Под сенью креста

Предыстория

Книга написана по мотивам произведения Роберта Льюиса Стивенсона "Странная история Доктора Джекила и Мистера Хайда"

Особняк Джекиллов стоял в почти заброшенном районе Лондона Болтон-Стрит. Он возвышался среди всех остальных домов, словно одинокий корабль, застывший во времени. Построенный в начале XIX века, он сочетал в себе строгость неоготики и мрачную элегантность: высокие стрельчатые окна, резные каменные балконы, массивная входная дверь, украшенная гербом рода. Вокруг особняка простирался сад, где вечнозелёные деревья казались застывшими. Тропинки, выложенные брусчаткой, вели к старым деревянным скамейками, где, казалось, просидело много поколений. Но главное, что скрывалось в глубине дома — лаборатория доктора Генри Джекилла. Она занимала небольшую часть первого этажа, ее стены были увешаны разными записями, рисунками с формулами и стояла полка со старинными книгами в кожаном переплете. В центре комнаты стоял огромный стол, покрытый следами химических опытов, а рядом— сейф, где хранились записи, доступ к которым имел только сам доктор.

Генри Джекилл родился 26 июня 1835 года в Англии в состоятельной и уважаемой семье. Его родители происходили из богатых и влиятельных кругов. Несмотря на материальное благополучие, семья Джекиллов придерживалась строгих правил воспитания, считая, что воспитание будущего джентльмена должно строиться на дисциплине, морали и высоких стандартах. Родители уделяли особое внимание образованию Генри, постоянно подчеркивая важность честности, ответственности и самоконтроля. Воспитание было очень требовательным: с ранних лет он проходил через множество уроков, дисциплинарные меры и постоянные проверки своих поступков. Он стал одним из самых выдающихся ученых в Англии, завоевав признание и уважение в научных кругах.

Валнесса родилась 22 мая 1840 года, в период гражданской войны в Аргентине. В шесть лет она потеряла родителей, они были убиты, а ей удалось спастись, спрятавшись. В десять лет, во время поисков еды, девочку поместили в детский дом. В восемнадцать лет она поступила в университет, где познакомилась с Генри Джекиллом, после чего переехала с ним в Англию в поисках лучшей жизни.

Энтони родился 25 мая 1862 года в почтенной и состоятельной семье, проживавшей в Лондоне. С первых дней жизни Энтони рос в атмосфере, пропитанной духом знаний и книг. Его любознательность не знала границ. Он с жадностью поглощал самые разные произведения— от волшебных сказок до глубоких научных трудов и мудрых философских трактатов. Отношения в семье были всегда напряжёнными. Строгий нрав и высокие ожидания, которые Валнесса и Генри предъявляли к сыну, нередко становились причиной небольших конфликтов.

Глава первая. "Шепот сада"

«Но я не создан для блаженства; ему чужда душа моя.»

Тёплый июньский день. Солнце, уже не палящее, заливал старинный сад золотистым светом, превращая каждую каплю росы на листьях в крошечный драгоценный камень. Воздух был наполнен тонкими ароматами: сладковатой увядающей листвы, терпкого барбариса и едва уловимого запаха влажной земли после недавнего дождя. Энтони бродил по дорожкам, погружённый в мир собственных мыслей. Его шаги, размеренные и неторопливые, эхом отдавались в почти полной тишине. Лишь изредка стрекотала кузнечик да перекликались вдали птицы, готовящиеся к отлёту. Он держал в руках потрёпанный блокнот в кожаной обложке, исписанный неровным почерком: строки стихов, обрывки фраз, зарисовки пейзажей. Время от времени он останавливался, замирал, прислушиваясь к внутреннему ритму, и быстро заносил в блокнот очередную мысль. Сейчас он стоял у старой деревянной скамейки, увитой плющом. Её резные ножки давно покрылись патиной, а сиденье чуть прогнулось от времени, но она по‑прежнему оставалась любимым местом Энтони для размышлений. Он присел, вздохнул и вновь раскрыл блокнот:

— Может, начать так: «В тишине сада, где шёпот ветра звучит как стих…»? — произнёс он вслух, словно пробуя слова на вкус, — нет, слишком банально… «В тишине сада…» Слишком просто… «Шаги, как эхо…»

Он захлопнул блокнот, откинул голову и закрыл глаза. В воображении всплывали образы: листья, кружащиеся в медленном танце, тени, растягивающиеся по траве, далёкий звон колокола из соседней деревни:

— Может, так: «Листья шепчут забытые имена…» Но что за имена? Чьи? — Он нервно постучал карандашом по обложке. Внезапно тишину разорвал хруст ломающихся веток. Из густых зарослей барбариса, чьи ветви клонились под тяжестью алых ягод, словно кровавых бусинок, внезапно выпрыгнул Ричард Энфилд. Его румяное лицо сияло от удовольствия, а в зелёных глазах искрился весёлый, почти озорной блеск. Казалось, он нарочно устроил этот внезапный выход, наслаждаясь эффектом неожиданности:

— Энтони! — воскликнул он, хлопая ладонью по спинке скамьи. — Ты выглядишь так, словно пытаешься разгадать шифр древних египтян! Что это за «забытые имена»?

Энтони вздрогнул, блокнот выскользнул из рук и с глухим стуком упал на гравий:

— Ричард! Ты как всегда появляешься неожиданно. Я просто… пытаюсь написать что‑то настоящее. Не пустые рифмы, а чтобы в каждой строчке был смысл. Но пока выходит лишь туман и всё словно утеряно. Что тебе на этот раз?

Ричард, не дожидаясь приглашения, опустился рядом на скамейку. Он отмахнулся от назойливой пчелы, кружившей над его головой, и с любопытством заглянул в блокнот:

— Ничего особенного, — Ричард подмигнул, легко подбежал к деревянной скамье под раскидистым клёном и с размаху опустился на неё. — Просто шёл мимо, увидел тебя, погружённого в думы, и решил: надо встряхнуть! А то ты уже похож на древнего философа, который забыл, как улыбаться.

Он потянулся к кусту, сорвал несколько ярко‑красных ягод барбариса и, не раздумывая, отправил их в рот:

— Мгх, кисло! — зажмурился он, но тут же расплылся в улыбке. — Но вкусно. Попробуй.

Энтони покачал головой:

— Ты же знаешь, я не люблю кислое.

— А зря! — Ричард сорвал ещё пару ягод, покрутил их в пальцах. — Это как жизнь: сначала кислый сюрприз, потом сладкий привкус. Надо только не бояться пробовать. — Он снова отправил ягоды в рот, слегка поморщился, но тут же рассмеялся:

— Знаешь, когда я ем барбарис, мне кажется, будто я возвращаюсь в детство. Бабушка всегда варила из него варенье. Говорила: «Ричард, это лекарство от грусти». А я думал: «Ну уж нет, это просто повод съесть побольше сахара!»

Энтони поглядел на друга. В его беспечности, в этой привычке находить радость в мелочах было что‑то заразительное:

— И как, помогает? — спросил он.

— Ещё как! — Ричард хлопнул ладонью по скамье рядом с собой. — Садись ближе. Рассказывай, что тебя мучит. Стихи не идут? Или… что‑то другое?

Энтони помедлил, затем пересел. Карандаш всё ещё был в руке, блокнот лежал на коленях:

— Да вот, пытаюсь поймать мысль, — признался он. — Кажется, будто она где‑то рядом, за листвой, но стоит протянуть руку, то исчезает.

— Как призрак? — Ричард прищурился, глядя в крону дерева. — Или как имя, которое листья шепчут, но не договаривают?

Энтони вскинул взгляд:

— Ты слышал?

— Конечно. Ты же вслух бормотал. — Ричард усмехнулся. — «Листья шепчут забытые имена…» Звучит таинственно. А может, это и не важно? Потому что смысл— штука коварная, — Ричард подмигнул. — Стоит его поймать, и он тут же превращается в банальность. А вот загадка… — он наклонился ближе, понизив голос, — загадка остаётся. Она манит, дразнит, заставляет сердце биться чаще. Разве не лучше оставить имена забытыми? Пусть каждый читатель сам придумает, чьи они.

Энтони задумался. Ветер снова поднял ворох листьев, и на мгновение ему показалось, что среди их шуршания действительно слышны шёпоты далёкие, неразборчивые, но отчего‑то знакомые:

— Знаешь, — медленно произнёс он, — возможно, ты прав. Иногда тайна и есть ответ.

— Вот это я понимаю— прогресс! А теперь давай-ка прогуляемся. Я знаю место, где подают отменный чай с имбирными пряниками. И там точно нет ни забытых имён, ни мучительных раздумий— только тепло, сахар и немного безумия.

Он вскочил, протягивая Энтони руку. Тот, поколебавшись, закрыл блокнот и поднялся. Листья продолжали шептать за их спинами, но теперь это звучало не как загадка, а как музыка: лёгкая, мимолетная, но прекрасная. Энтони и Ричард шагали по оживлённой улице, где кареты сменялись спешащими пешеходами, а из витрин магазинов лился мягкий свет. Воздух был напоён ароматами свежеиспечённого хлеба и горячего кофе. Город жил своей размеренной, шумной жизнью. Уже через несколько минут стало ясно: Энтони Джекилл— фигура заметная. То и дело раздавались приветственные возгласы. Он привык к этому: к вежливым кивкам, к любопытным взглядам, к тому, что его имя неизменно связывали с отцом, с репутацией семьи, с «домом Джекиллов». Ричард, шагая рядом, наблюдал за этой маленькой церемонией с лёгкой иронией. Приветствия сыпались со всех сторон, как лепестки с распустившегося бутона:

— Мистер Джекилл! Добрый день! — Седовласый аптекарь в зелёном сюртуке приподнял шляпу, сверкая золотыми очками.

— Здравствуйте, мистер Джекилл! — Молодая дама в платье цвета слоновой кости присела в реверансе, её веер замер в воздухе.

— Рад видеть вас, сэр! — Торговец тканями, вытирая ладони о фартук, почтительно поклонился. Энтони отвечал сдержанно: лёгкий наклон головы, едва заметная улыбка, но внутри него каждый такой жест отзывался глухой болью. Он слишком хорошо знал, что скрывается за этими любезностями: вежливыми кивками, любопытными взглядами, полушёпотом пересказанными сплетнями. Его имя неизменно связывали с отцом гением, затворником, человеком, чьи эксперименты вызывали одновременно восхищение и страх и просто доброжелательным мужчиной, участвующий в благотворительностях. «Дом Джекиллов» был легендой, мифом, клеткой из позолоты и строгих правил, куда Энтони, казалось, был заключён с самого рождения. Ричард, шагавший рядом, наблюдал за этой «маленькой церемонией» с ироничной усмешкой, будто оценивал театральную постановку. Наконец, когда очередная группа дам рассыпалась в любезностях, он не выдержал:

— Знаешь, — заметил он, когда очередная группа дам рассыпалась в любезностях, — ты словно ходишь под прожектором. Каждый твой шаг — как на сцене.

— Это не прожектор, — тихо ответил Энтони, —а скорее… клетка. Из позолоты и хороших манер.

Ричард не стал спорить. Он лишь хмыкнул и свернул к небольшой кофейне с уютными столиками у окна. Они заняли место, откуда открывался вид на суетящуюся улицу. Официантка принесла чай и тарелку с имбирными пряниками, от которых поднимался пряный пар. Ричард с аппетитом откусил кусок, зажмурившись от удовольствия:

— Вот она, жизнь! — провозгласил Ричард, зажмурившись от удовольствия. — Ни тебе церемоний, ни взглядов, оценивающих, насколько ты достоин фамилии. Здесь просто чай, пряники и свобода. Разве не прекрасно?

Энтони рассеянно помешивал чай, его взгляд скользил по прохожим, витринам, теням, которые удлинялись с приближением вечера. В ушах всё ещё звенели шёпоты уже не листьев, а людских пересудов. Он вспомнил, как вчера в аптеке услышал обрывок разговора: «Говорят, миссис Джекилл снова уходит по ночами… А доктор Джекилл? Вы слышали, что он постоянно запирается у себя... Не считаете это странным?»

— Ты помнишь, — медленно начал он, не глядя на Ричарда, — те сплетни? О нашей семье.

Ричард замер с пряником в руке. Улыбка сошла с его лица:

— А, ты об этом… — протянул он, осторожно ставя пряник на блюдце. — Слухи ходят всегда. Особенно когда человек… отличается. Твой отец— гений, но его замкнутость, его эксперименты… Люди боятся того, чего не понимают.

— Не только отец, — Энтони сжал чашку так, что костяшки пальцев побелели. — Они говорят и о матери. О её «странностях». О том, что она… не такая, как остальные дамы, что она иностранка и все такое.

В голосе его прозвучала боль, которую он давно пытался скрыть. Ричард вздохнул:

— Энтони, ты же знаешь, как это бывает. Стоит кому‑то вести себя не по шаблону: тут же рождаются легенды. Твоя мать строга, да. Но разве строгость— это преступление?

— Нет, — согласился Энтони. — Но люди любят додумывать. Они видят тень и воображают чудовище.

Ричард наклонился вперёд, понизив голос:

— Слушай, я знаю, что тебе тяжело. Но ты не можешь отвечать за чужие слова. И за то, как другие видят твою семью. Ты— это ты. Не тень отца, не эхо матери. Ты сам решаешь, кем быть.

— Легко сказать, — возразил Энтони горько. — А как быть, когда каждое твоё действие взвешивают, каждое слово разбирают на части? Когда даже прогулка по улице становится… показом?

— Тогда сделай её своим показом, — Ричард подмигнул. — Пусть смотрят. Пусть шепчутся. Но ты иди вперёд. И если кто‑то спросит: «Кто ты?»— ответь: «Я— Энтони Джекилл. И этого достаточно».

Энтони задумался. В словах Ричарда была та самая лёгкость, которой ему так не хватало. Лёгкость, не означавшая беспечности, но дававшая силы дышать глубже, смотреть дальше:

— Иногда мне кажется, что ты единственный, кто видит меня настоящего.

— Ну, — Ричард снова откусил пряник, — я просто не люблю усложнять. Люди— они как эти пряники: снаружи твёрдые, а внутри сладкие. Надо только найти, где откусить. Ах да! Я ведь совсем забыл! Мой дядя Габриэль Аттерсон вчера заходил и рассказал кое‑что интересное.

Он наклонился ближе, понизив голос:

— К доктору Хэсти Лэньону прибыла племянница из России— Дарья Лэньон. Представь себе: молодая женщина, едва перешагнувшая порог восемнадцатилетия, с безупречными манерами настоящей леди, но без той удушающей чопорности, что так часто присуща представительницам высшего общества. Она образована, умна не по годам, а её проницательность, говорят, граничит с даром.

Энтони поднял взгляд:

— Из России?

— Да. Молодая, примерно твоего возраста, красивая. И, кажется, обладает редким даром— видеть суть вещей. Аттерсон, будучи человеком проницательным, намекнул, что она могла бы стать для тебя идеальной спутницей жизни.

— Спутницей? Ты имеешь в виду… второй половиной? — в голосе Энтони прозвучала нескрываемая растерянность.

— Почему бы и нет? — Ричард пожал плечами. — Ты же не можешь вечно прятаться от мира за стенами фамильного особняка. А Дарья… Возможно, она станет тем самым лучом, который рассеет тени вокруг тебя. Аттерсон еще говорил, что она не похожа на наших лондонских барышень. В ней есть… глубина. Как будто она видит то, что скрыто от остальных. И глаза— зеленые, как глубокий лес, но в них искрится что-то неуловимо тёплое.

Энтони задумался, и перед его внутренним взором постепенно сложился образ. Не просто смутное представление, а живая, объёмная картина, будто он уже встречал эту девушку наяву. Он увидел её стоящей на фоне бескрайних русских полей, где золотистая рожь перетекает в лазурную даль неба. Она была словно часть этого пейзажа естественная, цельная, неотделимая от земли, на которой родилась. Кожа светлая, но не бледная, с лёгким загаром, свидетельствующим о привычке к полевым работам или долгим прогулкам. Она одета просто, но с особым, природным изяществом: длинная шерстяная юбка, вышитая по подолу красными нитями, тёплая кофта с узорчатой каймой, а на плечах мягкий платок, слегка сбившийся от ветра. Её тёмные волосы заплетены в тугую косу, но несколько непокорных прядей выбились и трепещут на ветру, обрамляя лицо. Лицо словно сошедшее с полотен старых мастеров: правильные черты, высокий лоб, свидетельствующий об уме, и глаза— те самые зелёные, о которых говорил Ричард, но в воображении Энтони они казались ещё глубже, словно два лесных озера, в которых отражается небо. На щеках естественный румянец, рождённый не пудрой, а морозным воздухом и здоровым, деятельным образом жизни. Её руки не изнеженные, как у лондонских леди, а крепкие, с чуть огрубевшей кожей, свидетельствующей о привычке к работе. Но даже в них есть особая красота: пальцы длинные, тонкие, способные и дрова наколоть, и изящную вышивку создать. Энтони мысленно увидел, как эти руки поправляют платок, как она складывает их на груди, когда задумывается, как они уверенно держат чашку чая или книгу. Он подумал, как странно и в то же время естественно она будет выглядеть в лондонском салоне: эта русская девушка из деревни, чья красота не создана парижскими портными, а дана самой природой; чей ум не замутнён светскими условностями, а отточен жизнью, полной настоящих испытаний и радостей.

Энтони продолжал слушать Ричарда, рассеянно помешивая чай ложечкой, мерные, почти механические движения выдавали внутреннюю борьбу. Ароматный пар поднимался над фарфоровой чашкой, расплываясь причудливыми узорами, словно пытаясь сложить из дымки ответы на тревожившие его вопросы. Но вдруг поток слов друга перестал достигать его сознания. Мысли Энтони свернули в иное русло, унося его далеко от уютной гостиной. Перед внутренним взором возник величественный зал особняка на Болтон‑сквер. Пространство, где время будто застыло в вечном танце роскоши и условностей. Он увидел зеркальные колонны, уходящие ввысь, словно стражи аристократической безупречности. Их грани отражали каскады живых цветов, расставленных в высоких вазах: белоснежные лилии, бордовые розы, нежные пионы— природа, укрощённая человеческим вкусом. Воздух был напоён тонким ароматом воска от сотен свечей, мерцавших в хрустальных канделябрах, и едва уловимым шлейфом дамских духов. Над паркетным полом, выложенным замысловатым узором из редких пород дерева, плыл вальс. Мелодия витала в пространстве, словно невидимая паутина, опутывающая каждого, кто вступал в этот мир изысканных условностей. Энтони мысленно проследил за парой, скользящей в танце: дама в пышном платье цвета слоновой кости, её веер трепещет, как крыло экзотической птицы, а кавалер в безупречном фраке, движения отточены до автоматизма.

Бал.

В его воображении возникли родители: мать с идеально уложенными седыми волосами, в платье от лучшего парижского кутюрье, её улыбка— безупречная маска светской дамы. Отец— высокий, сухопарый, с взглядом, способным заморозить неугодное мнение. А между ними Энтони, словно экспонат в музее фамильных достижений, обязанный соответствовать негласным стандартам рода. Он был запланирован на следующей неделе— ежегодный приём в честь покровителей науки, где соберутся сливки общества, включая отца, мать и, несомненно, сплетников, готовых пожирать его взглядом.

— Ричард, — произнёс он, прерывая восторженный монолог друга, и в его голосе прозвучала непривычная твёрдость, — я вспомнил о бале.

— О бале? — Ричард приподнял бровь, в его глазах вспыхнул живой интерес. — Ты собираешься блистать? Обычно ты избегаешь подобных мероприятий, как кот— воды.

— Не совсем, — ответил Энтони, и в его тоне проскользнула нотка напряжения, которую он тщетно пытался скрыть. — Я хочу пригласить тебя… и Дарью Лэньон.

Ричард замер на долю секунды, словно пытаясь осмыслить предложение, а затем хлопнул ладонью по столу с таким энтузиазмом, что чашки на блюдцах вздрогнули, издавтонкий перезвон :

— Блестящая идея! — воскликнул он, и его глаза загорелись от восторга. — Представь: ты, я и загадочная русская красавица. Лондон будет гудеть! Все только и будут говорить, что о таинственной гостье из России и о том, как ты осмелился нарушить свои обычные правила затворничества. Это будет сенсация!

— Как думаешь, она согласится прийти? — спросил он, вертя в пальцах серебряную ложечку, будто пытаясь найти в этом простом движении ответ на мучивший его вопрос.

— Если дядя прав, то она не из тех, кто боится нового, — уверенно ответил Ричард. — Но тебе придётся убедить её. Не словами, не пышными фразами, а взглядом, жестом. Ты ведь умеешь быть… искренним, когда хочешь.

— Это ты про мои попытки не выглядеть как статуя в фамильном особняке? — с лёгкой иронией спросил Энтони, пытаясь скрыть нарастающее беспокойство.

— Именно! — Ричард рассмеялся. — А теперь представь, что ты говоришь ей: «Приходите на бал. Там будет скучно, но я обещаю, что мы найдём уголок, где можно говорить без церемоний».

Энтони представил. И неожиданно почувствовал, как в груди разгорается странное тепло — не страх, не тревога, а предвкушение.

— Я очень хочу её пригласить, — произнёс он решительно, и в его голосе прозвучала непривычная твёрдость. — Но я не знаю, как подступиться. Возможно, ты сможешь передать ей приглашение?

Ричард вскинул брови, затем рассмеялся:

— Ты просишь меня выступить в роли свата? — Он подмигнул, явно наслаждаясь ситуацией. — Хорошо, я согласен. Но обещай, что потом расскажешь мне все подробности. Хочу знать, как пройдёт ваша первая встреча, какие слова ты найдёшь, как она отреагирует.

— Договорились.

Глава вторая. "Утро перед банкетом"

«Но дико светская вражда. Боится ложного стыда…»

Спальня Энтони в родовом особняке Джекиллов погружена в предрассветную полутьму. Бледно‑розовый свет едва пробивается сквозь тяжёлые бархатные шторы, рисуя на паркетном полу причудливые геометрические узоры. В комнате безупречный порядок, дубовый письменный стол с аккуратно сложенными листами бумаги, книжные полки, выстроенные по неуловимой, но строгой системе, портрет родителей и его самого в рамах из тёмного дерева. Над камином, словно молчаливые стражи, висели портреты: Генри и Валнессы Джекилл, а рядом юный Энтони в парадном сюртуке. Лица родителей казались застывшими, лишёнными малейших эмоций, будто запечатлёнными в момент, когда время остановилось по их воле. Энтони на портрете выглядел моложе, наивнее — таким, каким он, возможно, был когда‑то, но давно перестал быть. Его взгляд, устремлённый вперёд, таил в себе не юношескую мечтательность, а скорее настороженность, словно он уже предчувствовал груз, который ему предстоит нести. Воздух напоён запахом воска от вчерашних свечей и старых книг, переплетённых в кожу с золотым тиснением. Энтони спит беспокойно. Он то и дело переворачивается, хмурит брови, сжимает кулаки, будто во сне ведёт спор с невидимым собеседником. Его дыхание неровное, а на лбу проступает лёгкая испарина. Дверь вдруг бесшумно отворяется. На пороге возникают Генри Джекилл и Валнесса Джекилл. Они не зовут слуг, сегодня им важно самим поговорить с сыном. Их силуэты в утреннем полумраке выглядят почти монументально: Генри— высокий, прямой, в безупречном утреннем костюме; Валнесса— стройная, с холодной грацией, в платье приглушённого серого оттенка, подчёркивающем её статус. Генри Джекилл, не повышая голоса, но с той особой интонацией, от которой у Энтони всегда пробегает холодок по спине, произносит:

— Энтони. Пора вставать.

Энтони вздрагивает, открывает глаза. Сначала он не понимает, где находится, взгляд скользит по знакомым очертаниям мебели, по теням на стенах. Потом видит отца — и сон как рукой снимает. Он резко садится в постели, пытаясь собраться с мыслями:

— Отец, матушка? — произносит он с лёгким замешательством, проводя рукой по взъерошенным волосам. — Почему не Томас?.. Почему вы сами?..

Валнесса Джекилл перебивает, делая шаг вперёд. Её голос звучит ровно, но в нём чувствуется стальная нотка:

— Потому что сегодня не обычный день. Сегодня банкет. И ты должен помнить: ты не просто юноша, мечтающий о стихах. Ты наследник дома Джекиллов. Это не титул. Это— обязанность.

Она делает паузу, позволяя словам осесть в сознании сына, затем продолжает:

— Ты ведь помнишь, что произошло на прошлом приёме? Когда ты позволил себе… излишнюю вольность в разговоре с лордом Бромли?

Энтони опускает взгляд. Воспоминания о том вечере до сих пор жгут его изнутри: неосторожное замечание о «бессмысленности светских условностей», брошенное в кругу людей, чьё мнение определяет судьбу семьи.

Генри Джекилл скрещивает руки на груди. Его взгляд — холодный, оценивающий:

— Ты должен выглядеть… прелестно. Опрятно. Так, чтобы каждый гость, взглянув на тебя, сказал: «Вот юноша, в котором честь и порядок живут нераздельно». Ни пятнышка на манжетах. Ни сбитого ритма в походке. Ни тени рассеянности.