Так умри как мужчина. И другие семейные чудеса

© Нана Чарквиани, 2025

ISBN 978-5-0067-9142-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Вступление

Название этой книги – семейная реплика. «Так умри как мужчина» у нас означало не прощание, а короткий способ выключить нытьё и включить опору: встань, сделай нужное и живи. Не важно, кто ты по паспорту – это про хребет, а не про пол.

Перед вами не исповедь и не учебник. Это живые истории – смешные и нежные, временами абсурдные, но всегда правдивые. Городок девяностых, пятитысячная библиотека, папа, играющий Чайковского как последний аргумент миру, бабушка-майор с даром видеть наперёд, сосед Роби, который «умер, но не сразу», брат, прошедший через минное поле с букетом, дети, которые случайной табличкой «Осторожно: заминировано» отпугнули воров, и Испания, где на балконах кричат «Хотим спать!», а снизу отвечают «Хотим работать!». Чудеса тут упрямые: приходят в бытовых декорациях – как шоколадка «с неба» или «рука Божья» из резиновой перчатки над бродящим вином.

Я никого не учу жить. Я просто показываю, как мы справлялись: юмором, прямотой, любовью и способностью вставать после падений. Эти истории можно открывать в любом месте – как карманные фонарики: подсветил, улыбнулся, сделал один конкретный шаг. Если ищете оправдания, книга вряд ли пригодится. Если ищете опору – берите.

Имена где-то изменены, интонация – нет. Смейтесь вслух, если захочется. Плачьте – тоже можно. Главное – жить. А если вдруг накроет драмой, вспомните наш семейный рецепт: «Так умри как мужчина». То есть перестань умирать – и начни, наконец, жить. Начнём?

Глава 1. Нодар звонил

Я жила жизнью уставшей журналистки, из тех, что ночью редактируют, днём выживают, а по выходным размышляют о смысле жизни с чаем и отвращением. Газеты выходили, исчезали, и, как мне казалось, оставляли после себя только влажные следы на дешёвой туалетной бумаге времён дефицита.

Но однажды, когда я в очередной раз рухнула на кровать после долгого, как ощущение бессмысленности, дня, я услышала голос. Он был внутри меня, но звучал так отчётливо, как будто говорил кто-то рядом:

– Какого чёрта не звонит этот Нодар?

Я приподнялась на локтях и зависла в паузе. Нодар? Кто, прости господи, такой Нодар? Я ни с кем с таким именем не знакома. Никого не жду. Я, конечно, уставшая, но не до галлюцинаций…

Через день или два – всё повторилось. То же самое: усталость, диван, почти кома, и снова этот внутренний голос:

– Нодар! Ну где ты?!

На третий раз я уже в голос спросила у потолка:

– Да кто ты, НОДАР, мать твою, и чего ты мне не звонишь?!

И тут, как в греческой трагедии, вмешалась моя дочь. С милашной улыбкой и странной интонацией она встретила меня словами:

– Мам, а кто такой Нодар?

Я замерла. Жилы натянулись, как в момент перед взрывом.

– Что, прости?

– Ну… он тебе звонил. Сказал, чтобы я передала, что звонил Нодар.

Мир пошатнулся. Вселенная моргнула. Я села. Тихо. Медленно. Как персонаж, осознавший, что вся его жизнь – завязка романа с непредсказуемым финалом…

Глава 2. Минное поле, бабочки и портянки

У моего брата Резошки была душа лирика и тело солдата. В армии, где он служил медбратом где-то под Караязами, между уколами и маршировками, он умудрялся оставаться романтиком. Пока другие бегали с автоматами, он – собирал цветы и смотрел на небо, как будто оно когда-нибудь решит ему подмигнуть.

Однажды в выходной он пошёл на речку. Просто искупаться. Просто собрать маргаритки. Просто – как всегда. На его пути лежало огромное поле, но Резошка не унывал: он не ленился, он был одержим порывом. Пока шёл, собирал букет, увлекался бабочками, наблюдал за грызунами, а под конец даже встретил лису. Классика – «Колобок: ремейк».

Он добрался до реки, искупался, постирал портянки, развесил их у костра и, высушив душу на солнце, двинулся обратно.

Вернувшись в часть, не успел он переступить порог казармы, как на него налетел майор Перегуда – гроза всех форм и инструкций:

– Где ты был, Резо?!

– На речке, товарищ майор, – ответил он спокойно.

– Как ты туда добрался?

– Пешком, конечно. Пока летать не научился.

– ПО ПОЛЮ?!

– Ну да. А как же ещё?

И тут прозвучало:

– ЭТО ЖЕ ПОЛЕ ЗАМИНИРОВАНО!

И что ты скажешь тут? Резошка просто прошёл по заминированному полю. С букетом маргариток. С чистыми портянками. С лисой в памяти.

История, которую мы вспоминали годами. Но особенно она пригодилась моей средней дочери, когда преподаватель в университете дал задание – снять ролик по реальной истории.

Софья, вспомнив рассказ Резошки, сняла сцену и заказала настоящую вывеску: «ОСТОРОЖНО: ЗАМИНИРОВАНО».

Она получила высший балл. А табличка осталась дома.

И в тот день, когда воры вломились в наш дом и бросили всё, не взяв ни телевизора, ни даже столового серебра, на полу лежала та самая табличка.

Осторожно. Заминировано.

Клянусь – они в это поверили.

Глава 3. Подсвечник и печь

У нас был дом – не совсем дом, скорее крепость, наполненная родственниками, книгами и противоречиями. В нём жило всё: от философских кроликов до учителей иностранных языков. В доме был папа – угрюмый, своенравный и трагически одержимый своими ножницами. Он орал, как каракатица в панике, и играл Чайковского так, как будто в этом было его последнее слово миру.

Однажды он решил смастерить нечто великое. Весь двор превратился в «Мосфильм»: гвозди, доски, железяки, пыль, вдохновение. Мы думали, он строит как минимум космический аппарат. Но к вечеру он с гордым видом водрузил на пианино… подсвечник. Да, обыкновенный, деревянный, тяжёлый, неказистый подсвечник. И отправился спать – уставший, как только может быть человек, создавший предмет из ничего.

К этому времени проснулась мамина сестра. Она, как обычно, ругалась на отсутствие жара в печке и пошла её растопить. Печка задышала. Стало тепло.

Спустя пару часов отец вылез из комнаты, желая продемонстрировать миру своё творение. Он стал искать подсвечник, но не нашёл. А потом…

– ГДЕ МОЙ ПОДСВЕЧНИК?!

Оказалось, тётя, не подозревая, что держит в руках произведение гения, сунула его в печку – сжечь. И именно он так весело горел в тот вечер, создавая уют.

Отец молчал. Долго. Очень долго. Дольше, чем любая беременная пауза в драматургии.

Он объявил обет молчания и носил пластырь на губах. Его никто не просил. Но он был последовательный, как настоящий монах печального ордена.

Глава 4. Синтомицин и правда жизни

У нас в доме было много книг – пять тысяч. Полки до потолка, от пола до дивана. Когда мои дочки были маленькими, они использовали их как строительный материал для своих игр. Их любимая шалость – ловушки для взрослых.

У папиной сестры на тумбочке всегда стоял флакон синтомицина – она верила в его святость. Им лечили всё: от ожогов до душевной боли. Это была её личная мазь-панацея, и дети это знали.

И вот однажды они вылили содержимое тюбика, а вместо лекарства налили… клей ПВА. Цвет совпадал. Вязкость – тоже. Всё идеально.

И ночью тётя проснулась от приступа геморроя. Схватила драгоценный тюбик и, не включая свет, намазала, что полагается.

И тут… всё СЛИПЛОСЬ.

Серьёзно.

Как советская бюрократия. Как дверь, которая никогда больше не откроется.

Но – внимание! – геморрой прошёл!

С тех пор она не решалась ничего мазать, но веру в синтомицин потеряла не до конца. Просто на всякий случай держала ещё йод и уксус.

Глава 5. Умри как мужчина

Мой отец, Гурам, был человеком экзальтированным. Его любимый жанр – драматизация всего. Даже простуды.

В один прекрасный день у него поднялась температура – 37.2. Всё. Трагедия. Апокалипсис. Он лёг в кровать, закутался в шарфы и начал стонать, как древнегреческий герой, раненый в область души.

– Валюша… – звал он маму с такой интонацией, будто в этом призыве заключена последняя просьба умирающего.

– Принеси чаю… подушку… открой окно… закрой окно… вызови попа… нет, лучше музыканта…

А потом, когда уже все на стенку лезли от его стенаний, спустилась его сестра – та самая, с приклеенной задницей в прошлом.

– Гурам, что с тобой?

– Я умираю, Медея… Скоро ты будешь рыдать над моим телом…

– Умираешь? – переспросила она, закатывая глаза. – Так умри как мужчина.

И ушла.

Он лежал молча ещё час.

Температура, к слову, спала сама.

Глава 6. Интервью века

Редактор дал мне задание – взять интервью у полковника. Но не простого. У него в машине, в Мцхете, застрелили заместителя ЦРУ. Это звучало как начало романа Ле Карре, только с хинкали и пробками на трассе.

Я достала его телефон, уговаривала почти неделю, и он согласился.

– Приеду в 7. Белая машина. Жду у редакции.

Я, при параде, выхожу из редакции. Вижу белую машину. Сажусь на заднее сиденье. Мужчина поворачивается и говорит:

– Куда едем?

Я, полная профессионального вдохновения:

– Куда скажете!

Я же думала – сейчас поедем в кафе, поговорим, раскрою заговор века…

– И сколько мне это удовольствие обойдётся? – спрашивает он с ноткой скуки.

Я возмутилась:

– Вы что себе позволяете?! Я взяток не беру!

Он замолчал. Подумал.

– Серьёзно? Вы правда не берёте деньги?

Тут у меня зазвонил телефон.

– Калбатоно1 Нана, – услышала я в трубке. – Я ждал полчаса. И уехал. – Это был полковник.

А я… сидела в такси. Просто в такси. Готовая раскрыть мировую аферу.

Глава 7. Шоколад с небес

Я была молодой и жутко уставшей от того, что мир не спешит сбывать мои мечты. Мне хотелось чудес. Не просто хотелось – я требовала чудес, как уставший посетитель требует вернуть деньги за билет в театр жизни.

Мне дали три дня отдыха. Я поехала домой, в город детства – туда, где всё ещё были мама, папа, тёти, брат, Роми Шнайдер – собака с глазами, как у актрисы, и кролик-философ Тяпа. Всё родное, всё слегка запылённое, как прошлое в альбоме без обложки.

Сидела я во дворике, читала Камю, думала о бессмысленности всего – и захотелось шоколадки. Такой, простой, чтобы хоть какая-то радость. Я подняла глаза к небу и тихо сказала:

– Если ты есть… ну скинь мне шоколадку. Я поверю.

И не успела я сомкнуть губы, как – бах! На голову падает маленькая шоколадка. Прямо в темечко.

Я застыла. Пауза. Сердце. Гул. Тишина. И потом – дикий вопль:

– Мамочки! С неба шоколадка упала!

Я уже готова была основать собственную религию. Мне казалось, что сейчас из кустов выйдет бородатый магистр со словами: «Ты достойна».

Но с балкона выглядывает она. Софья. Моя дочь. Разрушительница иллюзий. С лицом, от которого вянут кактусы.

– Мама, ты что, дура или взбесилась? Это мой воздыхатель. Я его к себе не подпускаю, и он кидает подарки со стороны улицы.

Шоколадка в руке. Камю на коленях. Чудо отменяется.

– Съешь и приди в себя, – сказала она.

И ушла. Как редактор судьбы, который вычеркнул абзац божественного вмешательства.

Я съела. И всё равно верила. Потому что даже если небо ошиблось адресом – оно откликнулось.

Глава 8. Я умер, но не сразу

В нашем квартале жил Роби. Красавчик, бабник, лжец, программист и полуангел. Из тех, кто мог бы взломать базу Пентагона и при этом спросить:

– Ну а что, если любовь – это просто плохой алгоритм?

Он звал всех в ЗАГС. Каждую. Это был у него жест рыцарский, символический – и совершенно не обязывающий. Все смазливые девчонки квартала хотя бы раз побывали у него в неофициальных невестах.

Он пил яростно, любил компьютер так же нежно, как и выпивку, и регулярно проигрывался в слоты. Но соседом был неплохим: если был трезв – помогал сразу, если пьян – полз в нужном направлении. Упорно, как герой на закате.

И вот однажды он пропал. А потом появился – и с гордостью заявил, что у него было видение.

– Напился я, – говорит, – один, дома. В стельку. Уснул. Просыпаюсь – кто-то в дверь стучит. Я, с похмелья, еле живой. Подкрался к двери, смотрю в глазок – а там… крышка от гроба. Напротив. На стене. Я подумал: всё. Я помер.

А потом думаю – стучат. Зачем стучат? Я же дух, бестелесный! Что, по-вашему, мне отвечать? «Покойник дома»? Или это пришли – днём, чтобы в гроб меня затолкать, как вампира? Не-е-е. Я не сдамся! – решил он и пополз обратно в спальню. Но… жажда. Не жизни. Алкоголя. Он собрался, как мог. Доплёлся до двери. И открыл её, как Патрик Суэйзи в Привидении.

Влетает очередная его жена – та, что последние дни кричала ему через дверь, а он в ответ орал, что его нет.

– Роби! Господи! Сосед умер, у них поминки! Им стулья нужны! А ты даже в глазок не выглядываешь!

Он, потрясённо:

– Подожди… Я жив?

– ПОКА ЖИВ! – сказала она. И фыркнула так, как будто подписала ему отсрочку от загробного призыва.

Мы эту историю вспоминали каждый раз, когда видели Роби с бутылкой и новым ЗАГСом в глазах.

Он всё ещё жил. Временно. Но уверенно.

Глава 9. «Я Рамблу потерял»

Первый раз я уехала за границу, когда мне уже не было пятнадцать, но сердце билось так, будто я сбежала с урока географии прямо в Европу. Мы ехали на автобусе, пересекали Турцию, Болгарию, Венгрию, Австрию, Германию, Италию, Францию…

У подножья Альп сияли озёра, моросил дождь, а высоко в горах не таял снег. В Италии мы пили кофе в деревушке, где бармены были похожи на святых, только с эспрессо. Всё было новым, невероятным – и я, вышедшая впервые за границу после совка, буквально ощущала, как трещат старые представления о мире.

А потом – Испания. Валенсия. Тёплая, ветреная, яркая, как пощёчина от любви. Мы объездили почти всю страну: мельницы Дон Кихота, музей Эль Греко, дом Гауди, святое семейство, сидр в Астурии. Мы смеялись, дурачились, прыгали в бассейны, купались по очереди, пели, танцевали, ругались, покупали дурацкие вещи для туристов и были счастливы.

В Толедо, прямо на центральной площади, когда я открыв рот любовалась старинным храмом, мальчики из ансамбля стибрили у местных торговцев… брелоки для ключей от машин. Полиция нас задержала. Меня обыскали – нашли только сменные трусики. Нас предупредили, что мы теперь криминальная группа европейского масштаба… и отпустили танцевать. Потому что был концерт.

Руководитель концерта после инцидента собрал всех и заявил:

– Если уж крали – не могли сделать это НЕЗАМЕТНО?!

Через месяц я вернулась домой совершенно другой. Всё внутри было перевернуто – культурный шок, расширенное сознание, и мысль: «Я вернусь. Навсегда.»

Через четыре года я уехала снова. Уже не туристкой, а работать – в маленький городок под Барселоной. Там я познакомилась с Тикой, младше меня на 25 лет. До сих пор зовёт меня «Гого»,2 живёт теперь в Аликанте, а тогда… мы были почти без денег и вечно в приключениях.

Однажды, с 12 евро на двоих, мы поехали «развлечься» в Барселону. Купили хамон, хлеб, воду и пиво. Пропустили последний поезд. И остались ночевать у моря, в парке. Сидели под огромным деревом, которое, казалось, росло вниз головой. Пили. Смеялись. Болтали.

И тут к нам подошёл парень.

– Простите, может, кто-то из вас знает русский?

Я, тронутая до глубин, ответила:

– Я знаю. Что случилось?

Он вдруг завопил:

– ПОМОГИТЕ! Я РАМБЛУ ПОТЕРЯЛ!

Я чуть не задохнулась от смеха. Он стоял – потерянный, как надежда на бессмертие. В стране солнца и музыки он – потерял Рамблу. И вот тогда я поняла: всё. Я не просто приехала, я приключилась.

Глава 10. Ту иха из муй гуапа

После второй поездки в Испанию я перебралась в Аликанте, и подруга определила меня работать у пожилой сеньоры Марии. Та жила в деревушке Аспе, весила килограммов 140, ноги её не слушались, но в остальном – была женщина огого! Каждое утро и вечер у нас был целый ритуал: смена памперсов, выбор серёжек и наряда, умывание, макияж – без помады Мария в бар не выходила.

Она сидела в коляске, я её тащила – а я весила треть от её веса. Но мы ехали в бар. Обязательно. Там она угощала меня кофе, а потом отпускала бродить по деревне, пока она обсуждала местные дела с барменами и соседями. Я ходила как потеряшка, язык не знала, чувствовала себя лишней, немой, чужой.

Но Мария догадывалась. Она меня учила: tirar la basura, apagar la luz, muy bien, cuánto vale. Милая, гигантская, решительная – как грузовик, который везёт обаяние и памперсы.

Однажды она сказала:

– Сегодня в баре работает молодая русская девушка, поговоришь с ней!

Я обрадовалась, побежала. Девушка – да, красивая. Но не русская. Полячка. Звали её Сильвия. Но… мы поняли друг друга.

– Тяжко, – сказала я ей.

– Розумею. Родина? – спросила она.

Да, частично. Остальное – это тоска, одиночество и отсутствие нормальных слов.

У Марии было много дочерей и один сын, Антонио. Только он считал, что он – Виктория. Красил губы, носил обтягивающие леггинсы, пел великолепным, сильным голосом. Был очень добрым. И – очень смешливым.

Над ним подшучивали. За спиной называли «мариконе», что меня выводило из себя. И как-то я, вся в испанском как из мешка, сказала Марии:

– Es normal. Es perfecto. Tu hija es muy guapa! No digas así. «Maricone» – es no verdad!3

Мария чуть не прослезилась. Виктория меня полюбила. Всем сердцем. Навсегда.

И когда я уезжала из Аспе – она подошла, молча сняла со своей руки браслетик из натуральных камней и надела мне на запястье:

– Para suerte, – сказала. – На счастье.

И я поехала дальше. С браслетом.

И уже не одна.

Глава 11. Mañana será otra mañana

Это может показаться странным, но я знаю – Испания ждёт меня.

Это страна, которая не даст тебе впасть в депрессию. Где, даже если ты немая, неуклюжая, потерянная – тебя всё равно кто-нибудь возьмёт за руку и отведёт в музей Прадо. Где тебе скажут:

– No te preocupes. Mañana será otra mañana.

Не волнуйся. Завтра будет другое завтра.

Когда я вернулась в Аликанте, меня ждала другая работа. Другая Мария – вторая великая испанская королева на колёсах – и её сын Томас. Томас жил припеваючи на деньги, выигранные в грандиозной лотерее, но тратил их с достоинством и вниманием.

Он платил мне 50 евро в день за готовку – «как в ресторане», как он говорил – и за порядок в доме. Я присматривала за Марией, и у меня была отдельная комната с огромным телевизором, библиотекой и правом на бесконечный кофе. Единственное правило – не трогать последнюю бутылку пива в холодильнике. Это было свято.

По вечерам, когда Мария уходила спать, мы с Томасом сидели на кухне, смотрели футбол и «разговаривали». Он интересовался Грузией, поражался тому, что я не пью и не курю (я курила, но в парке – это ведь не считается, да?).

Днём мы с Марией ездили в Меркадону. Я приносила чеки, а Томас их демонстративно выбрасывал, как будто хотел сказать: не интересует, сколько ты стоила – важно, что ты есть.

На четвёртый день он подошёл ко мне и сказал:

– Останься с нами навсегда.

Но я не могла. У меня был обратный билет. В телефоне. Электронный приговор. Томас не стал уговаривать. Просто не выпил пива в тот вечер. Просто записал мне свой номер. А потом проводил до двери и сказал:

– Если ты когда-нибудь вернёшься в Испанию… знай: у тебя тут есть дом. Mi casa es tu casa4.

И я поверила. Потому что это была правда. Потому что он сказал это на языке, который не требует перевода.

Глава 12. 17 лет путешествий с Верленом

У отца был друг детства по прозвищу Пушкин. Не за стихи. А за кудри. Как у арапа царя Петра. И за любовь к поэзии – между делом. Между тюрьмами. Между «экспроприациями».

Он был вором в законе. Отсидел 17 лет. Где-то в Сибири. – Брюлики собирал, – как говорил отец.

Я встретила его впервые, когда мне было 16. Он вышел из машины, высокий, чёрный, кучерявый, как чёрт, и спросил:

– Ты дочка Гурама?

– Да, – сказала я, готовая в случае чего кусаться и звать на помощь.

– Скажи ему, что Пушкин вернулся из 17-летнего путешествия.

Я передала. Отец смеялся так, что в доме дрожали книги. Потом Пушкин стал приходить в гости. Садился в библиотеке. Попивал чефир. Читал Есенина. Иногда Верлена. Реже – Рембо. Всегда грустил. Даже когда улыбался.

Однажды отец сказал:

– Пойдём в кино?

Шёл итальянский двухсерийный фильм: «Признание комиссара полиции прокурору республики.»

– Не могу, Гурам, – вздохнул Пушкин. – Два с половиной часа сидеть на одном месте – это выше моих сил.

Отец посмотрел на него и сказал с той самой ухмылкой:

– А я-то думал, ты умудрился просидеть 17 лет на одном месте…

Глава 13. Майор и ведьма

У моей бабушки с маминой стороны был дар. Точнее – ДАР. Точнее – дар, умноженный на удостоверение майора. В молодости она служила в колонии. Не «детской», не «легкой» – а самой что ни на есть мордоворотской. Там сидели криминальные авторитеты, которые вели себя сдержанно, когда она входила в помещение.

Бабушка могла глазом выстрелить так, что даже татуировка на груди начинала потеть.

А ещё она умела предсказывать будущее. На картах. Серьёзно. Без шарлатанства. Просто смотрела и говорила, как есть. Иногда так, что мурашки ползли до подмышек.

В тот день ко мне пришёл мой друг детства – Миша. Он был влюблён в смазливую украинку и страдал, как все поэты в период размножения. Мы кормили его бабушкиными хачапури, пока он не решился:

– Пусть она погадает. На картах.

Бабушка посмотрела на него. Помолчала. Разложила карты.

– Из-за девушки у тебя будут неприятности, – сказала она. – Оставайся у нас до завтра.

Миша побледнел. Он знал: остаться – значит не покурить травку. Потому что бабушка – майор. Она нюхала воздух, как собака Шерлока, и могла за одно «фу» превратить косяк в признание и перевоспитание.

Он ушёл.

Пропал.

До понедельника.

Когда позвонил – голос был как у человека, который только что вернулся с фронта.

– Помнишь, бабушка сказала?.. – начал он. – Так вот. Она ведьма. В Средние века ей бы гореть на костре.

Оказалось, что у подъезда его поджидали воздыхатели той самой смазливой украинки.

И набили ему морду.

Три раза.

По количеству карт в бабушкиной руке.

Глава 14. Мио белла фратело и великий художник Ренесанс

В первый раз я вышла замуж в 18. Конечно, это было ошибкой. Я была молодой, красивой дурой – но дурой начитанной, как все в нашей семье.

Брат учил итальянский в туалете и выходя, наставлял меня:

– Ну-ка, скажи: мио белла фратело…

Мы играли вместе: он – на фортепиано, как Ван Клайберн, я – на скрипке, как второклассница с похмелья.

Это продолжалось часами.

Отец Гурам даже посвятил нам стихи – на грузинском5, конечно:

Мама сидела, уткнувшись в тетради учеников, а бабушка-майор смотрела криминальные фильмы и комментировала:

– Ну вот и подавись своим золотом! Так вам и надо, проклятые! Забудем, да? Как спёрли у нас атомную бомбу, а потом на японцев сбросили! Смотри, целуются! Бесстыдники!

Такой была моя семья.

И вот в этот театр вошёл он.

Мой будущий бывший муж.

Ему было двадцать. Из языков – только родной грузинский и немного армянского – на уровне «дай прикурить» и «вот эта бутылка сколько стоит?»

Книги он не любил. Мысли тоже. Зато любил машины. И всё время выклянчивал у моего отца деньги на новую 09-ку.

Он наблюдал за нами долго. Смотрел, как мы играем Бетховена, ругаем американцев, печём хачапури, спорим о Камю и орём на кролика. И в какой-то момент решил блеснуть интеллектом.

Он встал. Поднял голову. И выдал:

– Нан… Ренесанс – он же был великий художник средневековья, да?

Тишина.

Кролик Тяпа фыркнул.

Отец вышел из комнаты, как будто воздух стал радиоактивным.

Мама машинально поставила не ту оценку в тетради.

Резо перешёл с Моцарта на Бетховена – экстренное переключение.

Бабушка завопила:

– Хачапури в печке!

Собачка Роми Шнайдер завыла.

А я… Я посмотрела на него. На его глаза, в которых светился… ну… свет. Как в коридоре перед сортиром. И сказала себе: