Разрешаю ненавидеть

Глава 5. Меня решила заклевать, завербовать слепая ненависть

POV Яра

Оглядываясь назад, понимаю: ничего суперкошмарного в первом учебном полугодии восьмого класса больше не происходило. Ну, если не считать декабрьского сюрприза. Хотя сейчас, взрослая, я думаю, что он был слабоват. Мог бы и постараться, Акимов, мог бы и постараться.

Снег уже лежал, сугробы там по колено, все дела. На выходе из школы в один из дней меня поджидала компания. Акимов, Мон, Ромыч и ещё пара старшеклассников. Они стояли, смеялись, некоторые курили. Увидев меня, Акимов широко улыбнулся.

— О, а вот и наша Шляра! — крикнул он. — Эй, Шляра, подойди-ка сюда, поможешь нам кое в чём разобраться.

Я попыталась просто пройти мимо. Акимов сделал один большой шаг, преградив мне путь.

— Куда так быстро?

Он толкнул меня. Несильно, но я, не ожидая, отступила назад и угодила в рыхлый сугроб у самого забора.

— Вот так-то лучше, — сказал Акимов, смотря сверху. — В родной северной стихии.

Я попыталась выбраться, но он снова толкнул меня в плечо, и я упала окончательно. Холод моментально просочился через куртку и джинсы.

— Давай, вылезай, — подбадривал он, а его друзья ржали. — Сильная же, самостоятельная.

Я сделала ещё попытку, ухватилась за забор. И тут вмешался Мон. Его тупое квадратное лицо оживилось.

— Давай-давай, снежная королева, — пробормотал он и толкнул меня в бок так, что я снова зарылась в снег.

Потом это стало игрой. Под названием «Вытащи - брось обратно». Акимов отошёл в сторону и просто наблюдал за всем со скучающим выражением лица. А Мон и Ромыч с упоением занимались мной. Как только я почти выбиралась, очередной пинок или толчок — и я снова по уши в снегу. Я уже не возмущалась, не просила остановиться. Просто молча, механически пыталась выбраться, чувствуя, как тело коченеет, пальцы на руках теряют чувствительность, а слёзы на глазах замерзают.

Это длилось не вечность, как мне тогда казалось. Наверное, минут десять максимум. Но для меня время тянулось бесконечно. Потом Акимову, видимо, действительно наскучил процесс. Он кивнул своим ребятам.

— Ладно, хватит. Замёрзнет насмерть — проблем не оберёшься. — Он подошёл ко мне, я сидела в снегу, уже почти не пытаясь встать. Он наклонился. — Закаляйся, Шляра. Здоровее будешь.

И они ушли, оставив меня одну в промокшей насквозь одежде. Я кое-как вылезла, отряхнулась, и побрела домой. Конечно, после такого «закаливания» я слегла с ангиной. Не ходила в школу до самого Нового года.

Еще нужно сказать, что общешкольная ненависть ко мне поутихла. Я просто перестала быть интересной темой. Даже Викуля махнула на меня рукой. Зачем стараться, когда сам Акимов меня ненавидит и периодически об этом напоминает? Хотя к Вике он так и не воспылал никакими чувствами. И она, бедная, так страдала, так страдала от этой неразделённой любви. Ох уж эта драма-квин.

На Новый год вернулся отец. Я вздохнула с облегчением: ближайшие пару месяцев дома меня, скорее всего, не тронут. Тамара не рискнёт при нем.

На сами праздники я вообще осталась одна. Отец с Тамарой и Мирой сначала поехали в область к матери Тамары, а потом — на какой-то дорогой горнолыжный курорт. Меня, конечно, не взяли. Отец настаивал: «Ярослава, поехали…» Тамара перебила недовольным писклявым голосом: «Серёж, там всё на троих забронировано, я же тебе говорила, что она не хочет. И потом, ей с нами неинтересно, она же уже взрослая». При этом посмотрела на меня таким взглядом, что я сразу прошептала: «Да, я не хочу, пап, все равно кататься не умею». На самом деле, умела. Но была просто счастлива о того, как разворачивались события. Провести каникулы в пустой квартире, где тебя никто не обзывает, не пинает, не наказывает? И не нужно бояться идти в школу? Это был чистый, ничем не омрачённый кайф.

Правда, я ужасно скучала по Мирочке. По её смеху и по её «Яя».

Моим ожиданиям не суждено было полностью оправдаться. Как, впрочем, и Тамариным. Отец отчалил обратно в плавание уже в двадцатых числах января. Отпуск у него был коротким.

Конечно, был скандал. Я слышала его из-за двери своей комнаты.

— Да ты и месяца с нами не пробыл! — визжала Тамара. — Что мы за семья такая? Тебя никогда нет!

Голос отца был усталым и раздраженным:

— Такая семья, где муж зарабатывает на всё, что нужно. И даже больше. Такая, что благодаря мне у Миры уже будет своя квартира на будущее в следующем году. Я не на пикнике там расслабляюсь, я работаю.

— А у меня есть муж? — голос Тамары сорвался на истерический крик (но я бы назвала это поросячьим визгом). — Да ты только заводишь любовниц и подбрасываешь мне потом их выродков!

Тишина. Густая, звенящая. Потом голос отца, низкий и опасный:

— Не смей так называть мою дочь.

Послышался звук разбивающейся посуды. Потом хлопок входной двери. Отец ушёл. Вернулся поздно, а утром его уже не было. Уехал.

А Тамара… Тамара укатила в Турцию на неделю. «Отдохнуть от стресса». Меня оставили одну с почти двухлетней Мирой. В школу пришлось не ходить.

Выставили так, будто я снова «заболела». Эти пропуски особо не влияли на мои оценки — я всё учила дома, всё делала. Но каждый раз, отдавая справку, оформленную Тамарой задним числом (спасибо ее подругам), я думала: вот оно, мое детство. Справки о болезни из-за того, что мачеха укатила на отдых, бросив малышку Миру. Или потому что намоих руках следы от скакалок.

Просто загляденье.

А ещё после Нового года к нам пришла новая классная руководительница. Ирина Викторовна Болотская. Ей было слегка за тридцать, она носила юбки с веселыми принтами и умела одним взглядом утихомирить весь класс. Она была классной классной, простите за тавтологию. Не терпела буллинга и панибратства, не ругала без дела, но и не хвалила просто так. С Викулей у них сразу не задалось. Бедняжка не могла понять, как это её не любят просто за то, что она есть. Ирина Викторовна требовала знаний, а не красивых глазок и жополи... ну в смысле подхалимства.

Но главное случилось в феврале. Проблема была в том, что вся моя одежда осталась ещё с Мурманска. Я еще росла, всё быстро становилось маловато. Рукава кофт заканчивались выше от запястий, джинсы тоже стали чуть коротковаты, незначительно, но все же. А нижнее бельё… проще не говорить. Это, естественно, вызывало новые насмешки Вики и её свиты. «Смотрите, крыса из обносков выросла!»

А потом в один ужасный день я обнаружила, что мои зимние дутики, моя единственная тёплая зимняя обувь, были аккуратно разрезаны по бокам, у самого подъёма. Так, чтобы это было не сразу заметно, но при ходьбе в снегу он сразу забивался внутрь. Носки промокали насквозь за минуту, ноги коченели.

Меня сначала прошиб холодный пот — подумала, это Акимов снова активизировался. Но он был на выездных сборах...

Оказалось проще. Это была Вика. Её слишком бесило, что новая классная ко мне хорошо относится. Ирина Викторовна даже предложила мне войти в художественную группу школьного театрального кружка как оформителя. Учительница ИЗО показала ей мои работы. Вику, естественно, на это место не позвали. И неважно, что она ровную линию провести не могла — её эго было ущемлено в очередной раз. Вот она и отомстила мне мелочно и гадко.

Придя домой, я, стиснув зубы, сказала Тамаре:

— Мне нужна новая обувь. Эти… испортились.

Она лениво посмотрела на мои дутики.

— Зима скоро кончится. В таких доходишь.

— Я практически голыми ногами по снегу хожу! Я заболею!

— Значит, полежишь дома больная. Заодно с Мирой посидишь.

Вот и весь разговор. А ведь это было дико несправедливо. Отец переводил на меня отдельную сумму — с четырнадцати у меня даже была своя карта. Но контролировала её Тамара. Плюс оплата от сдачи нашей с мамой квартиры в Мурманске. Задача Тамары была — получать деньги и закидывать их на вклад, «на мое будущее». Но я была на 99% уверена, что ни копейки из этих денег она не отложила. Доказать, естественно, не могла.

Потом случился день, когда я чуть не умерла от страха. Буквально. Сидя в продлёнке, увидела в окно машину Тамары. Она вышла с Мирой на руках и направилась к школе.

У меня похолодело внутри. Что случилось? Что-то с отцом?

Я выскользнула из класса и увидела, как Ирина Викторовна встречает Тамару в коридоре и ведёт её в наш кабинет. Конечно, я прилипла к двери, сердце колотилось как сумасшедшее. От этого разговора зависела если не жизнь, то здоровье точно.

— Мне очень неудобно, что вы заставили меня прийти в школу, — услышала я слащавый, обиженный голос Тамары. — У меня маленький ребёнок, с ним тяжело выбираться.

Голос Ирины Викторовны был спокоен, но наполнен лёгким скепсисом:

— Вы, кажется, живёте в одной остановке от школы. Это минут десять пешком.

Я не видела лица Тамары, но могла его представить. Она промолчала.

— Вы не реагируете в родительском чате, не отвечаете на звонки и личные сообщения, — продолжила классная.

— Я… очень занята, — неуверенно сказала Тамара.

— Насколько я знаю, вы в декретном отпуске. Сидите с ребёнком.

— Сразу видно, что у вас нет детей, — язвительно бросила Тамара.

— У меня их двое, — без заминки ответила Ирина Викторовна.

— Что?

— Я говорю, у меня двое детей. Сейчас давайте вернёмся к теме. В вашей семье сложное материальное положение?

Это была чистой воды издевка. Тамара щеголяла в дорогой шубе, брендовых вещах и делала у косметолога всё, что можно. Особенно губы.

— С чего вы взяли? Что за предположения? — зашипела Тамара.

— Ярославе явно мала одежда. Рукава кофт короткие. Плюс она уже почти неделю ходит в обуви, которая её никак не защищает ни от снега, ни от мороза. Она постоянно простужена. Может, вам нужна помощь, совет, куда обратиться за социальной поддержкой?

— Я… я… — Тамара захлёбывалась от злости.

— Или, возможно, удобнее будет общаться по этим вопросам с вашим мужем? Он всё-таки родной отец Ярославы. Ну, раз у вас нет времени, — продолжила классная своим ровным, непробиваемым голосом.

— Что вы себе позволяете?! — взвизгнула Тамара.

— Что вы имеете в виду? — прозвучал невинный вопрос.

— Я буду жаловаться директору! На ваше хамство!

— А на что, простите? — голос Ирины Викторовны стал холодным, как сталь. — Мы в этой школе приветствуем участие в школьной жизни ребёнка обоих родителей. К тому же, да, я считаю недопустимым, чтобы девочка болела и пропускала школу из-за отсутствия нормальной зимней обуви.

Тамара выдохнула. Я слышала, как она пытается взять себя в руки.

— Вы не понимаете… Она просто очень привязана к старым вещам. Их покупала её мать. А вы знаете, что с ней случилось. Я уж пыталась Ярославу затащить в торговый центр, и вещи у неё есть новые, но она ни в какую… Что я могу поделать? — это была уже чистая игра, голос дрожал якобы от беспомощности.

— Тем не менее, вы — взрослый человек. Вы всё-таки повлияйте, пожалуйста. Иначе нам придётся рассматривать вопрос о сигнале в органы опеки. Нам не нужны лишние проблемы, верно?

На этой фразе я отскочила от двери и метнулась в ближайший туалет, боясь, что Тамара сейчас вылетит из кабинета. Сидела там, пока не услышала её шаги, удаляющиеся по коридору.

Вечером дома Тамара полыхала тихой яростью. Она вошла в мою комнату без стука и швырнула на кровать банковскую карту.

— Держи. Это твоя карта, к ней привязан счёт. Сюда отец кидает деньги. Половину каждый месяц будешь переводить мне. На вторую половину — покупаешь себе что надо. Одежду, обувь, средства гигиены. В ЭТОТ раз половину не переводи. Обнови гардероб. Ходишь, позоришь меня. Со следующего месяца жду перевод ровно в тот же день, как поступят деньги. Уяснила, идиотка?

— Да, — прошептала я.

— И выкинь нахрен эти свои рваные дутики. Срочно.

Она швырнула их мне в лицо. Да, это было унизительно. Но у меня появились собственные, пусть и контролируемые, деньги. Это просто отложенный подарок новогодний какой-то.

Позже я научилась откладывать с каждой суммы понемногу. Назвала это фондом будущей свободы.

Не стоит думать, что с осени и тех самых скакалок Тамара меня больше не трогала. Ещё как. Но, как говорится, всё познаётся в сравнении. После того мм.. раза... остальное казалось… мелочами. Ужасными, но мелочами.

Скакалки я «увидела» (точнее, ощутила на своей коже) ещё один раз в этом учебном году. И да, я все же еще и познакомилась с ремнём.

Первому предшествовали следующие события. В марте мы готовились к большой весенней постановке, я занималась декорациями. Задерживались все из кружка в школе допоздна. В один из таких вечеров учительница ИЗО попросила меня:

— Яра, ты можешь закрыть актовый зал и отдать ключ охраннику? Меня муж с ребёнком уже полчаса ждут в машине.

— Конечно, — ответила я.

Она ушла. Я направилась в кладовку за сценой убрать большие кисти и банки с краской. В этот момент мир завертелся перед глазами. Кто-то грубо толкнул меня в спину, я влетела в тёмную кладовку, ударившись плечом о полку. Последнее, что я увидела перед тем, как дверь захлопнулась, — чёрные глаза Акимова. В замке щёлкнул ключ.

— Открой! Ты обалдел?! — закричала я, дергая ручку.

Снаружи послышался его голос, спокойный, почти любовный:

— Ярослава, ты, кажется, устала. Посиди там, отдохни. Тишина, покой, все дела.

— Выпусти меня сейчас же!

— Ой, Ярослава, странное дело… Замок как-то клинит. Не открывается. Пойду, может, охранник поможет. Если он, конечно, на месте… — наигранно сочувствующим и обеспокоенным голосом вещал Акимов.

Урод. Чистой воды урод. Охранник в это время всегда был в своей комнатушке на первом этаже и смотрел телевизор. Его не поднимешь, даже если гром грянет.

Я слышала удаляющиеся шаги. Потом тишину. Настоящую, гробовую. Кладовка была без окон, маленькая, забитая хламом. Темнота была абсолютной. Я билась в дверь, кричала, плакала, царапала дверь ногтями. Ничего.

Не знала, сколько прошло времени. Час? Два? Телефон я оставила на подоконнике, да ещё и на беззвучном режиме. Мысли крутились вокруг одного: Мне не жить. Тамара просто прибьёт за то, что я вернусь поздно или... или вообще не вернусь.

В какой-то момент я, уже абсолютно обессиленная, снова подошла к двери и дёрнула ручку — просто так, без особой надежды. Дверь открылась. Беззвучно, легко. Я замерла. Как долго она была открыта? Когда Акимов вернулся и отпер её? Меня била дрожь — от страха и от унижения.

Быстро выскользнула из кладовки, забрала телефон. Было почти одиннадцать вечера. Я провела в этой чертовой дыре почти два с половиной часа. На телефоне — ни звонков, ни сообщений от Тамары. Может, она задержалась где-то с Мирой? Может, у подруги? Ложная надежда теплилась в груди.

Мне удалось выскочить из школы незамеченной, через маленький вход у столовой, он был открыт, потому что охранник ходил через него курить. Бежала домой, молясь, чтобы Тамара ещё не вернулась.

Но куда мне до везения, верно?

Она ждала. Сидела на кухне в темноте. На столе перед ней лежал широкий кожаный ремень с массивной металлической пряжкой.

Она даже не стала спрашивать, где я была. Просто встала и сказала:

— В школу тебя отпускаю, а ты гулять решила? По парням уже таскаешься. На мать хочешь походить?

Объяснять было бесполезно. Она и слушать бы не стала.

Это было первое знакомство с ремнём. Удары были тяжёлыми, но расчётливыми. По спине, по бёдрам. Один удар пришёлся чуть выше поясницы, и пряжка рассекла кожу. В голове промелькнула дикая мысль: «Останутся шрамы». Спойлер от меня взрослой: не остались. Время лечит раны. Особенно физические.

Я не ходила в школу два дня. Та самая царапина от пряжки была глубокой и периодически сочилась. Идти с таким в школу было опасно.

В мае мне исполнилось пятнадцать. А еще я вновь встретилась со скакалкой.

Не знаю, как Акимову это удалось, в этот раз точно не обошлось без сообщников. Но я стала получать тройки и даже двойки за контрольные и самостоятельные работы. Те самые, которые я всегда писала на отлично. Учителя разводили руками: «На уроках всё знает, а на контрольной — провал. Странно. Наверное, переходный возраст дает о себе знать. Бунтует». Давали переписать — история повторялась. Проблема была в том, что работы не проверяли сразу при мне. Значит, у кого-то был доступ к ним до того, как их смотрел учитель. И значит, можно было «подправить».

Тамара этих оценок не видела — она забила на электронный журнал и мой дневник. Зачем следить, если у меня всегда пятёрки? А Ирина Викторовна как раз была на больничном. Вернулась, когда четвёртая четверть уже подходила к концу. С некоторыми учителями удалось договориться, кое-что исправить. С другими — нет. В итоге четверть я закончила с двумя четвёрками. Хотя за год всё равно вышла отличницей.

В день, когда выставили итоговые оценки, Акимов поймал меня в коридоре. Наклонился и тихо прошипел на ухо:

— Какая жалость, Шляра, что мне раньше эта прекрасная идея в голову не пришла. Глядишь, завершила бы год с гордым званием троечницы. А так… считай, я тебя пожалел. С прошедшим днём рождения, кстати.

Козёл.

Тогда я так сильно надеялась, что он уйдёт после девятого класса. Или с ним что-нибудь случится. Я серьёзно. Я никогда не испытывала такой концентрации ненависти ни к одному человеку. Кроме, пожалуй, Тамары.

Вечером того дня Тамара ждала меня со скакалкой. Она орудовала ей и приговаривала, задыхаясь от злости:

— У тебя… скотина неблагодарная… была одна задача… учиться на одни пятёрки… бестолочь… ты… даже с этим… справиться не можешь… Выродок.

После этого мне не пришлось пропускать школу. Потому что восьмой класс закончился, и наступило лето.

Не нужно было бояться Акимова. Можно было продышаться. Ненадолго.

Название главы — строчка из песни Miyagi и Andy Panda «Говори мне»

Глава 6. Страсти накалялись в эндорфин

POV Яра

9 класс.

Так, ну в общем-то, 8-й класс, пожалуй, был самым малоприятным. По крайней мере сейчас, спустя столько лет, мне именно так и думается. Тот год вместил в себя смерть мамы, переезд, новую школу, равнодушие отца, старт неадекватных воспитательных методов Тамары и... Акимова. Худшего комбо и не придумаешь.

Тогда я всё лето искренне надеялась, что Акимов уйдет после девятого. Помню, как всю душу вымаливала: пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста... И вот, 1 сентября, линейка — его нет. Он не появляется ни на следующий день, ни через неделю. Мини-компашка в виде Ромыча и Мона слоняется по школе без него.

Вика, бедная, вся извелась. Исстрадалась! Она же почти избавилась от прыщей, а ее любовь умудрилась куда-то пропасть! Но у друзей его боялась уточнять местонахождение своего краша, ведь в той компании ее особо не жаловали.

Надежда. Вот что во мне загорелось лампочкой. Нет, вру, даже целым прожектором на тысячу ватт!

Хотя как загорелась, так и погасла... Ведь чего я ждала, да? Жизнь уже год как точно повернулась ко мне тем самым местом и разворачиваться не планировала. Оказалось, Акимов был на предсезонных сборах. Но вообще узнала я эту информацию ещё до его возвращения...

Потому что этот урод начал мне писать. В телеге. Прямо со своего номера и аккаунта. Не парился по этому поводу, ему не за чем было скрываться. Первое сообщение пришло вечером двенадцатого сентября.

Неизвестный номер: Привет, Шляра. Скучаю.

Я перешла в профиль контакта, и у меня из рук выпала чашка с чаем. Разбилась, конечно же. Тамара тут же прискакала на всех парах, влетела в мою комнату с криком: «Ты что, рукожопка бестолковая?!» Получила шлепок по затылку и вечер генеральной уборки всей квартиры. Это, считай, почти ничего в моих тогдашних реалиях.

На следующий день новое сообщение.

Урод: Тик-так. Время идёт.

Так — сентябрь, октябрь....

И почти большую часть девятого класса. Сообщения приходили всегда вечером, когда я уже была дома. С периодичностью примерно раз в два-три дня. Не забывал обо мне, добрый мальчик. То писал: Скоро сюрприиииз. То: Отсчёт начался. Осталось 15 дней... 10 дней... 6 дней

А один раз пришло сообщение следующего содержания: Я на тебя смотрю... Такое вот вообще было жутью. Я в холодном поту бросилась к окну, вглядываясь в темноту двора, — никого. Но ощущение, что он где-то рядом, всю ночь сводило с ума. В школу на следующее утро я пришла разбитая.

— Боооже, крыса сегодня особенно облезлая.

Класс дружно заржал над словами Викули. А мне не было дела до того, что они там говорят.

Почему я же не блокировала Акимова или просто не стала отключать от него уведомления? Ведь такое решение должно было первым прийти в мою светлую головушку. О-о-о, ну об этом он, дальновидный мудак, заранее позаботился. Сообщением: Заблокируешь меня или не будешь читать мои сообщения — сюрприз наступит быстрее. И количество подарков будет увеличиваться с каждым проигнорированным сообщением. Так что читай, Шляра. Это твоя новая обязанность.

Это была какая-то его дурацкая игра, чистая психологическая пытка. Постоянное ожидание удара, который не наносился, сводило меня с ума. Я уже буквально хотела, чтобы придурок что-то сделал, и я перестала бы мучиться от этой неопределённости.

Но он медлил. Выжидал. Наслаждался.

Не то чтобы в школе на меня перестали обращать внимание. Ха-ха, как бы не так. Могли «случайно» пролить на меня чай в столовой (до сих пор благодарна своим темным вещам, на которых не так были заметны следы). Или подставить подножку на лестнице. Но это были мелочи и лишь в пределах моего дебильного класса. И, как бы это ужасно не звучало, я к ним уже привыкла. Стала предсказывать, уворачиваться. Иногда даже отвечать.

Потому что по-настоящему меня пугал только Акимов.