сейчас в отпуске, он почти всегда дома. Я не смогу выйти незамеченной. Но… я постараюсь. Пожалуйста, просто уходите сейчас.

— Я буду ждать, — пообещал он. — До встречи, Эмилия.

Она кивнула и закрыла окно. Эдвард еще долго стоял в темноте, глядя на стекло, за которым скрылась его жизнь.

Вернувшись в отель, он не стал включать свет. Опустившись на кровать, он лег на спину и уставился в потолок.

В комнате пахло ею. Или это было лишь его воображение?

Он сунул руку в карман и достал то, что хранил как величайшую драгоценность — её платок.

Он нашел его в тот день у озера, когда она ушла, не обернувшись. Маленький кусочек батиста с изящной вышивкой, выпавший из её рук.

Эдвард поднес ткань к лицу. Тонкий аромат лаванды и чего-то еще, неуловимо нежного, ударил в голову.

— Я влюблен, — произнес он вслух, и эти слова повисли в тишине комнаты как приговор.

Это было не просто увлечение. Это было падение в бездну, из которой не было возврата. Он влюбился в дочь турецкого генерала. В девушку из враждебного мира.

Его отец… Роберт Баркли будет в ярости. Он проклянет этот день.

Эдвард горько усмехнулся. Еще несколько месяцев назад он сам посмеялся бы над такой мыслью. Но теперь… Теперь всё, что было «до», казалось блеклым сном.

Он прижал платок к сердцу, чувствуя, как оно глухо бьется под тонкой тканью.

— Ты даже не знаешь, что он у меня, — прошептал он. — Но я его не отдам. Как не отдам и тебя.

***

Прошло два дня.

Утром портье принес конверт с лондонским штемпелем. Эдвард сразу узнал почерк отца — резкий, размашистый, не терпящий возражений.

Он вскрыл письмо.

С каждой прочитанной строчкой его лицо мрачнело. Отец требовал его немедленного возвращения. Дела компании, отложенные встречи с важными клиентами, которую они обсуждали еще год назад… Отец писал так, словно жизнь Эдварда была расписана по минутам, и в этом расписании не было места для Стамбула. И уж тем более для Эмилии.

Эдвард скомкал плотную бумагу и швырнул её в угол комнаты.

«Как теперь быть?» — эта мысль билась в висках набатом.

Он не мог уехать. Не сейчас.

Но письмо было предупреждением: время истекало.

Если он не поговорит с ней сегодня, завтра может быть поздно. Если он не признается ей во всем, он потеряет её навсегда.

Он должен увидеть её. Сегодня же. Чего бы это ни стоило.

ГЛАВА 4: Признание

Ночь опустилась на Стамбул, плотная и безмолвная, укрыв город черным бархатом. Эдвард вновь стоял у высокой изгороди особняка Галип-бея. В этот раз он двигался ещё осторожнее, скользя от тени к тени, пока не оказался под заветным окном.

В руке он сжимал горсть мелких камешков. Первый удар о стекло. Второй. Третий. Тишина.

Воздух казался ледяным, обжигая легкие при каждом вдохе. Сердце колотилось так гулко, что Эдварду казалось, этот ритм слышен даже за толстыми стенами дома.

Наконец скрипнула створка. В темном проеме показалось лицо Эмилии — бледное, словно вырезанное из мрамора, с огромными тревожными глазами.

— Кто там? — донёсся до него её слабый, дрожащий голос.

— Это я, Эмилия, — шепнул он, выходя из-под укрытия листвы. — Простите… Я не мог ждать. Я должен был увидеть вас.

Она судорожно вздохнула и обессиленно оперлась на раму.

— Вы же только два дня назад были здесь. Я просила вас не приходить. Это безумие.

Эдвард прижался спиной к стволу дерева, не отрывая взгляда от её силуэта.

— Мне всё равно, — выдохнул он. — Я буду приходить каждую ночь, если потребуется. Вы даже не представляете, через что я прошел за эти два дня…

Эмилия молчала. Но её взгляд — полный тепла и страха — кричал громче любых слов. Она смотрела на него так, словно он был единственной реальностью в этом зыбком мире.

— Эмилия… — прошептал он с мольбой. — Могу ли я увидеть вас? Пусть на минуту. Пожалуйста.

Она замялась, испуганно оглянулась вглубь комнаты, но затем кивнула — быстро, почти незаметно.

— Хорошо… Ждите. Я спущусь в сад.

Створка закрылась. Эдвард остался в темноте, считая удары собственного сердца.

Спустя вечность, которая длилась всего несколько минут, легкая тень отделилась от стены дома.

Эмилия шла по мокрой от росы траве, едва касаясь земли. На ней было простое домашнее платье розового цвета, а плечи укрывала тонкая шаль, трепещущая на ветру. Она казалась призраком, видением.

— Идемте, — прошептала она, не глядя на него. — Нам нужно уйти подальше от окон.

Они молча двинулись вглубь сада, туда, где у самой границы владений раскинул свои ветви старый дуб. Его крона создавала надежный купол, скрывающий их от луны и чужих глаз.

Ночь была напоена ароматом жасмина и сырой земли. Сверчки стрекотали оглушительно громко, словно пытаясь заглушить их шаги.

Они остановились у мощного ствола. Лунный свет, пробиваясь сквозь листву, рисовал на их лицах причудливые узоры.

— Вы рискуете жизнью, Эдвард, — проговорила она хрипло, глядя в сторону. — Если отец проснется…

— Я не мог не прийти, — перебил он мягко. — Не видеть вас было невыносимо. Каждый час без вас — пытка. И… если вы не против… может, нам стоит перейти на «ты»? Мне кажется, мы давно переросли эти формальности.

Эмилия медленно повернулась к нему. На её губах появилась слабая, вымученная улыбка.

— Хорошо… — тихо произнесла она. — Но, Эдвард… ты ведь понимаешь, что так нельзя?

— Понимаю. И всё же я здесь.

Они опустились на траву у корней дерева. Ночь пела свою песню, ветер шевелил подол её платья. Сначала разговор не клеился — они говорили о погоде, о её болезни, о пустяках. Но с каждой фразой голос Эдварда становился тише, глубже. Он всё чаще замолкал, просто глядя на неё с немым благоговением.

— Эмилия… — наконец произнес он. — Я должен сказать тебе то, что давно держу в себе. Иначе я просто сойду с ума.

Она подняла на него глаза. В них мелькнул страх. Она знала, что он скажет.

— Эдвард… не надо…

— Я устал притворяться, — продолжил он, не слушая. — Устал говорить с тобой как с другом, как с собеседником по книгам… Я…

Дыхание Эмилии сбилось. Чтобы скрыть панику, она резко вскинула голову к небу.

— Посмотри! — воскликнула она с неестественным оживлением. — Как прекрасны звезды сегодня!

Эдвард не поднял глаз. Он смотрел только на неё.

В этот момент по бархату неба скользнула яркая искра.

— Звезда упала! — выдохнула Эмилия, прижав ладони к груди. — Загадай желание, Эдвард! Скорее!

Она зажмурилась, шепча что-то одними губами, как маленькая девочка.

— Эмилия… — позвал он тихо. — Ты загадала?

— Да, — прошептала она, не открывая глаз.

— А есть ли в твоих желаниях место для меня?

Она распахнула ресницы и уставилась на него с растерянностью. Щёки её вспыхнули даже в бледном свете луны.

— Что?..

— Я не прошу невозможного, — сказал он с грустью. — Но скажи мне правду… Есть ли я в твоих мечтах, Эмилия? Потому что в моих мечтах нет никого, кроме тебя.

Он подался вперед, но не коснулся её, сдерживаемый невидимой чертой.

— Каждый день. Каждую ночь. Я не могу думать ни о чем другом. Ты же не ребенок, Эмилия. Ты всё видишь. Ты знаешь, что это не игра. Я… я люблю тебя. Люблю до глубины души, до боли.

Эмилия замерла. Эти слова, которых она так боялась и так ждала, обрушились на неё как лавина.

Тишина стала оглушительной.

Внезапно она вскочила на ноги, словно обожженная.

— Эдвард, не надо! — выкрикнула она шепотом. — Замолчи! Я прошу тебя…

Она закрыла лицо руками, плечи её затряслись.

— Это ошибка! Наша дружба, эти встречи… Всё это — одна сплошная, страшная ошибка! Я не должна была позволять себе надеяться… Не должна была позволять тебе!

Эдвард медленно поднялся.

— Почему ты так говоришь? — спросил он растерянно. — Я ведь вижу, что ты чувствуешь то же самое. Зачем лгать себе?

— Потому что нам не суждено быть вместе! — её голос сорвался. — Ты не понимаешь, Эдвард! Ты англичанин, христианин. Я турчанка, мусульманка. Между нами пропасть! Война, религия, традиции… Мой отец скорее убьет меня, чем позволит быть с тобой!

Она опустила руки и посмотрела на него сухими, полными отчаяния глазами.

— Если хоть один слух дойдет до него… Это конец. А если он узнает, что ты был здесь ночью…

Она содрогнулась всем телом.

— Нам нужно прекратить. Это никогда не закончится добром. Мы только мучаем друг друга.

Каждое её слово было как удар хлыста. Но Эдвард видел за этим гневом только боль и страх.

— Эмилия, — тихо сказал он, делая шаг к ней. — Разве чувства могут быть ошибкой? Я не могу забыть тебя. Ты боишься отца. Я понимаю. Но я боюсь потерять тебя куда больше. Разве наши различия должны решать нашу судьбу?

— Ты говоришь, что это невозможно, — продолжал он, глядя ей в душу. — Но хочешь ли ты сама, чтобы я ушел? Скажи мне: «Уходи навсегда», — и я исчезну. Но если хоть малая часть твоего сердца хочет, чтобы я остался… Я буду бороться за нас. Против отца, против традиций, против всего мира.

Эмилия молчала. Она кусала губы, сдерживая слезы, но в её глазах он читал ту самую надежду, которую она пыталась убить.

Эдвард глубоко вздохнул. Настало время для последнего удара.

— Эмилия, — произнес он глухо. — Сегодня я пришел не просто с признанием. Я пришел с надеждой, что ты ответишь мне взаимностью. Потому что… есть кое-что еще.

Он опустил голову, собираясь с духом.

— Я должен уехать.

Эмилия вскинула на него испуганный взгляд.

— Вернуться в Англию. Отец требует моего возвращения. Я откладывал этот разговор, я тянул время, как мог. Но я не могу больше ждать.

Голос его дрогнул.

— Я не знаю, как долго меня не будет. Но мысль о том, что я уеду, так и не узнав твоего ответа… Что я могу потерять тебя навсегда… Я просто не смогу этого вынести, Эмилия.

Его слова про отъезд прозвучали как удар, от которого перехватило дыхание. Эмилия пошатнулась, словно земля ушла из-под ног. Что-то холодное и острое сжало её сердце. Она пыталась удержать маску безразличия, надеясь, что это убережёт её от боли, но взгляд её уже предательски дрогнул.

— Почему?.. — выдохнула она, и в этом коротком вопросе было больше отчаяния, чем она хотела показать.

Эдвард поднял на неё глаза, полные печали. Но, прежде чем он успел ответить, Эмилия резко отвернулась, проклиная свою слабость. Она не должна была спрашивать. Не должна была показывать, что ей не всё равно.

— Прости… — поспешно добавила она. — Это неважно. Ты ведь и так знал, что однажды уедешь. Да и я…

Она запнулась, чувствуя, как слова путаются и застревают в горле. Она сделала шаг назад, инстинктивно пытаясь увеличить дистанцию. Может, это шанс? Шанс оборвать эту связь, пока она не разрушила их обоих?

— Вчера я получил письмо от отца, — тихо произнёс Эдвард. — Он требует моего немедленного возвращения. Я и сам не ожидал, что всё случится так скоро… Но я должен ехать. Завтра.

Он сделал неловкий шаг вперёд, словно хотел коснуться её, но остановил руку на полпути.

— Но, Эмилия… Я вернусь.

Эмилия сжала кулаки, пряча их в складках платья, чтобы он не увидел, как дрожат её пальцы. Она едва заметно кивнула, но её молчание кричало громче слов.

— Я прошу тебя лишь об одном, — продолжил он с мольбой в голосе. — Пока меня не будет… просто подумай. Подумай обо всём, что было, между нами. Я буду жить надеждой, что, когда вернусь, ты скажешь мне, что я не был одинок в своих чувствах.

Эмилия так и не подняла взгляда. Она боялась, что, если посмотрит ему в глаза сейчас — её выдержка рухнет, и она просто разрыдается.

Эдвард стоял перед ней, впитывая каждую черту её лица, каждый изгиб, словно стараясь запечатлеть этот образ в памяти навсегда.

— Я не хотел признаваться в своих чувствах перед отъездом, — прошептал он. — Не хотел причинять тебе боль. Но уехать молча было бы ещё невыносимее.

Тишина ночного сада стала оглушительной.

— Эмилия… — его голос был полон нежности. — Я вернусь. И пусть это займёт время — недели, может, больше, но я вернусь. Просто… обещай, что ты подумаешь.

Она чувствовала, как внутри всё разрывается на части. Ей хотелось крикнуть: «Останься! Не уезжай!» Или, наоборот: «Уходи и не возвращайся никогда!» Но она не могла произнести ни слова.

— Ты ведь не знаешь, — наконец прошептала она, — отвечу ли я… вообще.

— Неважно, — мягко ответил Эдвард. — Я всё равно буду надеяться. Только взгляни на меня… хоть в последний раз.

Она медленно подняла голову. Их взгляды встретились — всего на мгновение, но в этом мгновении было столько боли, столько невысказанной любви, что у Эмилии перехватило дыхание.

— Прощай, Эмилия, — сказал он тихо.

Он медленно повернулся и пошёл прочь, растворяясь в темноте сада. Каждый его шаг казался ей ударом молота.

Эмилия смотрела ему вслед, пока его силуэт не исчез. И только тогда, когда он ушёл, её колени подогнулись. Она опустилась на мокрую от росы траву, закрыв лицо руками. Слёзы, которые она сдерживала с таким трудом, хлынули потоком.

***

Эмилия сидела на холодной земле, сжимая в руках подол платья. Ночная тишина давила на плечи, напоминая о пустоте, которая теперь поселилась в её сердце.

Она знала, что так должно быть лучше. Что его отъезд — это спасение от позора, от гнева отца, от неминуемой трагедии. Но разум был плохим утешителем, когда душа горела в огне.

«Почему я просто не сказала ему?..» — эта мысль билась в висках. — «Почему я позволила ему уйти, думая, что он мне безразличен?»

Но она знала ответ. Любое признание сделало бы их связь реальной. А реальность была бы смертельна для них обоих.

Слёзы продолжали катиться по её щекам, тихие и горькие. Она просидела так до рассвета, пока первые лучи солнца не пробились сквозь ветви старого дуба. Озябшая, с опустошенной душой, она вернулась в дом, стараясь не разбудить прислугу.

Дни потянулись серой чередой. Ночи без сна стали привычными. Эмилия часто стояла у окна, глядя на пустой сад, словно надеясь, что он вернётся, что всё это было лишь дурным сном. Но сад был пуст. Эдварда не было.

***

Не в силах больше носить эту тяжесть в одиночку, Эмилия пошла туда, где надеялась найти покой.

Кладбище встретило её тишиной, нарушаемой лишь шелестом кипарисов и далеким звоном колокольчиков. Эмилия остановилась перед простой мраморной плитой.

Она опустилась на колени и бережно положила у подножия букет свежих цветов. Её пальцы коснулись холодного камня, обводя буквы имени — имени, которое было для неё святым.

— Привет, мама, — прошептала она. — Вот я опять пришла.

Ветер перебирал её волосы, словно невидимая рука.

— Я пришла сказать то, что не решусь сказать никому. Ни отцу, ни тёте. Только Зейнеп знает. А ты… ты бы, наверное, поняла.

Голос её дрогнул и сорвался. Эмилия прижалась лбом к прохладному мрамору.

— Я влюбилась, мама. Очень сильно. До боли. До дрожи. Так, как пишут в книгах, но я думала, что в жизни так не бывает. Но это… запретная любовь. Не та, которую ты хотела бы для меня. Отец бы проклял меня, если бы узнал.

Она подняла глаза к небу, где плыли редкие облака.

— Я ведь никогда тебя не знала по-настоящему, мама. Не видела, как ты смеялась, не чувствовала твоих объятий. Ты ушла, оставив меня совсем крошкой. Я придумала твой образ. Но я всегда верила… если бы ты была рядом, ты бы меня поняла. Ты бы не осудила. Ты бы просто обняла меня и сказала, что всё будет хорошо.

Слеза скатилась по её щеке и упала на каменную плиту.

— Может, я глупая. Может, безответственная. Но рядом с ним я другая. Будто кто-то зажёг свет внутри. Я дышу по-другому. Слышу мир иначе. Если это ошибка, мама… то, наверное, самая красивая из всех. — Она замолчала, прислушиваясь к шелесту ветра.

— Он уехал. Оставил меня наедине с этим чувством. И я не знаю, что делать. Я потерялась, мама. Если ты где-то рядом, если слышишь меня… просто побудь со мной. Помолчи рядом. Мне так одиноко.

Эмилия провела ладонью по цветам.

— Я люблю тебя, мама. И прошу… не сердись на меня.

Она медленно встала, оправила платье и, бросив последний взгляд на могилу, пошла прочь по аллее. Она не оборачивалась, но чувствовала, как ветер мягко касается её спины, словно благословляя или прощая.

***

Эдвард уехал, но его сердце, казалось, осталось там, на берегу Босфора.

Лондон встретил его не ласковым весенним солнцем, а своей привычной угрюмостью. Холодные, серые улицы тонули в бесконечном тумане, а дождь монотонно барабанил по стеклам его кабинета, смывая краски мира.

Эдвард часами сидел за массивным дубовым столом, просматривая отцовские бумаги. Сделки, счета, отчеты о поставках — всё это проходило перед глазами бессмысленной чередой чернильных строк. Голоса деловых партнеров звучали как гул надоедливой мухи.

Ни работа, ни шумный город не могли заглушить голос Эмилии в его голове.

Он закрывал глаза и видел её улыбку — теплую, как луч солнца, пробивающийся сквозь тучи. Он слышал её смех, который звучал так живо, словно она стояла у него за спиной.

Иногда он замирал посреди разговора, глядя в пустоту. Собеседники недоуменно переглядывались, не зная, что в этот момент Эдвард был за тысячи миль отсюда. Он искал в толпе лондонских прохожих знакомый силуэт, поворот головы, тень, похожую на неё. Но видел лишь чужие, равнодушные лица.

Бессонные ночи тянулись бесконечной вереницей.

«Эмилия…» — её имя звучало в тишине спальни как молитва, как заклинание, которое он повторял снова и снова.

Разум твердил: «Забудь. Так будет лучше. Она не ответила. Она молчала».

Но чем больше он старался забыть, тем яростнее становилось желание вернуться.

В один из таких дней, когда дождь лил стеной, превращая Лондон в размытую акварель, Эдвард с глухим стуком захлопнул очередную папку с документами. Раздражение и тоска достигли предела.

Он больше не мог это носить в себе. Ему нужен был тот, кто выслушает. Тот, кто поймет. Или хотя бы не осудит.

Адам ждал его в их любимом пабе.

Они дружили с детства, были ближе, чем братья. Адам был полной противоположностью Эдварда — высокий, мощный, словно высеченный из скалы античный герой. Он был на два года старше Эдварда. Его коротко подстриженные волосы отливали золотом даже в тусклом свете ламп, а глаза — удивительного, ярко-медового оттенка — всегда светились спокойной уверенностью. В нём чувствовалась надежность. Если Эдвард был шпагой — гибкой и острой, то Адам был щитом — крепким и несокрушимым.

Паб гудел, как потревоженный улей. Воздух был густым от запаха табака, эля и мокрой шерсти. Но их столик в углу у окна был островком спокойствия.

Эдвард сидел, сцепив пальцы в замок, и мрачно сверлил взглядом свой бокал. Старые доски пола скрипели под ногами, стекло запотело от дыхания зала.

Адам сделал глоток темного пива, поставил кружку на стол и прищурился.

— Ты выглядишь так, будто пришел на исповедь, а не в паб, — заметил он. — У тебя всё в порядке? Или акции упали?

Эдвард усмехнулся одним уголком рта, но глаза остались холодными. Он покачал головой, всё ещё борясь с собой.

— Я… — начал он и запнулся. Голос прозвучал глухо. Он выдохнул, словно сбрасывая с плеч тяжелый груз. — Знаешь, я не сразу решился тебе сказать. Не знал, с чего начать. Как объяснить…

Адам иронично вскинул бровь:

— Ты обанкротился? Проиграл поместье в карты?

— Нет, — Эдвард поднял на друга прямой, тяжелый взгляд. — Хуже. Я влюбился.

Адам на мгновение замер, держа кружку на весу. А затем рассмеялся — раскатисто, добродушно, хлопнув Эдварда по плечу так, что тот едва не поперхнулся.

— Боже милостивый! А я-то думал, ты ночами пересчитываешь отцовскую бухгалтерию. Ну наконец-то! И кто она? Рыжая актриса с Уэст-Энда? Или, может быть, загадочная вдова?

Эдвард подался вперед, понизив голос до шепота:

— Она турчанка, Адам.

Смех Адама оборвался. Он моргнул раз, другой. В наступившей тишине было слышно, как дождь бьет в стекло. Он медленно откинулся на спинку стула, скрестив мощные руки на груди.

— Турчанка… — протянул он. — Вот как. Ну, теперь мне точно нужен еще один бокал.

— Её зовут Эмилия, — продолжил Эдвард, глядя куда-то сквозь друга. — Я встретил её в Стамбуле. Никогда не думал, что так бывает… Я даже не знаю, как описать. Словно я всю жизнь был неполным, а теперь нашел недостающую часть. Она не как все. Она не смеется там, где другие вежливо улыбаются. Она глубокая. Гордая. Умная. Я не люблю громких слов, но она — особенная.

Адам слушал молча. Улыбка исчезла с его лица, уступив место внимательному, изучающему выражению.

— И что ты собираешься делать?

— Я хочу быть с ней. И это значит — отказаться от многого. Может быть, от всего.

— А она? — вопрос Адама прозвучал как выстрел.

Эдвард провел ладонью по лицу, стирая усталость.

— Перед отъездом… я сказал ей всё. Открылся. Признался, что не могу без неё.

Он замолчал, глядя в темную глубину пива, словно пытаясь увидеть там её отражение.