Разрешаю ненавидеть

Я молчала, глядя на серое постельное белье. Прямо под цвет моей жизни. Идеально подобрано.

— ЯРОСЛАВА?! — рявкнул он в трубку, и я вздрогнула.

— Договорились...

— То-то же. Смотри у меня, и учись только на отлично, как договаривались.

Щелчок. Всё. Ни «как дела в школе?», ни «скучаю». Телефон в руке как будто стал весить тонну. Это была точка. Больше помощи ждать было неоткуда.

А характер мой, видимо, проявлялся в таких «ужаснейших» вещах. Например, в том, что я повесила слегка намокшие джинсы на горячую батарею в своей комнате, чтобы просушить, а не потащила в стиральную машину. Тамара вошла, увидела, и её лицо исказилось. Молча сняла джинсы и отхлестала меня ими по бёдрам. Тяжёлая, мокрая ткань больно била по коже.

— Чтобы знала, как в нормальном доме вещи по батареям развешивать. Деревня! В Мухосранске что-ли своем насмотрелась на такое? — прошипела она.

Вообще-то Мурманск даже больше Бердска... Но какое до этого Тамаре было дело?

Синяки от джинсов остались.

Или история с уроком физры. Расписание поменяли, в родительский чат продублировали информацию, но Тамара его не читала — «этим я еще не занималась». В чат класса (без учителя) меня, разумеется, не добавили — я же крыса. На урок я пришла без формы. Физрук даже не злился, пожал плечами: «Ничего, Соболева, посиди тихо». Я села на скамейку у стены, уткнувшись в учебник.

Но мимо проходила завуч Светлана Петровна, та самая подруга Тамары. И, конечно же, все той доложила в своей извращенной манере. И за это мне тоже прилетело дома.

— Лентяйка! Уроки прогуливаешь! Я не для того деньги на форму выкидывала!

Деньги, которые выделял мне отец. Помимо этого Тамара получала деньги за сдачу в аренду нашей с мамой трёшки в Мурманске. Сумма там была немаленькая.

— Мне не сказали, что будет физра, — попыталась я объяснить.

— ВСЕМ сказали, а тебе нет! Ты одна такая умная?! — Она схватила меня за запястье. Её ногти, длинные, острые, крашенные в ядовито-коралловый цвет, впились в кожу. Она сжимала всё сильнее, поворачивая руку, и боль была острой, жгучей. Она смотрела мне в глаза, и в её взгляде было что-то... нездорово жестокое. Когда отпустила руку, на тонкой коже запястья остались четыре глубоких красных полумесяца и уже наливающиеся чем-то фиолетовым отпечатки пальцев.

Эти следы я потом неделю прикрывала рукавами...

Единственным светом для меня была Мира. Сестрёнка. Полтора года, пухлые щёчки, темные кудряшки и тёмные же, как у отца, глаза. Она лепетала, тянула ко мне ручкии и называла «Яя». Я кормила её, читала ей книжки, успокаивала, когда она плакала. Её запах молочка, доверчивые объятия — это было единственное, что напоминало о том, что хоть кто-то меня любит. За месяц она стала мне самым близким человеком на свете.

Даже в четырнадцать лет я понимала, что у Тамары что-то не так в отношениях с детьми. Я думала, что если долго не получается родить ребенка, то когда все-таки это чудо появляется, его ждут и любят безмерно. У Тамары с Мирой было не совсем так. Она её не била и не обижала, нет, ничего такого. И, даже точно любила. Но смотрела на родную дочь чаще с таким утомлением, будто Мира была сложной работой по дому, а не ребёнком. «Опять капризничает, разберись», «У меня голова болит, покорми её сама», «Погуляй с ней, мне некогда». Как будто материнство — это обуза, которую она с облегчением перекладывала на меня. А я была только рада, честно говоря. Потому что с Мирой я хотя бы могла дышать.

В школе холодная война со мной продолжалась. После того как Акимов меня «заметил», Вика Каргина свихнулась окончательно. Её злоба нашла выход в какой-то странной изобретательности. Она меня толкала, крала мои карандаши, портила вещи, как-то подставила подножку и окатила компотом. А я все равно ходила в черном, так что это было неприятно, но незаметно. Или «случайно» смахивала мой пенал со стола так, что все разлеталось. А потом шептала так, что слышал весь класс: «Смотрите, крыса вещи собирает».

Фоткала меня изподтишка вечно с закрытыми глазами. А потом выкладывала в общий чат с разными подписями, например: «Крыса в спячке». И сама же мне это все показывала.

А еще — слухи. Они были до того абсурдными, что даже в какой-то степени начали веселить меня. Что у меня на ногах — «волосы аж завиваются». Или мое любимое: что она лично видела, как мы с Борей сосались возле кабинета химии. Это было настолько нелепо, что даже её свита хихикала как-то неуверенно. Ха-ха, да Боря к девчонке на метр не приблизится, куда уж там обжиматься. Все это знают. А Викуля всё думала, что слухи дойдут до Акимова и он на меня плюнет.

Как бы не так.

То ли эти слухи-бредни до Акимова не доходили, то ли до перл Викули ему было фиолетово, потому что в течение недели после того, как он подсел ко мне в столовой, не было ни дня, чтобы он ко мне не подошел.

— Барби! — как-то окликнул он, и все головы повернулись. Он нёс в руке пакетик с чем-то. — Это тебе. Аллергии на орехи нет?

Я отрицательно мотала головой, даже не глядя на пакет.

— Тогда держи, — он положил его прямо передо мной на стол.

Или например, он выспрашивал мои соцсети, которых в то время у меня еще не было. О чем я ему и сообщила. На это он ответил, что надеется, что их нет не только для него.

Или когда он позвал меня на свой хоккейный матч и обещал мне достать джерси и шарф. Вика там вся желчью изошла, потому что, наверное, на этот шарф бы молилась в своем углу поклонения Акимова. А я готова поспорить, что у нее в комнате есть специальный алтарь обожания парню.

Какой мне матч, даже если бы я хотела пойти, а я не хотела, Тамара бы меня убила.

Или когда продолжал выпытывать про соцсети.

— Ну как так-то? — притворно возмущался он, склонив голову. — У всех есть. Даже у моей бабули.

— Не знаю, — бурчала я.

— Странная ты, Ярослава. Но очень занятная.

В его глазах зажигался неподдельный интерес. От этого мне вечно становилось не по себе.

А в четверг, когда я спешила после звонка на дополнительные занятия по английскому (я записалась на все возможные, лишь бы меньше быть дома), младшеклассникик с огромным ранцем за спиной мчался, не разбирая дороги, и врезался в меня. Дети и координация... Я отлетела к стене, рюкзак упал и вещи посыпались. Акимов со своей свитой в лице двух парней — Ромыча и Мона (и если Мон — это сокращение от Филимона, то Ромыч — вообще штука непонятная, потому что парня звали Женя и его фамилия и отчество с Романами вообще не были связаны) отчитал этого малого и заставил передо мной извиниться.

— Из-извините!

— Не мне. Ей. И подними всё, что уронил.

Пацан, бормоча извинения, на коленях собрал мои тетради и учебники, сунул их мне в руки и пулей исчез. Аким смотрел ему вслед, потом перевёл взгляд на меня.

— Всё цело? — спросил он, и его тон сменился на заботливый.

Я кивнула, не в силах вымолвить и слова. Меня трясло. Все вокруг это видели. Вика тоже смотрела с таким выражением, будто её ударили ножом под рёбра.

«Это внимание меня до добра не доведет», — промелькнула в тот момент у меня мысль.

В тот же день, когда я была в продленке и делала уроки, он пришел, сел впереди, обернулся, а потом долго лежал на вытянутой руке на парте и просто пялился на меня...

Короче, его было много. И я не знала, куда от этого внимания деться. Во-первых, он не был мне приятен и слюной я на него не капала в отличие от Вики и как оказалось еще кучи девчонок, даже из старших классов. И я шарахалась от него, натурально, потому что его интерес был мне не то чтобы прям противен, но и не слишком нужен. Во-вторых, он не казался мне хорошим, было в нем что-то как будто бы злое. Я даже объяснить это не могла, зато чувствовала отлично. И в-третьих, я до смерти боялась, что внимание мальчика ко мне заметит Светлана Петровна и... доложит Тамаре, конечно. А про последствия уже понятно. И я просто молилась, чтобы Акимов от меня отстал.

Наверное, мой запрос во вселенную был принят, но расслышан как-то очень и очень плохо. Потому что в последний день учебной недели, а у нас была пятидневка, меня посадили на дежурство у учительской. И выдали ключ на случай чего. Наш класс вообще дежурил всю неделю, но меня как-то наша Марья Ивановна оставляла в стороне. А тут пожалуйста. Учителя ушли на планерку, которая проходила в отдельном кабинете для совещаний у директора.

Я сидела на стуле рядом с учительской, пытаясь читать. По коридору изредка пробегали младшеклассники. Потом вдруг стало тихо.

Из этой тишины метариализовался Акимов. В синем худи с капюшоном, руки в карманах.

— Ну что, часовой, — тихо сказал Аким. — Скучно?

Я вздрогнула и подняла на него глаза. Он улыбался.

— Слушай, Барби, сейчас будет один фокус. Ты меня не видела. И не слышала. Ты просто тут сидишь и учишь, ммм... — он приподнял мой учебник, — биологию. Договорились?

— Что?.. — начала я.

Он уже доставал из кармана ключ. От учительской. Свой собственный.

— Молчание — золото, не слышала? — шепнул он, чуть склонившись ко мне, потом распрямился, подмигнул, и вставил ключ в замок.

Щёлк. Дверь приоткрылась. Он скользнул внутрь и прикрыл её за собой.

Это я уже позже узнала, что старшаки как-то умудрились сделать копию ключа от учительской, хотя его выдавали обычно минут на тридцать-сорок и там не то, что копию не успеешь сделать, там еще и из школы надо выйти, минуя охранника. И также позже узнала, что избранные старшеклассники промышляли тем, что могли подправить оценки или что-то стереть или еще какие-то махинации провести, фиг их поймешь. И посвящено в это было очень сильно ограниченное количество людей. По понятным причинам.

В руки детям журналы не давались. Вообще. Только у учителей и точка. А секретарь с них потом переносила оценки в электронные журналы, а дальше в электронные же дневники. И можно было исправить вот этим способом только оценку, полученную за текущий день. Короче, там целая схема была.

Акимов вышел из учительской так же бесшумно через минуты три. Закрыл дверь на ключ, повернулся ко мне. На лице — спокойное, даже скучающее выражение.

— Всё чисто, — сказал он. Подошёл и щёлкнул меня по носу. Этот жест начинал бесить. — Молчок, Ярослава. Буду тебе должен. Обещаю, отблагодарю.

И черт возьми, не знаю, где Аким лажанул, но как-то просекли, что кому-то исправили оценку. Видимо, кто-то из учителей заметил подозрительные правки в журнале или еще какие-то следы нарушитель оставил. Пошло по накатанной: нашли несколько исправленных оценок у пары старшеклассников из компании Акима. Поднялся шум. Меня, как дежурную, быстро вызвали «на ковёр» к директрисе.

— Ярослава. Ключ был у тебя. Ты понимаешь серьёзность ситуации? Кто-то проник в учительскую и совершил нарушение. Если ты что-то знаешь — говори. Сейчас. Покрывать — значит быть соучастницей. Исключение будет единственным вариантом. И в личное дело это запишут, в университет с такими косяками не возьмут.

Я сидела, опустив глаза на свои руки, сжатые в коленях. Язык прилип к нёбу.

— Я... я никого не видела, — прошептала я. Ложь далась с трудом.

— Ярослава, — её голос стал мягче. — Я знаю, тебе непросто. Ты новенькая. Но это не оправдание. Это не ограничится вызовом родителей в школу, неужели ты не понимаешь. Готова все взять на себя? Пожалуйста! Только это не благородство, а глупость. Последний шанс. Кто это был?

Страх за себя оказался сильнее.

— Саша Акимов, — выдохнула я, и на глаза навернулись слёзы.

Директриса закрыла глаза на секунду, тяжело вздохнула.

— Хорошо. Спасибо за честность. Об этом разговоре никто не узнает. Ни учителя, ни твои родители, никто. Мы решим вопрос с Сашей. Иди.

Я вышла. В ушах стоял звон. Я стала именно той стукачкой, которой меня уже считали. Крысой. Чувство было такое, будто я испачкалась в чём-то липком и вонючем, и это уже не отмыть.

Акимова не было в понедельник на следующей неделе. Во вторник — тоже. В школе шёпотом передавали: «Акимову кабзда, его сняли с матча», «Скорее всего, выгонят, у него уже были косяки». Его друзья ходили мрачные. Некоторые старшаки отлично представляли, за что Акимов попал, но естественно не распространялись и молчали. Лавочка прикрылась.

Парень вернулся только в среду. И он обещал мне сюрприз? Что ж обещание свое он сдержал...

*Название главы — строчка из песни Miyagi «Captain»

Глава 4. Намеренно ли нас травили звезды?

POV Яра

Мое школьное утро в среду началось с того, что каждый второй человек, встречавшийся мне в коридорах, меня «приветствовал». Вот это внимание, да? Старшие классы, мои одногодки и даже некоторые семиклассники. Только здоровались со мной все одинаково: «Привет, крыса!». Некоторые нарочно толкали меня плечом, проходя так близко, что я едва удерживала равновесие. «Ой, извини, крыса, не заметил». И всё это делалось очень аккуратно, на грани, но так, чтобы ни один учитель ничего не уловил.

Это уже не были проделки Вики. Девчонка нафиг никому не была нужна, её известность заканчивалась на трёх подпевалах из нашего класса. Зато авторитет был у Акимова. Я до сих пор не понимаю, как в пятнадцать лет ему удалось сделать так, чтобы его просьбу, приказ, что угодно — приняли и исполнили все без исключения. Не все же знали про историю с ключом, многим было вообще пофиг. Но факт оставался фактом: Акимова послушали. Он что-то сказал, кивнул — и вся школа была против меня.

Сам он подошёл ко мне после первого урока. Я выходила из кабинета с тетрадью, прижатой к груди, и увидела его, прислонившегося к стене напротив. От ужаса сердце просто упало куда-то под ноги. Я замерла. Что он сделает? Ударит? Накричит?

Он нарочито медленно с ленцой оттолкнулся от стены и подошёл. Неимоверно близко. Так, что я почувствовала запах его фруктовой жвачки. Акимов молча взял прядь моих волос, выбившуюся из хвоста, и накрутил её на свой палец. Его лицо было совершенно другим — никакой игривой улыбки, никакого интереса. Глаза тёмные, пустые и злые.

— Шляра, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только я. — Ты ведь в курсе, что из-за тебя я вылетел с матча? Мне даже с трибун не разрешили понаблюдать. Понимаешь? Я мог играть. А сидел в раздевалке, как лох. М?

Я не знала, что сказать. В горле пересохло. Я прошептала первое, что пришло в голову, тупое и жалкое:

— Прости...

Он коротко хмыкнул. Не отпуская мои волосы, он потянул их слегка на себя, заставляя меня непроизвольно сделать шаг ближе.

— Хреновая из тебя овечка, Шляра.

Ох, судя по всему, викино прозвище нашло поклонника. Вот она будет рада.

Потом он наклонился ещё ближе, его губы почти касались моего уха. Шёпот стал едва слышным, сиплым.

— Ты, сучка мелкая, даже не представляешь, чего натворила своим длинным языком. Если я из-за этой херни полечу из команды окончательно... Клянусь, я лично тебя придушу. Но жизни нормальной тебе в этой школе не будет при любом раскладе. Запомнила?

— Ты не сможешь... проделывать это вечно...

Он откинулся назад, выпустил мои волосы. На его лице мелькнуло что-то вроде удивления, быстро сменившегося ледяным презрением.

— О, голосок прорезался? — он усмехнулся. — Я не буду вечно, шляра. Ты жди периодических сюрпризов, может, даже редких. Зато каких.

Он развернулся и ушёл, оставив меня стоять посреди коридора с трясущимися коленями.

Сейчас, с высоты взросления, я не понимаю, как можно было не наорать на него, не дать сдачи, не пойти жаловаться. Да хотя бы просто не ответить. Стоять и просто дрожать! Но в тот момент сказать хоть пару слов в ответ уже было подвигом, на который ушла последняя капля отваги. Остальное съел страх.

Кстати, из команды его не выперли. Наоборот, уже через год он станет капитаном юниорского состава и в этой роли пробудет весь десятый класс. И за всю эту схему с ключом никаких видимых последствий для него, кстати, так не было. Ни выговоров, ни записей в личное дело (которое так активно пророчила мне директриса), вообще ничего. Как с гуся вода. А ведь в его рюкзаке нашли тот самый долбаный ключ, когда проводили «досмотр» после скандала. То есть обвинение не было основано только на моих словах.

Но... ничего. Волшебство какое-то. Хотя позже я узнаю, почему ему все сходило с рук.

Усвоила за последующие два года одно: Акимов не прощает. И обещания сдерживает. Железно.

8 класс. Личный топ «сюрпризов».

Началось всё в тот же день, в середине октября. Потому что «привет, крыса» от половины школы — это была просто разминка, прелюдия.

Последним уроком у нас была физкультура, в зале. Я, как всегда, тянула до последнего, чтобы зайти в пустую раздевалку. Не то чтобы я боялась внимания Викули, просто не хотелось лишний раз связываться. Когда все уже разбежались, я подошла к своей ячейке. И обомлела.

Моя серая форма была украшена. Вернее, испорчена. На кофте, прямо на груди, алой краской из баллончика было выведено кривое, жирное: КРЫСА. На каждой штанине, от бедра до щиколотки, растянулось: ШЛЯРА. Краска затекла в ткань, расползлась уродливыми пятнами. Кроссовки, мои единственные нормальные кроссовки, были просто заляпаны этой краской.

Я стояла и смотрела на это. И что теперь делать?

Вышла к физруку, который готовил инвентарь.

— Я... я без формы. Забыла, — сказала я тускло и растерянно.

Он посмотрел на меня поверх очков.

— Соболева, ты обнаглела совсем? — проворчал он. — Нет формы — двойка в журнал.

Я просто кивнула. Двойка. Это было ничто по сравнению с тем, что ждало бы дома, если Тамара увидит еще это художество.

Но и это было не всё. Когда я после дополнительных занятий и продленки спустила в гардероб, то обнаружила, что куртку постигла та же участь, что и спортивный костюм. Вся спина была испещрена «ШЛЯРА ШЛЯРА ШЛЯРА», на рукавах — «КРЫСА», на груди, прямо на молнии, — «Я». Получилось: «Я КРЫСА». Как остроумно, блин.

Хорошо, что на улице уже стемнело, и арт-перформанс на моей куртке не так бросался в глаза. Хорошо, что у меня была ещё одна куртка, которую я привезла из Мурманска. Хорошо, что когда я вернулась домой, Тамары не было — она ушла с Мирой к подруге.

Я свернула испорченную куртку и быстро засунула её под кровать. На следующий день, по пути в школу, выкинула пакет с курткой, костюмом, кроссами в переполненный мусорный бак.

Улики уничтожены

С формой было сложнее. Да, я ее выбросила, но понимала — надо что-то придумать. Запасной в моем скудном гардеробе не было. У меня были кое-какие деньги. В итоге все их я потратила на новую форму и кроссы.

Но это меня не спасло от главного — от двойки по физре. Запись в электронном дневнике Тамара, разумеется, увидела. Её реакция не заставила себя долго ждать

— ДВОЙКА?! — её крик пробил даже дверь моей комнаты. — Ты, бессовестная, ещё и прыгать на физре разучилась?!

Она не стала слушать никаких объяснений. В её мире не было забывчивости, была только лень и злой умысел. Она ворвалась в комнату с эмалированным ведром в руках. В ведре была грязная, мыльная вода после мытья полов.

— Раз такая неблагорарная свинья, в грязи и спи! — крикнула она и с размаху выплеснула всё содержимое ведра на мою кровать. Простынь, одеяло, подушка — всё мгновенно пропиталось мутной водой.

Я стояла, остолбенев, глядя на это болото.

— А теперь убирай! — скомандовала Тамара. — Чтобы ни капли! И на полу тоже!

Я, плача от унижения и бессилия, опустилась на корточки и начала собирать воду тряпкой, выжимать её обратно в ведро. Тамара стояла надсмотрщицей, скрестив руки на груди. Потом, когда я потянулась за тряпкой, она пнула меня ногой в бок. Не сильно, но ощутимо.

— Шевелись быстрее!

В ту ночь я спала на полу, на одеяле, которое нашла в шкафу. И думала: вот оно. Вот оно настоящее наказание. Не дурацкие надписи краской. А вот это.

Вплоть до осенних каникул я до смерти боялась, что Акимов снова испортит что-то из моей одежды. Но у него была еще одна черта — он старался не повторяться.

Он вообще со мной почти не заговаривал. Всю грязную работу, все словесные унижения взял на себя его друг Мон. Тот, с невозмутимым лицом, мог остановиться рядом и на протяжении минуты, монотонно, как прогноз погоды, перечислять, насколько я никчёмная, страшная и тупая. В последующие годы тоже. Акимов в этом плане не марался. Он был, скорее, режиссёром-постановщиком, а не актёром. Заговаривал со мной крайне редко, но каждый раз — коротко, тихо и до дрожи в коленях.

Совсем скоро аступили осенние каникулы. Я не знала, что хуже: быть в школе и ждать очередного выкидона Акимова или находиться дома под прицелом Тамары. И то, и другое было не айс. Поэтому каникулы спасением не стали. Зато я катастрофически много времени проводила с Мирой. А Тамара, на моё счастье, катастрофически много времени проводила вне дома — в салонах, у подруг, в кафе. Мира сначала хныкала: «Где мама?». А потом ей уже было и не особо интересно, почему мама с ней так мало гуляет и так мало играет.

Ведь была я.

Следующего «сюрприза» от Акимова долго ждать не пришлось. В ноябре, в один из воскресных дней, я гуляла с Мирой недалеко от ледового дворца спорта. Мы сидели в небольшом скверике, почти пустом. Рядом стояла прогулочная коляска, а Мира, закутанная в розовый комбинезон, копошилась на лавочке, собирала жёлтые кленовые листья и с важным видом показывала их мне: «Ня!»

Краем глаза я заметила фигуру с огромной спортивной сумкой через плечо. Акимов. Он шёл с тренировки по противоположной дорожке, уткнувшись в телефон. Потом поднял голову, и взгляд его скользнул по нам. Он сначала замер, и на его лицо на секунду вернулось то странное, заинтересованное выражение, которое я видела в первые дни нашего знакомства. Он даже сделал шаг в нашу сторону. Потом резко помотал головой, будто отгоняя наваждение. И на лице появилась знакомая, злобная усмешка. Он поднял руку, отсалютовал мне ею и зашагал прочь.

Я почувствовала неприятную тяжесть в животе. Это не к добру.

Так и оказалось. После выходных по школе ураганом пронёсся слух. Новый, бомбический. Что я — малолетняя мать. Что вот она, истинная причина моего переезда: в Мурманске все знали про моего «ребёнка», и позора было не избежать. Что обо мне даже статьи в местных пабликах писали — мол, девочка-подросток забеременела в 11 (!) лет. И кто-то (я даже не сомневалась кто) умудрился подделать скриншот такой «статьи», с датой, логотипом какого-то левого новостного портала и даже слегка размытой «фотографией». И разместить его везде, где можно. В школьных пабликах, в общих чатах. И за три дня это дерьмо настолько разлетелось и обросло такими дичайшими подробностями, что учителя и директриса были вынуждены реагировать.

Тамаре пришлось прийти в школу. Я наблюдала за ней, сидящей в кабинете у директрисы, из коридора. Она расположилась с идеально скорбным и праведным лицом. На столе лежало свидетельство о рождении Миры, распечатанные фотографии Тамары с огромным животом, фото с выписки, где она, отец и крошечная Мира. Она говорила тихим, дрожащим от «возмущения» голосом:

— Я даже не знаю, откуда такие гнусные сплетни... Мира моя дочь, моя кровиночка. А Ярослава — моя падчерица, она просто помогает с сестрёнкой. Она у нас самая добрая, самая послушная девочка. Готова предоставить любые справки, пройти любые проверки! Я требую найти источник этой клеветы и наказать!

Я стояла за дверью, и у меня от её игры аж рот приоткрылся непроизвольно. Браво. Просто браво. Оскар, несите Оскар срочно! Или хотя бы золотую пальмовую ветвь...

Директриса успокаивала мачеху, говорила, что в школе разберутся, что не допустят распространения лжи. Тамара вышла из кабинета, кивнула мне скорбно, взяла под руку и повела по коридору, изображая заботливую мамашу. А как только мы вышли за школьные ворота, её лицо исказила гримаса настоящей, неподдельной ярости.

Дома начался ад. Не просто скандал, гораздо-гораздо хуже.

— Ты! — она шипела, загоняя меня в угол прихожей. — Ты своими выходками позоришь меня на весь город! Мне, взрослой женщине, пришлось оправдываться, как какой-то девчонке! Из-за тебя меня там, наверное, смешивали с грязью! А вдруг в других школах уже знают? Или до соседей дошло? Ты думала об этом?!