ЭдЭм «До последнего вздоха»

Она кивнула, смущенно опустив ресницы.

— Спасибо. Мне приятно, что вы рядом с ним.

Адам понял, что его роль сыграна.

— Ну что ж, — сказал он, отступая. — Не буду вам мешать. Я прогуляюсь по парку, поищу тень. А ты, — он глянул на Эдварда, — не упусти момент.

— Ты уверен, что не хочешь остаться и продолжить меня позорить? — усмехнулся Эдвард.

— Абсолютно, — бросил Адам через плечо, уже уходя. — Ты заслужил этот момент.

***

Они остались одни. Тишина наполнилась шелестом листвы и плеском воды.

— Он словно твой брат, — тихо сказала Эмилия, глядя вслед Адаму. — В нем столько света.

— Да, он мне как брат, — кивнул Эдвард. — Тот, о котором можно только мечтать.

— Ты счастлив рядом с ним. Это видно.

— А теперь… я счастлив, что рядом ты.

Он повернулся к ней, взяв её руку в ладони. Его сердце билось ровно и сильно — он знал, что теперь всё правильно.

— Я всё думаю, — прошептал он, — как я вообще дышал без тебя эти два месяца? Как я жил?

Эмилия подняла на него глаза, полные нежности.

— А я… я боялась, что ты не вернешься.

— Я бы вернулся даже с края света, — горячо сказал он. — Я уехал телом, но душа моя осталась здесь, на этой скамье. Я просыпался с твоим именем на губах. Я вспоминал каждый твой жест, каждый вздох. Даже молчание между нами было мне дороже всех разговоров Лондона.

— Я не отпущу тебя, — продолжил он, глядя ей в душу. — Никогда больше. Ни на день, ни на час. Пусть рухнет мир, пусть все будут против — я буду рядом. Я не позволю судьбе забрать тебя у меня. Ты слышишь?

Она кивнула, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы счастья.

— Я думала, что всё это — лишь в моей голове… Что ты забудешь…

— Не смей, — он накрыл её губы пальцем. — Не смей так думать. Я любил тебя каждый день разлуки. И теперь я не потеряю ни минуты.

Он взял её руки и прижал к своей груди, туда, где билось сердце.

— Я хочу просыпаться и знать, что ты есть. Хочу слышать твой смех. Хочу просто знать, что мы дышим одним воздухом.

— Я тоже… — прошептала она. — Ты был везде. В каждом сне. В каждой ноте, которую я играла.

Эдвард поднес её пальцы к губам и поцеловал их — благоговейно, как святыню.

— Я обещаю тебе, Эмилия. Ты больше никогда не будешь ждать. Никогда не будешь плакать или гадать, где я. Я здесь. Я твой. Навсегда.

В этих словах была клятва, крепче которой нет на свете.

Он прижал её к себе, и в этом объятии не было страсти — только бесконечная, глубокая нежность двух душ, нашедших друг друга в огромном мире.

ГЛАВА 6: Сон на Яву

С каждым днём их любовь разгоралась всё ярче, но вынуждена была прятаться в темных уголках Стамбула. Она жила под покровом ночи, в густой тени старых платанов, где они встречались украдкой, скрывая свои чувства от любопытных глаз.

Их свидания были тихими и напряжёнными, наполненными долгими взглядами и молчаливыми обещаниями, которые они боялись произнести вслух. Эмилия знала: один неверный шаг, один слух, дошедший до отца, — и этот хрупкий мир будет уничтожен. Поэтому она никогда не позволяла себе появляться на улицах одна. Всё происходило в строжайшей тайне. Каждый шаг был продуман, как ход в шахматной партии, где ставкой была жизнь.

Но в один из дней тоска стала невыносимой.

Прошло уже несколько дней, как они не виделись. Ни у озера. Ни в саду. Ни случайно, ни нарочно. Город словно воздвиг между ними невидимую стену.

Ночи, которые раньше были их единственным спасением, теперь стали недоступны. Последнюю неделю особняк Галип-бея превратился в неприступную крепость: отец Эмилии почти не выходил из дома, а желтый свет в окнах его кабинета горел до самого рассвета. Генерал работал допоздна, мучаясь бессонницей, словно часовой, охраняющий покой своего жилища.

Эдвард понимал: пытаться пробраться в сад под покровом темноты, как раньше, было бы безумием. Любой шорох, любой хруст ветки в тишине спящего сада стал бы роковым. Темнота предала их, и отчаяние вытолкнуло его на свет.

Эдвард не выдержал. Он нарушил все правила осторожности и пришёл к её дому утром.

Он знал, что не имеет права ступать на этот порог. Даже стоять на противоположной стороне улицы, в тени высокого кипариса, было риском. Но это казалось лучше, чем задыхаться от неизвестности в гостиничном номере.

Он просто ждал. Надеялся, что она выйдет. Хоть на минуту. Хоть издалека.

И судьба сжалилась над ним.

Скрипнула калитка. Сначала он увидел Зейнеп — её живую, подвижную фигуру. А следом вышла она.

Эмилия.

Всё внутри у него дрогнуло и сладко заныло.

Они шли не спеша, о чем-то переговариваясь. Эмилия смеялась — коротко, сдержанно, прикрывая рот ладонью. Лёгкий ветер играл подолом её платья, солнце путалось в темных локонах.

Эдвард, словно завороженный, двинулся следом. Он держался на почтительном расстоянии, скользя от тени к тени, стараясь быть неслышным, как призрак. Он не знал, куда они идут, и это было неважно. Ему было достаточно просто дышать одним с ней воздухом.

Они прошли несколько кварталов. Город жил своей жизнью: стучали колеса экипажей по брусчатке, ворковали голуби, перекрикивались торговцы. Подруги остановились у витрины модного магазина тканей. Эдвард замер за углом, притворившись, что изучает афишу на тумбе.

Когда девушки вышли с покупками — у Зейнеп в руках был маленький сверток, у Эмилии коробка побольше, перевязанная лентой, — он решился.

Немного ускорив шаг, он поравнялся с ними, но остался чуть позади, и негромко кашлянул:

— Кхм…

Девушки продолжали идти, увлеченные беседой.

Он повторил чуть громче, вкладывая в этот звук всю свою надежду:

— Кхм…

Зейнеп, обладающая слухом музыканта и интуицией кошки, остановилась первой. Она обернулась и, увидев его, удивленно выдохнула.

— Эмилия, подожди.

Она придержала подругу за локоть.

— Что такое? — удивилась та.

Зейнеп кивнула назад. Эмилия проследила за её взглядом.

И замерла.

Эдвард стоял в нескольких шагах, в пятнах солнечного света, пробивающегося сквозь листву. Он выглядел немного растерянным, смущенным своей дерзостью, но в его глазах читалась та самая решимость, что когда-то заставила его вернуться из Лондона.

Робкая, виноватая улыбка тронула его губы.

— Эдвард? — прошептала Эмилия. В её голосе смешались испуг и радость. — Что ты здесь делаешь?

— Просто… — он развёл руками, словно извиняясь. — Проходил мимо. И не мог уйти, не увидев тебя.

Он сделал шаг ближе, понизив голос:

— Я хотел… просто поговорить. Не займу много времени. Прошу тебя. Я буду ждать у озера. Прямо сейчас.

Он быстро огляделся по сторонам. Улица была почти пуста, но рисковать было нельзя.

Кивнув ей на прощание, Эдвард развернулся и быстро пошел прочь, не оглядываясь, чтобы не выдать их связь случайному наблюдателю.

Эмилия смотрела ему вслед, пока его широкая спина не скрылась за поворотом. Сердце колотилось где-то в горле.

Зейнеп легонько толкнула её локтем.

— Ну? — произнесла она с понимающей улыбкой. — Иди уже. Я же вижу, как у тебя глаза загорелись.

— Я не могу… Отец ждет меня, — слабо возразила Эмилия, но ноги уже сами поворачивали в сторону озера.

— Не волнуйся, — перебила Зейнеп. — Я подожду тебя у себя. Скажем, что выбирали ткани дольше обычного. Моих родителей нет дома, так что у тебя есть время.

Эмилия посмотрела на подругу с бесконечной благодарностью.

— Спасибо, Зейнеп. Прости, что впутываю тебя в это.

— Не глупи. Иди. Не заставляй его ждать.

Кивнув ей, она направилась в сторону, где минуту назад исчезла тень Эдварда.

Эмилия почти бежала к озеру. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая воду в розовые и золотые тона. Озеро дремало в тишине.

Эдвард сидел на их любимом месте, на большом камне у воды. Услышав легкие шаги, он вскинул голову и тут же вскочил.

— Ты пришла, — выдохнул он, словно до последней секунды не верил в это чудо.

— Пришла, — ответила она, стараясь выровнять дыхание.

— За десять дней… — Эдвард с горечью посмотрел на воду. — Мы виделись всего один раз. И то — на пару минут. Это невыносимо, Эмилия.

Она грустно улыбнулась и подошла ближе.

— Ты ведь знаешь, я не вольна в своих действиях. Не всем так везет со свободой, как тебе, мистер Баркли.

Они медленно пошли вдоль берега, скрываясь за деревьями от посторонних глаз. Ветер играл выбившимися прядями её волос. Эдвард шел рядом, засунув руки в карманы, но всё его тело тянулось к ней.

— Знаешь, — вдруг сказал он с дразнящей улыбкой, — до того, как я признался тебе в любви, мы виделись куда чаще. Это наводит на мысли.

Эмилия искоса взглянула на него, и в её глазах заплясали чертики:

— Вам что-то не нравится, сэр? Жалуетесь?

Он тихо рассмеялся, шагнул ближе, нарушая приличия, и прошептал:

— Не жалуюсь… Но я жаден. Я хочу видеть свою возлюбленную чаще. Хочу говорить ей всё то, что копится внутри. Слушать, как она смеется, как молчит. Даже как морщит лоб, когда сердится.

Эмилия остановилась. Эти простые слова коснулись самого сердца.

— И что бы ты сказал мне сейчас?

Он посмотрел на неё серьезно и глубоко.

— Что я скучал. По тому, как ты сидишь у воды и теребишь край платья, словно играешь на невидимом пианино. Как откидываешь волосы назад резким движением головы. Как… молчишь. Ты умеешь молчать так, что это громче любых слов.

Он протянул руку, но не коснулся её, лишь очертил контур в воздухе.

— Я люблю, как ты поджимаешь губы, когда задумываешься. Как закусываешь ноготь на мизинце, когда волнуешься. Как смеешься — тихо, в кулак, будто боишься, что кто-то украдет твое счастье. И как ты всегда, абсолютно всегда кладешь руку на сердце, когда смотришь на луну.

Эмилия удивленно моргнула.

— Ты правда всё это замечаешь?

— Я замечаю всё, что касается тебя. Потому что ты — это весь мой мир.

Она помолчала, глядя на свое отражение в воде. А затем тихо произнесла:

— А ты знаешь, что тоже делаешь вещи, о которых не подозреваешь?

Эдвард удивленно вскинул брови.

— Да? И что же?

Она повернулась к нему, и её лицо озарилось нежностью.

— Когда ты волнуешься, ты всегда касаешься своего левого запястья, там, где часы. Ты морщишь лоб, когда сосредоточен, даже если думаешь о пустяках. И ты всегда… всегда делаешь глубокий вдох перед тем, как сказать мне что-то важное. Словно набираешься смелости перед прыжком.

Эдвард усмехнулся, покачав головой.

— Никто и никогда не говорил мне об этом. Ты первая.

— Потому что я не просто смотрю на тебя, Эдвард. Я тебя вижу.

Слова повисли в воздухе, делая их ближе, чем любые объятия.

Она робко коснулась его рукава.

— Мне не нужно видеть тебя каждый день, чтобы чувствовать твою любовь. Мне просто нужно знать, что ты есть. Что ты ходишь по этой земле.

Он накрыл её ладонь своей горячей рукой.

— А я хочу видеть тебя. Каждое утро. Каждый вечер. Я не хочу довольствоваться памятью.

— Тогда не теряй меня, — прошептала она. — Даже если я исчезну на день или два. Даже если замолчу. Знай: я рядом. Всегда рядом.

— Не потеряю, — поклялся он. — Ты во мне. В моей крови, в моих мыслях. Я забуду своё имя раньше, чем забуду твой голос.

Они стояли у воды, рука в руке, глядя друг другу в глаза. Им больше ничего не было нужно. Весь мир сжался до размеров этого тихого берега, где двое нашли друг друга.

***

Эдвард всегда умел удивлять её без громких слов. Иногда, когда ей нездоровилось и она не могла выйти из дома, он оставлял ночью под окном её комнаты букетики полевых цветов, собранных с любовью. Иногда — свертки с её любимыми сладостями, перевязанные простой бечевкой.

А в конце июля, на её день рождения, он подарил ей платье. Голубое, как весеннее небо, простого кроя, но удивительно нежное. Эмилия тогда солгала отцу, сказав, что это подарок от Зейнеп. Но когда она надевала его, запираясь в своей комнате, ей казалось, что она облачается в само небо. Она бережно хранила его как самую дорогую реликвию, как память о той тишине, где было всё.

И она тоже дарила ему тепло — по-своему. Иногда пекла пироги, стараясь угадать, чего ему сегодня захочется — яблочный с корицей или вишневый с кислинкой? А в конце сентября, к его дню рождения, она вручила ему тяжелый сверток. Внутри лежал темно-синий свитер, который она вязала долгими ночами, вплетая в каждую петлю свои мысли о нем.

Время шло. Эдвард уезжал в Англию лишь однажды, на две недели, но вернулся с такой решимостью, словно готов был свернуть горы. Он понял одно: Эмилия — не просто запретный плод. Она воздух, без которого он задыхается.

Он всё настойчивее писал отцу, пытаясь убедить его остаться в Стамбуле надолго, но сэр Баркли был глух к просьбам сына. Но Эдвард поклялся себе: он не отступит. Пока правда оставалась в тени, он строил свой мир здесь, рядом с ней.

***

Поздняя осень ступала по земле мягкими, осторожными шагами. Листья шелестели под ногами, словно перешептываясь о последних тайнах лета.

В одно из таких утр в гостиницу «Пера Палас», где остановился Эдвард, доставили конверт. Портье передал его, сказав, что его принесла молодая голубоглазая девушка, закутанная в шаль, и просила передать лично в руки мистеру Баркли.

Эдвард сразу узнал почерк — неровный, торопливый, но такой родной.

В записке было всего несколько строк:

«Отец уезжает в соседний город по делам на два дня. Дом останется на нас с Зейнеп. Я смогу выйти сегодня вечером в сад. Буду ждать тебя».

Прочитав эти строки, Эдвард почувствовал, как сердце делает кульбит. Два дня свободы. Два дня без страха быть пойманным суровым взглядом генерала.

Он тут же написал ответ: «Я заберу тебя сегодня в девять. Будь готова. Я хочу показать тебе место, где время не имеет власти».

Ночь опустилась на Стамбул бархатным покрывалом. Небо было усыпано звездами — не ярко и дерзко, а робко, словно боясь нарушить тишину. В саду гулял ветер, цепляясь за голые ветви жасмина. В воздухе висела призрачная сладость увядания. В доме остались лишь она, Зейнеп и слуги, давно разошедшиеся по своим комнатам.

Эмилия стояла у зеркала. На ней было простое коричневое платье, плотно облегавшее талию, а сверху — тот самый черный вязаный жакет, не новый, но любимый и теплый. Она нервно поправила выбившуюся прядь и оглянулась на подругу.

Зейнеп стояла у окна, напряженно вглядываясь в темноту улицы.

— Ты уверена, что хочешь пойти? — спросила она шепотом.

— Я не знаю, — Эмилия прижала холодные ладони к горящим щекам. — Мне страшно. Мы впервые выходим за пределы наших тайных мест. Но и не пойти… это невыносимо.

— Тогда иди уже, — фыркнула Зейнеп, отходя от окна. — Он там, наверное, уже корни пустил, ожидая тебя.

Они выскользнули из дома бесшумно, как две тени. В саду, заметив знакомый силуэт у ворот, Эмилия сжала руку подруги на прощание и быстрыми шагами направилась к Эдварду.

Зейнеп молча кивнула ей вслед и прикрыла калитку, словно запечатывая эту тайну.

У ворот её ждал он.

— Здравствуй, — она посмотрела на него невинно, снизу вверх. — Надеюсь, не заставила тебя долго ждать?

— Здравствуй, моя Эми, — ответил он, и его улыбка осветила темноту. — Я готов ждать тебя вечно.

Он взял её руку и, склонившись, почтительно коснулся губами тыльной стороны ладони.

— Куда ты меня ведешь? — спросила она с замиранием сердца.

— Это сюрприз. Но скажу сразу: туда, где нет посторонних глаз, строгих тетушек и стражников с усами. Туда, где нет правил.

— Звучит опасно, — пошутила она.

— Значит, нам точно туда, — подмигнул он.

Они шли по пустым улицам, держась на почтительном расстоянии, но невидимая нить между ними звенела от напряжения. Эмилия то и дело оглядывалась, но спокойный профиль Эдварда вселял в неё уверенность.

На полпути он вдруг остановился. Заметив, как она зябко поводит плечами, он тут же начал снимать пиджак.

— Ты дрожишь. Возьми.

— Нет, я… всё в порядке…

— Не спорь.

Он накинул теплый пиджак ей на плечи. Ткань хранила тепло его тела и запах табака с одеколоном. Эмилия утонула в этом аромате.

— А ты?

— Я тепло одет, — усмехнулся он, расправляя плечи. — К тому же, этот свитер особенный. Он греет душу. В нем есть волшебная нить — любовь вязальщицы.

Эмилия опустила глаза, узнав свой подарок — темно-синий свитер.

— И часто ты так девушек пиджаками укутываешь? — не удержалась она от шпильки.

— Только красивых и особенных. К тому же ты не просто девушка. Ты моя соучастница.

— Соучастница чего?

— Великого преступления, — прошептал он заговорщически. — Мы крадём время у сна, чтобы стать счастливее.

Они вышли к берегу.

Море лежало перед ними как огромное живое зеркало, в котором купалась луна. Волны с тихим шорохом лизали песок, словно прося прощения за свою вечность.

Эмилия замерла.

— Эдвард… — выдохнула она. — Это не сон? Это по-настоящему?

— Абсолютно, — кивнул он. — Всё настоящее. Даже этот камень, на который я предлагаю присесть.

— Почему именно сюда?

— Помнишь, ты рассказывала мне сон? Что мы сидели у моря ночью, и была только луна, и покой?

— Да… — прошептала она.

— Я решил, что сны не должны оставаться просто снами.

На глазах Эмилии выступили слезы, но она улыбнулась сквозь них.

Они сели на большой плоский валун. Эмилия поплотнее закуталась в его пиджак. Эдвард вытянул руку за её спиной, не касаясь, создавая лишь ощущение защиты.

— Можно… я обниму тебя? — тихо спросил он.

Эмилия повернулась к нему. В лунном свете её лицо казалось бледным и прекрасным, как у мраморной статуи.

— А зачем спрашиваешь? — удивилась она мягко. — Я ведь уже рядом.

— Просто… ты кажешься такой хрупкой. Боюсь дотронуться — вдруг исчезнешь.

— Не исчезну. Если обнимешь — останусь.

Он осторожно обнял её за плечи. Прикосновение было легким, но Эмилия тут же расслабилась, доверчиво склонив голову ему на плечо. Так, словно это было единственное место в мире, где она могла быть собой.

— Знаешь, о чем я думаю? — тихо спросил Эдвард, глядя на лунную дорожку.

— О чем?

Он повернулся к ней, и его глаза сияли счастьем, которое невозможно было скрыть.

— О том, что я сейчас самый богатый человек в Стамбуле. Даже у султана не было такого сокровища, какое есть у меня в эту минуту.

Эмилия улыбнулась, смущенно пряча лицо в воротник его пиджака.

— Ты преувеличиваешь. Я просто девушка, которая сбежала из дома.

— Нет, Эмилия. Ты — чудо, — он мягко коснулся её волос, убирая прядь, упавшую на лицо. — Посмотри на это море. Оно огромно, правда? Но даже оно не может вместить того, что я чувствую, когда ты просто сидишь рядом и молчишь.

— Ты говоришь так красиво… — прошептала она. — Будто читаешь из книги.

— Это не книга, — Эдвард взял её руку в свою, переплетая пальцы. — Это правда. Раньше я жил черно-белой жизнью. Лондон, дожди, цифры, отчеты отца… А потом появилась ты. И вдруг мир стал цветным. Я смотрю на тебя сейчас, в этом лунном свете, и понимаю: я готов отдать всё, лишь бы этот момент длился вечно.

Эмилия подняла на него глаза.

— Но он закончится, Эдвард. Наступит утро. Вернется отец…

— Пусть, — твердо сказал он. — Пусть приходит утро. Пусть будут трудности. Мне всё равно. Потому что теперь у меня есть память об этой ночи. И надежда.

Он чуть крепче прижал её к себе.

— Ты счастлива сейчас? — спросил он.

— Очень, — выдохнула она. — Так счастлива, что страшно.

— Не бойся, — он улыбнулся той самой улыбкой, от которой у неё подкашивались ноги. — Пока я рядом, страху нет места. Я хочу подарить тебе весь мир, Эмилия. Хочу увезти тебя туда, где мы сможем гулять по набережной, держась за руки, и никто не посмотрит на нас косо. Где я смогу обнимать тебя, не прячась в тени.

— Эдвард, — шепнула она через минуту. — А что, если нас увидят сейчас?

— Скажем, что обсуждали философию. Ты восточная мыслительница, я потерянный поэт. Всё прилично.

Эмилия тихо рассмеялась.

— Ты неисправим.

— И слава богу. Иначе ты бы сидела здесь одна. Или — что хуже — с кем-то другим.

Он помолчал, а потом добавил серьезно, почти жестко:

— Я не хочу, чтобы ты когда-нибудь сидела здесь с кем-то другим. Я этого не вынесу.

Она подняла на него глаза, в которых отражались звезды.

— Я тоже.

Он наклонился к ней. Их лица были так близко, что она чувствовала его дыхание. В этот миг Эдвард еле сдержал себя, чтобы не поцеловать её губы, но он не посмел нарушить хрупкость момента. Вместо этого он нежно коснулся губами её лба. Эмилия закрыла глаза, чувствуя, как по щеке катится счастливая слеза. Этой ночи, этой тишины, этого моря и его голоса было достаточно, чтобы жить дальше.

***

В ноябре Эдварду снова пришлось уехать в Лондон. Началась их тайная переписка.

Эмилия писала письма глубокой ночью, когда дом затихал. Тонкая бумага, пахнущая розовой водой, впитывала её тоску. Каждое слово выводилось с трепетом.

Отправлять их открыто было нельзя. Но они с Зейнеп нашли способ. После занятий подруги шли на «прогулку», которая всегда заканчивалась у маленького почтового отделения на окраине Бейоглу. Пожилой клерк уже знал Эмилию в лицо, но лишних вопросов не задавал. Письма уходили «До востребования», под вымышленным именем.

Ответы приходили не сразу. Но когда Эмилия получала конверт с английской маркой и знакомым размашистым почерком, мир замирал. Она носила письмо у сердца весь день, читая его украдкой.

Однажды холодным зимним вечером Эдвард сидел в гостиной у Адама в Лондоне. В камине трещали дрова, за окном выл ветер.

— Знаешь, — нарушил молчание Эдвард, глядя на огонь, — скоро будет год. Как я впервые увидел её у консерватории. Мою Эми.

Адам, лениво листавший книгу, отложил её и посмотрел на друга.

— И после этого не осталось ни до, ни после, — продолжил Эдвард. — Всё обесцветилось. А с ней… даже страх стал живым.

— Ты всё ещё не рассказал родителям? — спросил Адам прямо.

Эдвард покачал головой. Взгляд его стал жестким.

— Нет. Пока нет.

— Почему? Ты боишься, что они не примут её?

— Я уверен в этом, — ответил Эдвард с горечью. — Для них это будет «ошибкой», которую нужно исправить. А она не вписывается в их рамки. Но мне всё равно. Я просто хочу, чтобы она была в безопасности. Чтобы мы были вместе.

— Я понимаю, — вздохнул Адам. — Но однажды тебе придется выбрать момент и сказать им.

— Знаю, — кивнул Эдвард, сжимая чашку. — Просто еще не время.

ГЛАВА 7: Годовщина

И вновь январь. Год замкнул свой круг. Стамбул был окутан зимней тишиной, будто сам город затаил дыхание в ожидании чего-то важного. Морозный воздух был прозрачен и сух, как хрусталь. Небо, усыпанное мириадами звезд, спокойно смотрело вниз, как немой свидетель судьбоносной ночи.

Эдвард стоял перед её домом, спрятавшись в густой тени платана. Больше двух месяцев разлуки остались позади. Он спланировал всё до минуты, чтобы оказаться здесь именно в эту ночь. В день, когда ровно год назад он впервые увидел девушку с книгой, перевернувшую его жизнь.

Он наклонился, поднял небольшой камешек и, не раздумывая, метнул его в знакомое окно на втором этаже.

Тихий стук о стекло прозвучал как пароль.

Эмилия, лежавшая в постели без сна, вздрогнула. Сердце радостно сжалось — предчувствие не обмануло её. Она вскочила и подбежала к окну.

Внизу, в слабом круге света от фонаря, стоял он.

Эмилия прижала ладони к губам, чтобы сдержать восторженный вскрик.

— Спускайся, — прошептал он, и она прочла это по его губам.

Она накинула на плечи пальто поверх ночной сорочки и метнулась к тумбочке, выхватила из ящика бархатную коробочку, спрятала её в глубокий карман пальто и бесшумной тенью выскользнула из комнаты.

Она выбежала в сад, и едва её ноги коснулись дорожки, как она уже летела к нему. Эдвард распахнул объятия, и она врезалась в него, утопая в запахе его пальто, табака и мороза.

Он подхватил её, оторвал от земли и закружил, прижимая к себе так крепко, словно боялся, что она растворится в воздухе.

— Я так скучал, — шептал он, зарываясь лицом в её волосы. — Каждый день без тебя был как зима без весны.

— А я… я боялась, что ты не приедешь так скоро… но всё равно ждала, — выдохнула она, обвивая руками его шею.

— Пойдем, — тихо сказал Эдвард. — К дубу.

Они прошли по заснеженной дорожке к их тайному месту. Здесь, под раскидистыми ветвями, где Мустафа сколотил для неё скамью, был их маленький мир.

Они сели на скамью, тесно прижавшись друг к другу, чтобы согреться. Эдвард взял её ладони в свои, согревая их дыханием.

— Рассказывай, — тихо попросил он, заглядывая ей в глаза. — Как ты жила эти месяцы? Чем занималась? Небось, всё время проводила за роялем, сочиняя грустные мелодии?