ЭдЭм «До последнего вздоха»

Эмилия слабо улыбнулась, уткнувшись носом в воротник его пальто.

— Почти угадал. Я, наверное, свела Зейнеп с ума. Бедняжка уже не знала, куда прятаться от моих разговоров о тебе. Я считала дни, Эдвард. Отмечала их в календаре, как заключённый.

Эдвард рассмеялся — тихо, бархатисто.

— Прости меня. Если бы я мог, я бы прислал тебе крылья, чтобы ты прилетела ко мне.

Эмилия вдруг чуть отстранилась и прищурилась, в её голосе зазвучала шутливая, но настойчивая нотка:

— А ты? Как поживал твой Лондон? Туманы, дожди… и, конечно, светские приёмы?

Она провела пальцем по лацкану его пальто, словно смахивая невидимую пылинку.

— Наверняка там было полно изысканных леди? В модных шляпках, с короткими стрижками, смелые, свободные… Небось, какая-нибудь герцогиня пыталась угостить тебя чаем?

Эдвард перехватил её руку и поднес к губам, глаза его весело заблестели.

— О, да. Леди там было предостаточно. Они кружили вокруг, шелестели шелками и очень старались быть очаровательными.

Эмилия фыркнула и попыталась выдернуть руку, но он удержал её, став вдруг серьёзным.

— Но знаешь, в чём была их беда?

— В чём же? — спросила она, всё ещё пытаясь сохранить строгий вид.

— Они все были… черно-белыми. Тусклыми. Я смотрел на них, а видел только тебя. Я сравнивал их смех с твоим — и он казался мне фальшивым. Я искал в их глазах твою глубину — и находил только пустоту.

Он коснулся её щеки, и голос его упал до шёпота:

— В самой шумной толпе Лондона я был абсолютно одинок, Эмилия. Потому что моё сердце осталось здесь, в этом саду, в этих глазах.

Эмилия замерла. Шутливая ревность мгновенно испарилась, уступив место бесконечной нежности.

— Ты умеешь говорить так, что мне становится стыдно за мои мысли, — прошептала она.

— Не стыдись, — улыбнулся он. — Мне даже нравится, когда ты так смотришь. Это значит, что я тебе не безразличен.

Эдвард смотрел на неё ещё мгновение, любуясь её смущением, а затем его лицо стало чуть более торжественным. Он сделал небольшую паузу, словно собираясь с мыслями, и глубоко вздохнул.

— Кстати, — проговорил он мягко, немного меняя тон. — Есть ещё одна причина, почему я так спешил к тебе сегодня.

— С годовщиной, моя любовь, — произнес Эдвард. Он достал из внутреннего кармана маленькую плоскую коробочку. — Это тебе.

Глаза Эмилии вспыхнули счастьем.

— Ты помнишь?

— Как я мог забыть? Ровно год назад я встретил тебя. И с того момента каждый мой вдох обрел смысл.

Она дрожащими пальцами открыла крышку.

На атласной подушечке лежал золотой медальон. Строгий, элегантный, без лишних камней. Эмилия щелкнула замочком. Внутри, на полированном золоте, были выгравированы две переплетенные буквы «Е» и «Е». А на другой створке — надпись на английском: «До последнего вздоха».

— Эдвард… — прошептала она, проводя пальцем по гравировке. — Это прекрасно. Это самое ценное, что когда-либо я получала.

— Я знаю, что ты не сможешь носить его открыто сейчас, — сказал он, видя тень тревоги на её лице. — Но я верю: придет день, когда ты наденешь его, не таясь.

Эмилия бережно спрятала медальон, а затем достала из кармана свой подарок.

— А это… тебе. Надеюсь, ты будешь его носить.

Эдвард удивленно приподнял бровь.

— Ты тоже?

Он открыл шкатулку. Внутри лежало мужское кольцо-печатка — массивное, из черненого серебра, с темно-зеленым камнем, который казался черным в темноте, но вспыхивал изумрудом, стоило лучу света коснуться его граней.

— Когда я увидела его, — сказала Эмилия, — я сразу подумала о тебе. Этот камень… он как твои глаза. Спокойный в тени, но сияющий на свету.

Эдвард надел кольцо на безымянный палец левой руки. Оно село идеально, словно было создано для него.

— Я буду носить его всегда, Эмилия. До последнего вздоха.

Он поднял её руку и поцеловал ладонь.

— Ты не представляешь, как я ждал этой ночи. Каждую ночь в Лондоне я закрывал глаза и видел тебя здесь, под этим деревом.

— И я… — прошептала она. — Я приходила сюда и говорила с тобой, надеясь, что ветер донесет мои слова.

Они замолчали. Слов больше не требовалось. Они сидели, обнявшись, слушая, как бьются их сердца — в одном ритме, отмеряя одну судьбу на двоих. Над ними шумел старый дуб, их верный страж, укрывая их любовь от всего мира.

Но, как и всегда время шло…

Небо на востоке начало сереть. Звезды одна за другой таяли в предрассветной дымке.

Эдвард с неохотой отстранился и взглянул вверх.

— Ещё немного — и рассвет выдаст нас.

Эмилия кивнула. В её глазах плескалась тоска, но она понимала: риск слишком велик.

Они встали. Рука в руке, они дошли до той самой калитки в живой изгороди, через которую Эдвард пробирался в сад.

Он сжал её пальцы на прощание — крепко, до боли.

— До встречи, Эмилия.

Она посмотрела на него. На его уставшее, но такое родное лицо, на кольцо с зеленым камнем на его руке.

И вдруг, повинуясь внезапному, безумному порыву, она подалась вперед.

Эмилия приподнялась на цыпочки и мягко коснулась губами его щеки, почти уголка его губ.

Это был невинный, легкий, почти невесомый поцелуй — как касание крыла бабочки. Но для них он был подобен взрыву.

Эдвард застыл, превратившись в статую. Его дыхание оборвалось. Он не ожидал, не смел даже надеяться на такую смелость. Ток прошел по его телу от места её прикосновения до самых кончиков пальцев.

Эмилия, осознав, что сделала, испуганно отпрянула. Её щеки вспыхнули огнем даже в утренних сумерках.

— Мне пора… — выдохнула она срывающимся голосом.

Она развернулась и побежала к дому, не оглядываясь, словно пытаясь убежать от собственного смущения. Мелькнул подол пальто, хлопнула дверь, и сад снова погрузился в тишину.

Эдвард остался стоять у калитки. Он медленно поднял руку и коснулся того места, где только что были её губы. Его сердце колотилось где-то в горле, заглушая шум пробуждающегося города.

Он тихо рассмеялся — счастливым, пьянящим смехом человека, который выиграл у судьбы главный приз.

— Боже… Эмилия… — прошептал он в рассветное небо.

ГЛВАВ 8: Трещина в тишине

Предрассветная мгла уже съедала остатки лунного света на садовых дорожках. Дом спал глубоким, тяжелым сном.

Эмилия бесшумной тенью скользнула в приоткрытую дверь и, стараясь не дышать, начала подниматься по лестнице. Каждая ступень казалась ей живой, готовой предательски скрипнуть и разрушить этот хрупкий мир. Она ступала осторожно, словно канатоходец над пропастью, молясь, чтобы половицы молчали.

Она уже была у цели. Пальцы потянулись к спасительной ручке двери её комнаты, когда из темноты коридора раздался негромкий, глухой голос:

— Эмилия.

Она вздрогнула всем телом, словно от удара хлыста, и замерла. В горле мгновенно пересохло. Сердце, казалось, рухнуло куда-то в желудок.

Медленно, преодолевая оцепенение, она обернулась.

На пороге своей спальни стоял отец. Закутанный в темный халат, он казался огромной, нависающей скалой. Лицо его было скрыто тенями, и только глаза тускло блестели, внимательно изучая дочь. В его голосе не было гнева — лишь холодный, сдержанный интерес, от которого у Эмилии похолодели руки.

— Откуда ты в такой час?

Вопрос повис в воздухе тяжелым грузом.

Эмилия почувствовала, как кровь стучит в висках набатом. Ей нужно было солгать. Быстро. Убедительно. Прямо сейчас.

— Я… — голос предательски дрогнул. Она сглотнула и прижала руку к животу. — Мне стало нехорошо, папа. Тошнило. Я испугалась, что разбужу вас… вышла в сад подышать свежим воздухом.

Галип молчал. Он смотрел на неё пристально, сверля взглядом, будто пытаясь прочесть то, что было написано между строк. В этом молчании прошла вечность.

— Ты не больна? — наконец спросил он.

— Нет, — поспешно прошептала она, слабо качнув головой. — Наверное, за ужином съела что-то не то. Сейчас уже легче. Правда.

Тишина затянулась еще на пару мучительных секунд. Галип-бей медленно кивнул, принимая ответ, но не веря ему до конца.

— Иди спать, — коротко бросил он и скрылся в своей комнате, плотно притворив дверь.

Только когда щелкнул замок, Эмилия позволила себе выдохнуть. Она ввалилась в свою комнату и прижалась спиной к двери, словно пытаясь забаррикадироваться от опасности.

— О, Аллах… — прошептала она, сползая на пол. — Почти попалась.

Её сердце билось как безумное, готовое выпрыгнуть из груди. Но сквозь липкий страх всё равно пробивалась теплая, сияющая искра счастья. Она прижала ладонь к карману, где лежал золотой медальон, и улыбнулась в темноту.

***

Утро наступило обманчиво спокойно.

За окнами стоял застывший мир: деревья в саду покрылись тонкой коркой инея, и ветви тихо звенели на ветру, ударяясь друг о друга. Бледный зимний свет, холодный и серебристый, заливал столовую, высвечивая пылинки в воздухе.

Галип-бей уже сидел во главе стола. Газета в его руках не шелестела, он лишь делал вид, что читает. Перед ним остывал завтрак — нетронутый сыр, маслины и чай, от которого уже не шел пар.

Послышались легкие шаги.

Эмилия спустилась к завтраку. Она тщательно уложила волосы, чтобы скрыть следы бессонной ночи, но бледность лица выдавала её усталость.

— Доброе утро, отец, — произнесла она мягко, занимая свое место.

— Доброе, — ответил Галип, не поднимая глаз от газетной полосы.

Они ели молча. Тишину нарушал лишь звон серебряной ложечки о тонкий фарфор. Этот звук казался неестественно громким в пустой комнате.

Галип отложил газету и посмотрел на дочь. Взгляд его был тяжелым, изучающим.

— Тебе лучше? — спросил он медленно. В интонации скрывалось нечто большее, чем забота о здоровье. — Ночью ты выглядела… взволнованной. Сама не своя.

Эмилия едва заметно напряглась, но заставила себя спокойно намазать масло на хлеб.

— Да, всё прошло, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто недомогание. Сейчас всё хорошо.

Она избегала смотреть ему в глаза. И он это заметил.

— Я пойду, — она быстро допила чай и встала, не дожидаясь разрешения. — Опаздываю на занятия.

— Иди, — кивнул он.

Когда дверь за ней закрылась, Галип остался сидеть неподвижно. Он смотрел на пустой стул дочери, и в груди разрасталось глухое, тягостное чувство.

Он знал Эмилию лучше, чем самого себя. Он помнил её первый крик, первую ссадину, первые детские секреты. Он всегда знал, когда она говорит правду, а когда пытается схитрить ради лишней конфеты.

Но теперь что-то изменилось.

Он не мог поймать её за руку, не мог предъявить доказательств. Но его отцовская интуиция, отточенная годами службы, кричала об опасности.

Он начал вспоминать последние месяца. Мелочи, которым раньше не придавал значения, теперь складывались в пугающую мозаику.

То, как она задумчиво смотрела в окно, улыбаясь своим мыслям.

То, как в её глазах появилась новая, незнакомая глубина — словно там поселилась тайна, к которой у него не было ключа.

То, как она вздрагивала от стука двери.

Галип-бей сжал подлокотник кресла так, что послышался треск дерева.

В его доме, в его крепости, завелся невидимый посторонний. И этот посторонний крал у него дочь. Не её тело, но её душу.

Он не стал задавать вопросов. Пока.

Но он решил ждать. Правда, как масло в воде, всегда всплывает на поверхность. И когда это случится, он будет готов.

***

После той ночи, когда голос отца остановил её на пороге, в сердце Эмилии поселился липкий страх. Она стала тише, словно хотела стать невидимой. Движения — медленные, осторожные, слова — выверенные до буквы.

Словно почувствовав угрозу, Эдвард появился лишь спустя несколько дней. В привычный час раздался тихий стук камешка о стекло.

Эмилия приоткрыла створку лишь на дюйм. Из темноты на Эдварда смотрело испуганное, изможденное лицо.

— Уходи, — прошептала она, и в её голосе звенела паника. — Прошу, уходи. Сейчас нельзя. Отец видел меня той ночью. Он что-то подозревает. Встречаться опасно. Я сама дам знак, когда всё утихнет. Обещаю.

Она захлопнула окно, оставив его одного в морозной тишине. Эдвард еще минуту стоял, глядя на темное стекло, где отражалась холодная луна, а затем, сжав кулаки, ушел прочь. Настаивать было бы преступлением.

Потянулись долгие, серые дни. Зима стояла крепко, заметая следы и надежды. Ветры гоняли снежную пыль по пустым аллеям.

Галип-бей, казалось, успокоился. Он снова погрузился в дела министерства, перестал сверлить дочь тяжелым взглядом.

И вот однажды утром, за завтраком, он произнес будничным тоном, не отрываясь от чая:

— Сегодня меня не будет. Дела в Анкаре. Вернусь завтра к обеду. Если хочешь, позови Зейнеп.

Сердце Эмилии забилось быстрее. Это был шанс. Единственный.

Через час письмо уже летело с Зейнеп в гостиницу «Пера Палас».

Вечер опустился на Стамбул синим туманом. Сад лежал под снегом, немой и прекрасный.

Эдвард вошел через знакомую калитку. Он знал каждый камень на этой тропинке, каждый изгиб ветвей. Но сегодня его сердце билось так громко, что казалось, этот стук разбудит всю округу.

Эмилия ждала его у старой скамьи, где летом цвели розы, а сейчас царил иней. Она зябко куталась в пальто, но в её глазах больше не было страха — только тихая, отчаянная решимость.

— Эдвард… — выдохнула она, и они бросились друг к другу.

В этот миг существовали только они. Зимняя тишина, холодный воздух и жар их объятий.

Они сели на скамью, смахнув снег.

Эдвард смотрел на неё, не отрываясь. Жадно, впитывая каждую черту.

— Почему ты так смотришь? — смутилась она, пряча лицо в шарф.

— Потому что, — прошептал он, касаясь её щеки, — я не могу забыть тот поцелуй на рассвете. Ты не представляешь, что он со мной сделал. Я жил им все эти дни.

Щеки Эмилии вспыхнули.

— Не надо… Я и так сгораю от стыда.

Эдвард улыбнулся, затем словно вспомнив о чём-то важном, полез в карман пальто.

— У меня есть для тебя ещё кое-что, — тихо сказал он.

Он достал маленький, потемневший от времени серебряный амулет. В лунном свете металл тускло блеснул.

— Это фамильная вещь. Бабушка подарила мне его в детстве, говорила, он хранит от бед. — Эдвард взял ладонь Эмилии, разжал её пальцы и вложил амулет в центр. — Теперь он твой. Когда меня не будет рядом — сожми его в руке. Чтобы ты знала: я всегда с тобой. Всегда.

Эмилия посмотрела на подарок с благоговением. — Я не могу… Это семейная реликвия. Он должен быть у тебя.

Эдвард накрыл её руку своей, не давая вернуть.

— Нет, — твердо сказал он. — Он там, где должен быть. Ты — моя удача, Эмилия. Пусть он бережет тебя так же, как берег меня.

Она с благодарностью прижала холодный металл к груди, пряча его в карман, поближе к сердцу.

Настал час прощания. Этот момент всегда был самым трудным. Они встали. Эдвард взял её обе руки в свои, поднёс к губам и начал целовать — медленно, каждый палец, запястье, словно пытаясь насытиться её теплом перед долгой разлукой.

— Мне пора, — прошептал он, но не отпускал её.

— Ещё минуту, — попросила Эмилия. — Только одну минуту.

Они стояли под дубом, глядя друг другу в глаза. В этом взгляде было всё: клятва, нежность, страх за будущее.

Но тишину сада вдруг разрезал глухой, строгий голос.

— Эмилия.

Хруст. Ещё один. Медленный, тяжелый, ритмичный.

Эмилия и Эдвард отпрянули друг от друга, словно их ударило током.

Они обернулись одновременно.

Из глубины сада, из самой густой тени старых кипарисов, отделялась фигура.

Человек шёл не спеша. Он не бежал, не кричал. Он приближался с неотвратимостью самой судьбы.

Эмилия почувствовала, как кровь отлила от лица. Её ноги стали ватными, а сердце забилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Она узнала эту походку. Эту прямую спину. Этот силуэт.

Галип-бей вышел на освещённую луной дорожку.

Он остановился в десяти шагах от них. Его лицо в бледном свете казалось маской, высеченной из гранита. Ни одна мышца не дрогнула, но в глазах… в глазах горел тёмный, страшный огонь, который был страшнее любого крика.

Она попыталась сделать вдох, но воздух застрял в груди. Страх парализовал её. Она стояла, вцепившись в рукав пальто, не в силах пошевелиться.

Галип сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Медленно. Угрожающе.

Он смотрел не на дочь. Его взгляд, острый и тяжёлый, как клинок, был прикован к Эдварду.

— Что. Здесь. Происходит? — процедил он, чеканя каждое слово.

Эдвард не отступил. Он шагнул чуть вперёд, инстинктивно закрывая Эмилию плечом.

— Сэр, позвольте мне объяснить…

— Молчать! — Голос Галипа хлестнул по воздуху, как кнут. Он даже не посмотрел на англичанина. — Я спрашиваю свою дочь.

Он перевёл взгляд на Эмилию. В нём смешались ярость, боль и разочарование такой силы, что Эмилия пошатнулась.

— Ты ответишь мне? — его голос дрожал от сдерживаемого бешенства. — Что ты делаешь здесь, глубокой ночью? С чужим мужчиной? В моём саду?

Эмилия открывала рот, но слова умирали на губах. Её трясло.

— Отец… я… — только и смогла выдавить она, чувствуя, как слёзы застилают глаза. — Прости…

— Простить? — переспросил Галип шёпотом, от которого мороз пошёл по коже. — За что? За ложь? За предательство? За позор, который ты навлекаешь на наш дом? За то, что ты вонзила мне нож в спину?

Эмилия всхлипнула, закрыв лицо руками.

Галип наконец повернулся к Эдварду. Его кулаки были сжаты так, что ногти почти въелись в кожу. Он едва сдерживался, чтобы не броситься на чужака.

— Ты. — Он выплюнул это слово. — Убирайся. Сейчас же. Пока я помню, что я человек чести, а не зверь.

Эдвард увидел, как Эмилия сжалась от ужаса. Он понимал, что уйти сейчас — значит оставить её одну перед этим гневом.

— Я не уйду, пока мы не поговорим, — твёрдо сказал он, глядя генералу в глаза.

— Эмилия! — рявкнул отец, не оборачиваясь. — В дом! Немедленно!

Эмилия замерла, растерянно глядя то на отца, то на Эдварда. Она не могла бросить его.

— Папа, пожалуйста…

— Я сказал — в дом! — закричал Галип так, что с веток посыпался иней. — Или ты хочешь, чтобы я убил его прямо здесь?

Этот крик, полный звериной ярости, сломал её.

Эмилия бросила на Эдварда последний, полный отчаяния взгляд, всхлипнула и побежала к крыльцу. Хлопнула тяжёлая дубовая дверь. Щёлкнул замок.

Они остались вдвоём.

Галип сделал два шага ближе. Эдвард не отступил ни на шаг. Он стоял прямо, гордо, с холодным спокойствием в глазах, несмотря на внутренний жар.

— Наверное, вы видите во мне презрение, — сказал он, глядя прямо в глаза Галипу. — Пусть так. Но всё, что есть во мне — это чувство, чистое и сильное. И я не боюсь его.

Галип всмотрелся в него пристально. Его глаза сузились.

— Ты не местный, — процедил он, словно только сейчас осознав это. — Твой язык, акцент. Ты иностранец.

Его лицо потемнело от ярости.

— Послушайте, — начал Эдвард, — я не хотел...

— Молчать! — рявкнул Галип. — Сколько это длится?! Сколько времени ты видишься с моей дочерью? Где ты её встретил? Откуда знаешь?

Эдвард сдержанно вдохнул.

— Я встретил её у консерватории. Мы знакомы больше года. Я люблю её. И никогда не отпущу её.

Это стало последней каплей.

Галип в одно мгновение преодолел расстояние между ними. Он схватил Эдварда за лацканы пальто и с силой, неожиданной для его возраста, рванул на себя. Их лица оказались в сантиметре друг от друга.

— Что ты несёшь?! — прошипел он. — Ты хоть слышишь себя? Кто ты такой, чтобы говорить мне о моей дочери такие слова? Какая любовь?!

Эдвард не сопротивлялся. Он просто смотрел ему прямо в глаза — спокойно, глубоко, не отводя взгляда.

— Что плохого в любви? — тихо спросил он. — Мы не сделали ничего дурного. Мы просто любим друг друга. Единственное, что мешает — это то, что я англичанин?

Галип оттолкнул его с силой. Эдвард чуть пошатнулся, но не упал.

— Англичанин?! — прорычал он. — Ты посмел… посмел тронуть мою дочь? В моем доме? Кто ты такой?

— Я не хочу бунтовать, — спокойно сказал Эдвард, поправляя пальто. — Но я не отступлю. Я люблю её.

Галип сжал челюсть. Он кипел, но сдерживал себя.

— Молись, что сейчас ночь и что весь дом спит, — проговорил он с угрозой. — Иначе ты бы не ушёл отсюда так легко. Я не хочу слышать тебя больше. Исчезни, и забудь дорогу сюда. Забудь её имя. Если я увижу тебя здесь ещё раз… или узнаю, что ты ищешь с ней встречи… клянусь Аллахом, я уничтожу тебя… и её!

— Я уйду, — сказал Эдвард с достоинством. — Но только если вы дадите слово, что не тронете Эмилию. Она ни в чем не виновата.

— Ты смеешь ставить мне условия? — прошептал Галип с яростью. — Вон!

Эдвард понял: говорить бесполезно. Сейчас — бесполезно.

Он стоял, сжав кулаки, сдерживая всё, что бушевало внутри. Он не сказал больше ни слова. Только взгляд — твёрдый, но полон боли — задержался ещё мгновение на лице отца Эмилии. А потом он медленно отступил на шаг назад, повернулся, как будто с тяжестью на плечах, и пошёл прочь по заснеженной дорожке сада.

Снег скрипел под его шагами, как будто отзывался на каждое движение его сердца. Он не оглядывался сразу — боялся, что если снова увидит Галипа, не удержит себя. Но, пройдя несколько шагов, остановился. Медленно, с надеждой, с отчаянной тоской обернулся и поднял взгляд на дом.

Его глаза перебегали по окнам в поисках хотя бы силуэта, хотя бы намёка на то, что она стоит там, где-нибудь за занавеской, смотрит на него. Что она чувствует то же, что и он. Но окно её комнаты было тёмным. Только отблеск слабого света внизу, в гостиной, мерцал в стекле.

Он задержал взгляд на нём чуть дольше, словно пытаясь послать через стекло всю свою любовь, всю боль, которую он не мог сказать словами.

«Держись, Эмилия. Я не сдамся. Это не конец», — мысленно прошептал он.

Затем он шагнул в ночь, оставляя за спиной свет, тепло и своё сердце.

Эмилия металась из угла в угол по просторной гостиной. Сердце билось в груди, как птица, загнанная в клетку. Тишина дома давила на уши, но тревога в душе кричала громче любого шума. Она не знала, о чём сейчас говорят отец и Эдвард там, в ледяной темноте сада, но чувствовала: мир, который она знала, рухнул.

Внезапно — грохот.

Входная дверь с силой распахнулась, ударившись о стену, и тут же захлопнулась с таким звуком, словно упала крышка гроба.

Эмилия вздрогнула и обернулась.

В арочном проёме гостиной появился он. Галип. Грозный, как сама стихия. Его шаги по паркету были твёрдыми и тяжёлыми, как удары молота. Снег с его пальто таял, оставляя тёмные капли на полу.

Эмилия сглотнула ком в горле и застыла, словно преступница перед судьёй.

— Я не ожидал от тебя этого, — голос отца прозвучал глухо, сдержанно, но в нём слышался отдалённый раскат грома, готового разразиться бурей. — Я разочарован.

Он подошёл ближе, нависая над ней. Эмилия опустила глаза — вынести его взгляд было невозможно.

— Ты предала меня, — продолжал он, и каждое слово падало как камень. — Предала мою веру в тебя. Предала память матери. Предала свои традиции, свою веру.

Она молчала, вжав голову в плечи.

— Как ты могла? — голос его сорвался, став хриплым от злости. — Тайный роман? Ночные встречи? Да ещё с кем... С англичанином? С оккупантом?

Он сделал резкий шаг вперёд, тяжело дыша.

— Ты хоть понимаешь, что натворила? Ты опозорила нашу честь, Эмилия! Разве этому я тебя учил? Разве для этого я берёг тебя все эти годы?

Он резко схватил её за подбородок жёсткими пальцами, заставляя поднять лицо.

— Смотри на меня! Посмотри мне в глаза!

Эмилия зажмурилась, но он сжал пальцы крепче.

— Что, стыдно? А когда за моей спиной плела интриги — тебе не было стыдно? Я гордился тобой. Я считал тебя чистой, благоразумной... А теперь?

С её ресниц сорвались слёзы. Они катились по щекам горячим потоком, который она не могла остановить.

Галип с отвращением оттолкнул её, словно прикосновение к ней обожгло его руку. Он смотрел на неё так, будто перед ним стояла не любимая дочь, а чужая, порочная тень.

— До чего ты дошла, скажи? — прохрипел он. — Насколько низко ты пала? Год? Больше года ты держала меня за дурака! Улыбалась мне за столом, а потом бежала к нему?

Он снова подошёл. Ярость уступила место холодному, пронизывающему страху отца за честь дочери. Он схватил её за запястье, больно сжав.

— Отвечай мне. Было ли между вами что-то... непоправимое? — спросил он сурово, почти шёпотом.

Эмилия вскинула на него глаза, полные ужаса и обиды.

— Нет! — выкрикнула она срывающимся голосом, мотая головой. — Нет, отец! Как ты можешь... Как ты можешь думать такое обо мне?!

Он смотрел на неё секунду, изучая лицо, ища ложь. Затем отшвырнул её руку с холодной решимостью.