В ожидании тишины

Глава 1. Фон

Будильник стоит на шесть десять, но я просыпаюсь в шесть. Так уже полгода. Лежу с закрытыми глазами и слушаю, как просыпается дом. За стеной кашляет сосед. У него вчера был плохой день, и сегодня будет не лучше: я это слышу даже сквозь бетон, как слышат сквозь стену чужой будильник. Во дворе дворник скребёт лопатой по сухому асфальту, хотя снега ещё нет. Репетирует зиму.

Я не встаю, пока не включу музыку. Это правило старше моей карьеры. Палец находит телефон на тумбочке вслепую, колонка в углу тихо щёлкает, и в спальню входит Ник Кейв. Низкий голос, фортепиано, записанное будто в пустой церкви. Он поёт о сыне, которого потерял, и делает это так, что горе становится похоже на молитву, а молитва на разговор на кухне.

У меня есть теория: чтобы заглушить людей, нужен кто-то, кто чувствует сильнее них. Не громче звучит, а именно чувствует. Поп-музыка не помогает: в ней никто ничего не чувствует, там бит и фольга, и сквозь фольгу я всё равно слышу соседа. Русская тоже не помогает, она слишком близко: в ней каждое слово цепляется за что-то во мне, за кухню с клеёнкой, за подъезд, за мамин голос. А Ник Кейв, Леонард Коэн, PJ Harvey, The National помогают. Они чувствуют на другом языке, и мои внутренние крючки за них не цепляются. Я понимаю каждое слово, даже те, что ускользают от англичан. Но слова ложатся не на меня, а рядом, как плед на кресло напротив.

На первом курсе я прочитала статью: когда человек говорит на чужом языке, он думает иначе. Решает спокойнее, боится меньше. Я перечитала её три раза, сидя на полу в библиотеке между стеллажами, и у меня дрожали руки, как будто мне сунули в ладонь запасной ключ от собственной жизни. Значит, можно быть другим человеком. Не переезжать, не менять фамилию. Просто заговорить по-другому.

И я заговорила. Сериалы без перевода, книги со словарём, песни, которые я расшифровывала на слух, останавливая и перематывая, пока не стиралась на фоне краска кнопки. Теперь у меня два голоса. По-русски я Анна Сергеевна, железная тётка из взыскания. По-английски я Anna. Без отчества, без прошлого, с лёгким смехом и словами, в которых нет ни одного осколка. Мне она нравится больше. Когда я выбираю тур в отпуск, я пролистываю все, где написано «русскоговорящий гид». Ищу дальше. Там, где никто не спросит меня, откуда я, тем голосом, которым спрашивают на родине.

Бывают утра, когда Кейв не справляется. Тогда я включаю что-нибудь громкое. Bon Jovi, «It's My Life». Aerosmith. Или Лану Дель Рей, если хочется лениво и красиво. И танцую. На кухне, в пижаме, босиком, пока греется чайник. Плохо, неумело, руками больше, чем ногами, как танцуют люди, которых никогда не учили. Но живо, во всю силу, как будто внутри включили ток. Этого никто не видит. Это единственное, чего нет в моих сторис.

Под музыку я встаю. В гостиной светло и пусто. На полу свёрнутый коврик для йоги, серый, с логотипом студии на Патриарших. У стены рюкзак с прошлых выходных, ещё не разобранный: термос, фонарик, запасные носки, сухая глина на лямках, а то, что осталось в термосе, наверное, скоро обретёт собственную жизнь. Я ходила по тропе вдоль Протвы, двадцать три километра, одна, и на десятом километре перестала слышать что-либо, кроме своего дыхания и листьев под ботинками. Это было почти счастье. Почти, потому что на обратной дороге я поймала себя на том, что выбираю ракурс: тропа, жёлтые листья, мои ботинки в углу кадра, подпись «Там, где тихо».

Я знаю, как выглядит хорошая жизнь. Я видела её тысячи раз в лентах, в сериалах, в каталогах мебели. Йога по утрам. Походы по выходным. Овсянка с ягодами в керамической миске. Английский роман у кровати. Плед из исландской шерсти. Свечи, пахнущие инжиром. Я собрала себе всё это, как собирают домашнее задание по образцу. Я хорошо учусь по образцам. Нет только образца, как чувствовать себя внутри этой жизни. Этого в лентах не показывают.

Стены в квартире белые. Не молочные, не слоновая кость, не «тёплый белый», как предлагал дизайнер. Белые. Ни одной фотографии. Только напротив дивана картина, единственное цветное пятно. Абстракция: бордовое, тёмно-синее, охра, узор, который переплетается сам с собой, как ветки на морозном стекле. Если смотреть долго, из узора проступают фигуры. Вот королева в пышном платье, с высоко поднятой головой. Вот обезьяна в кафтане, она что-то прячет за спиной. Вот шут в колпаке с бубенцами. Вот две рыбы, которые плывут навстречу друг другу и никак не встретятся. Я здороваюсь с ними по утрам, как с соседями по коммуналке. Утром они стоят смирно. К вечеру, когда я устаю, начинают двигаться.

Я купила её на выставке у молодого художника за сумму, которую не произношу вслух. Художник был очень красивый, и мне хотелось, чтобы он запомнил, кто купил его самую дорогую работу. Он запомнил меня ровно на один ужин. А через месяц я поняла, на что она похожа. На бабушкин ковёр в деревне. Там тоже жили королева, шут и рыбы. Я заплатила за них второй раз, теперь с шестью нулями.

Белый ни о чём не врёт. Поэтому я его и выбрала.

Выходя, я закрываю дверь и смотрю вниз, на порог. Секунда. Щель между дверью и косяком. Щелчок замка. Там ничего нет. Там никогда ничего нет.

В машине подкаст: две британки обсуждают роман, которого я не читала, и смеются так, как смеются люди, у которых в детстве был сад и кто-то читал им на ночь. Я повторяю за ними одно выражение вслух, в пробке на Садовом, приподняв брови, с их интонацией. Водитель соседней машины смотрит на меня и улыбается. Думает, я пою.

Лифт до тридцать второго этажа идёт сорок секунд. Я знаю это, потому что однажды посчитала, а потом уже не могла перестать. Первые двадцать секунд я ещё Anna, которая смеётся с британками. За следующие двадцать я собираю Анну Сергеевну, которую ждут наверху. В зеркальной стенке женщина в сером костюме. Рыжие волосы убраны так, будто они никогда не выбивались. Помада нейтральная: не «смотрите на меня», а «я здесь главная, но вам необязательно об этом думать». Тридцать пять лет. Я ей киваю. Она мне тоже.

В приёмной меня встречает Кристина. Двадцать четыре года, ноги от ушей, ресницы, нарощенные так густо, что каждый взмах производит небольшой сквозняк. Она очень красивая и очень глупая, и не знает ни того, ни другого. Нет, первое знает. Она напоминает мне Сидни так точно, что первые два месяца меня передёргивало, когда она смеялась. Она не перепутала ни одной встречи в моём календаре и не прочла ни одной книги до конца. Выше секретарши она не вырастет, и ей это и не нужно: ей нужен кто-то из правления, с домом в Нагорной, и она смотрит на лифты так, как рыбак смотрит на поплавок.

— Анна Сергеевна, доброе утро! У вас комитет в десять, все в «Байкале». И ещё Тимур заходил, сказал, что зайдёт после.

— Спасибо, Кристина.

У неё на столе зеркальце в стразах и кактус в горшке в форме единорога. Я ей завидую. У неё в голове тишина, как в пустом трамвае на конечной, и она даже не знает, какое это сокровище.

Переговорная называется «Байкал». Все переговорные у нас названы озёрами, как будто кто-то в административном отделе однажды решил, что банкирам не хватает природы. Стеклянные стены, за ними стеклянный город, и в каждом стекле отражается ещё одно. Москва вообще так устроена: кругом стекло, всё блестит, а насквозь ничего не видно.

Я вхожу. И, как всегда, сначала слышу.

Не голоса, все уткнулись в телефоны. Я слышу комнату. В детстве это называлось «не лезь к отцу, у него нет настроения», и я научилась слышать, кто в каком состоянии, раньше, чем считать. Комната звучит как трансформаторная будка: ровный гул, а под ним, если прислушаться, щелчки.

Первый щелчок: Олег Викторович, финансовый директор. Сидит слишком прямо для человека, у которого всё хорошо, и улыбается мне на два зуба шире обычного. В его презентации есть что-то, что, как он надеется, проскочит незамеченным. Олег Викторович хороший человек и плохой лжец: оба качества написаны у него на лбу крупным шрифтом.

Второй: Марина из юридического. Боится не его, а за себя, и не сегодня, а вообще. Двое детей, ипотека и муж, который третий год «ищет себя». Её страх лежит под всем, что она делает, как подкладка под пальто. Пропускаю.

Третий: Кирилл, новый заместитель по рискам. Тридцать один год, хорошие часы, плохая осанка. Пришёл три месяца назад и уже меня ненавидит, хотя сам пока не догадывается. Думает, что у него «вопросы к методологии». На самом деле ему нужно моё кресло. Отдел с лучшими цифрами в банке, и меня в нём быть не должно. Это видно по тому, как он смотрит на дверь моего кабинета, проходя мимо: так смотрят на квартиру, которую уже решили купить и прикидывают, где поставить диван. Я поняла на второй день, когда он сказал мне в лифте «доброе утро» на полтона выше, чем говорит Кристине. Люди, которые нас ненавидят, почти всегда стараются быть вежливее. Это их и выдаёт.

И четвёртый, главный: председатель. Он ещё не пришёл, но его кресло уже звучит. Пустое кресло начальника всегда звучит громче занятого.

— Анна Сергеевна, — шепчет Марина, — а это у вас линзы?

— Нет.

— Серьёзно? Такой цвет…

Меня спрашивают об этом с четырнадцати лет. Бирюзово-зелёные, цвета бутылочного стекла на солнце. Единственное, что во мне по-настоящему красиво, и именно в это никто не верит. Даже удобно: пусть думают, что поддельное во мне именно это.

Председатель входит в десять ноль два. Он всегда опаздывает на две минуты, чтобы мы успели почувствовать, как его ждём. Садится. Гул выравнивается, как будто кто-то подкрутил регулятор.

— Поехали.

Комитет по проблемным активам. Звучит как диагноз, и в каком-то смысле это он и есть. Где-то в этом городе и в двухстах других живут люди, которые взяли у нас деньги и не вернули. Они отключают телефоны, переписывают машины на тёщ, разводятся на бумаге, умирают. Мой отдел их находит. У меня самые лучшие цифры в банке третий год подряд, и председатель зовёт меня при всех «наш сапёр».

Кирилл, конечно, находит, что спросить. Приподнимает пальцы над столом, будто отгоняет мошку: «А не оптимистично посчитан возврат по малому бизнесу?» Ему не кажется. Ему хочется. Это разные вещи, и между ними вся моя работа. Я отвечаю ровно, почти нежно, как будто мне льстит, что кто-то так внимательно читает мои отчёты. На третьей цифре он сдаётся, не вслух, а плечами.

Потом Олег Викторович. Сорок слайдов, и тридцать восемь из них правда. Я слушаю, где он ускорится: человек, который врёт, почти никогда не врёт медленно. На двадцать шестом слайде он начинает тараторить: резерв по застройщику «Северного квартала», два корпуса стоят с весны, краны замерли над пустыми этажами, как жирафы, забывшие, зачем пришли. По его цифрам резерва хватает. По моим ощущениям, у него вспотела шея.

Я могу сказать, что цифры не сходятся. Кирилл будет счастлив, а Олег Викторович через полгода найдёт способ меня уколоть: люди не прощают, когда их ловят при начальстве. Я могу промолчать, и через квартал дыра всплывёт сама.

— Олег Викторович, — говорю я самым будничным голосом, на какой способна, — а по «Северному кварталу» у вас уже учтены данные последнего выезда? Тимур был там в пятницу. Я пришлю отчёт, может, пригодится для уточнения.

Пауза длится полсекунды. Для всех это просто пауза. Для меня это звук, с которым человек понимает, что его увидели, и одновременно, что его не сдали.

— Да, конечно, пришлите. Мы как раз планировали уточнять.

Они не планировали. Теперь планируют. Резерв вырастет на следующей неделе, и Олег Викторович будет мне должен. Не деньги. Хорошее отношение. В нашем банке это валюта покрепче рубля. Председатель отрывается от окна и смотрит на меня секунду. Он тоже кое-что слышит, поэтому он и председатель.

После комитета в мой кабинет заходит Тимур. Он не стучит. У него право не стучать, единственного в банке. Бывший опер, сорок лет, сломанный нос, чётки на запястье, которые он теребит, когда думает. Он у меня отвечает за выезды, за безопасность и за всё, что нельзя написать в отчёте. Условно говоря, решала. Он всегда входит так, будто проверяет, нет ли в комнате снайпера.

— Сафронов, — говорит он. — Балашиха. Четырнадцать миллионов, три выезда, три раза не открыл. Хочешь сама?

Он единственный, кто зовёт меня на «ты». Я разрешила ему это в первую же неделю, потому что услышала: у него внутри нет ни одного закоулка, в котором он бы меня презирал.

— Хочу, — говорю я. — В среду.

Коридор, Марина: «Анна Сергеевна, как вы всё успеваете? Столько работы, столько ответственности, и всё у вас в лучшем виде». И моё дежурное: «Просто боюсь, что мама узнает, что я плохо работаю». Марина смеётся. Я тоже. Шутка всегда работает, и я никогда не могу точно сказать, шутка ли это.

В туалете на тридцать втором хороший свет: в нём все выглядят чуть лучше, чем есть. Я держу запястья под холодной струёй. Уже начинается: ломота за глазами, кожа тонеет, как перед гриппом. К вечеру будет тридцать семь и шесть. Так бывает после каждой встречи, где больше трёх человек. Терапевт сказала «психосоматика» и выписала витамины. Хорошие, такие в аптеке не стыдно покупать.

Из офиса я выхожу в восемь. В наушниках Portishead: голос Бет Гиббонс ломается, как старая пластинка, и это так красиво, что я прохожу мимо своей парковки. Москва вся в огнях, как витрина. Когда я только переехала, мне казалось, что я наконец попала к своим. Потом я поняла, что большинство просто блестит, а я умею ещё и видеть, кто как блестит.

Дома я завариваю чай с имбирём, забираюсь под исландский плед и включаю «Друзей». Седьмой сезон, Моника и Чендлер выбирают место для свадьбы. Я видела эту серию раз двадцать и проговариваю реплики за секунду до того, как их скажут. В этом и смысл. В этой квартире в Нью-Йорке никто никогда не скажет ничего, чего я не жду. Никто не соврёт, никто не ударит. Записанный зал смеётся в нужных местах, и я смеюсь вместе с ним, как смеются в компании, где все свои.

Иногда в такие вечера я фантазирую. Ярко, с запахами и цветом. Что у меня тоже есть такая квартира, с кирпичной стеной и продавленным оранжевым диваном, и дверь там никогда не запирается, все входят без стука, и никому не страшно. Что в десять вечера звонит подруга: «Спускайся, я внизу, поехали есть фо-бо». И я спускаюсь в пижаме под пальто, и в машине играет что-то глупое и счастливое, и мы орём припев в открытое окно, и ноябрьский воздух пахнет бензином и кинзой. Я вижу это так ясно, что чувствую на языке бульон и слышу её смех. У неё нет лица. В моих фантазиях у друзей никогда нет лиц.

Серия кончается. За титрами белые стены. На картине обезьяна в кафтане чуть повернула голову.

Я открываю телефон. Блог Джейн: рынок в Провансе, трое детей в одинаковых соломенных шляпах. Лайк. Мои утренние сторис с тропой посмотрели сорок три человека. Среди них «Cinderella». Я улыбаюсь в потолок.

Потом открываю чат «Мама». Последнее сообщение моё, месячной давности. Ниже ничего.

Я печатаю: «Сегодня был комитет». Смотрю на эти слова. Стираю. Печатаю: «Председатель доволен. Хотя тебе-то что». Стираю и это.

Лучше позвоню, думаю я. Просто позвоню, как нормальные люди. Палец застывает над зелёной трубкой. Я считаю до двадцати, как когда-то у бабушкина окна. На двадцати кладу телефон экраном вниз.

Завтра. Позвоню завтра.

За стеной сосед с плохим днём ссорится с женой. Я знаю, кто из них сейчас врёт. Я всегда знаю. Я надеваю наушники, включаю старого Коэна, с его голосом, похожим на гравий под ногами, и лежу в темноте, пока белые стены не становятся серыми. Это единственное, что они себе позволяют.