- -
- 100%
- +
© Наталья Асильханова, 2026
ISBN 978-5-0071-2288-7 (т. 1)
ISBN 978-5-0071-2287-0
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Глава первая
Сицилия 1940 года — остров, будто застывший между вечностью и тревогой, между древним солнцем и надвигающейся тенью войны. Утро начиналось медленно. Свет поднимался из моря — густой, золотистый, словно его выливали на землю из огромного кувшина.
Рыбаки уже возвращались в гавани: их лодки скрипели, пахли солью, водорослями и свежей рыбой. Мужчины говорили негромко, больше жестами, чем словами, — остров жил в ритме, который не менялся веками, несмотря на новости с материка. Деревни цеплялись за склоны холмов, как стаи белых птиц. Каменные дома, выцветшие от солнца, держали прохладу внутри; ставни были полуоткрыты, чтобы впустить ветер с моря. Узкие улочки изгибались без всякого плана — они росли, как корни деревьев, следуя памяти поколений. На балконах висело бельё, колыхаясь, будто флаги тихой повседневной жизни.
Архитектура Сицилии была разговором эпох: арабские арки соседствовали с строгими нормандскими башнями, барочные фасады украшались ангелами, потемневшими от времени. Церкви стояли в центре каждого города — массивные, прохладные, пахнущие воском и камнем. Их колокола звучали медленно и тяжело, будто напоминая людям о неизменности судьбы.
Природа острова казалась щедрой и суровой одновременно. Земля была красноватой, сухой, но плодородной — виноградники тянулись по склонам, оливковые деревья стояли скрюченными старцами, пережившими империи. Цитрусовые сады источали сладкий аромат, смешивавшийся с запахом пыли и горячего камня. Где-то вдали всегда виднелась гора.
Люди жили просто. Женщины носили корзины с хлебом и овощами, обсуждали соседей и цены на муку. Дети бегали босиком по площадям, играя среди древних колонн, не задумываясь о времени. Старики сидели в тени, наблюдая за миром с терпением тех, кто видел слишком многое, чтобы спешить. Но в 1940 году в воздухе уже чувствовалось напряжение. Радио в кафе шипело новостями, мужчины спорили о войне, о политике, о будущем. Молодые смотрели на форму с тревожной гордостью — она обещала путь прочь с острова, но никто не знал, вернутся ли они обратно.
И всё же Сицилия оставалась собой: островом медленного света, древних камней и человеческого тепла. Даже когда мир ускорялся и рушился, здесь казалось, что время движется иначе — словно история проходит мимо, оставляя на берегу только шум волн и запах лимонов под вечерним небом.
Девушка быстрым шагом направлялась к гавани. На ней была широкая юбка цвета спелого граната — добротный хлопок, ткань простая, но удивительно ей идущая. По темно-алому полю там и тут были рассыпаны мелкие полевые цветы — васильки, ромашки, какие-то неведомые травы, — выцветшие после многих стирок, но оттого ставшие еще трогательнее. Юбка мягко колыхалась от малейшего движения, скрывая колени и ниспадая почти до самой щиколотки, открытой над простыми сандалиями. Белая рубашка с длинными рукавами, скромно застегнутая у самого горла, была из тонкого полотна, быть может, когда-то принадлежавшего ее матери, — потертая, но ослепительно чистая, выстиранная в реке и выбеленная солнцем. Она лишь подчеркивала жаркую, пламенную красоту ее волос. Голова была покрыта малиновой косынкой из тонкого хлопка с мелкими белыми горошинками, повязанной по-летнему легко, чуть набок, — такие продавались на любом деревенском рынке. Но косынка не могла и не пыталась удержать то богатство, что рвалось наружу. Из-под дешевого ситца выбивались и спадали на плечи тяжелые, живые локоны цвета червонного золота — того самого, драгоценного, с рыжеватым, глубоким отливом. Они струились по спине, закрывая ее почти целиком, достигая талии и спускаясь ниже, касаясь края юбки, когда девушка делала шаг. А когда она поднимала взгляд, мир вокруг словно замирал. Глаза ее были под стать волосам — редкого, золотого с поволокой оттенка, с влажным блеском, в котором тонул свет. В них было что-то древнее, чуть печальное и в то же время живое, как пламя свечи на ветру. Она была до того хороша собой и юна, что, глядя на нее, хотелось не говорить, а только смотреть и запоминать каждую черточку, каждую искорку в этих удивительных золотых глазах. В ее облике не было ничего купленного — только то, что создано природой, выращено на этой земле и согрето итальянским солнцем.
Мощеные улочки спускались к морю, и с каждым ее шагом сердце билось все сильнее, все отчаяннее. Она почти бежала туда, где в гавани теснились рыбацкие лодки, и грудь переполняло сладкой болью — там, в этом тесном мире парусов и снастей, был он. Радость встречи и горечь близкой разлуки смешались в ней, потому что где-то за горизонтом уже полыхали зарницы войны.
Вдруг она замерла. Вот он. Ее Джованни. Высокий, широкоплечий, он стоял на фоне утреннего неба, и солнце золотило его профиль. Кожа его была темна от загара, прокаленная южным солнцем и морскими ветрами, отчего глаза казались еще светлее и ярче. Ветер трепал его иссиня-черные волосы — смоляные, с синим отливом, как глубокая вода в бухте. Самый родной, самый любимый, единственный на свете.
— Джованни… Джованни…
Она шептала его имя, прижимая ладони к груди, будто пыталась удержать сердце, готовое выпрыгнуть наружу.
— Алессия!
Он бежал к ней, не разбирая дороги, и мир исчез. Растворился в звоне колоколов где-то вдали, в криках чаек, в шорохе волн. Остались только они двое. Он и она. Двое молодых, двое любящих, двое, вцепившихся друг в друга та́к, будто завтра уже не наступит.
Она спрятала лицо у него на груди, и горячие слезы потекли по щекам.
— Мне так страшно, — выдохнула она, комкая в кулаке его рубашку. — Я боюсь, что потеряю тебя.
— Тише, тише, — гладил он ее по спине. — Почему ты меня потеряешь?
Она отстранилась, посмотрела на него в упор — золотые глаза, мокрые, блестящие, полные отчаяния.
— Джованни, разве ты не понимаешь? — голос ее сорвался на шепот. — Все только и говорят о войне. Много молодых людей уходит каждый день. А завтра могут призвать тебя.
Он взял ее лицо в ладони, стер слезы большими пальцами, заглянул в самую душу.
— Алессия, — сказал он мягко, но твердо. — Но когда это еще будет? У нас еще много времени. Война далеко. Слышишь? Далеко.
Она хотела возразить, хотела крикнуть, что война уже здесь, в тревожных взглядах матерей,… но не стала. Не захотела. Не сейчас.
Он взял ее за руку, сжал крепко, до легкой боли.
— Пойдем, дорогая.
Алессия прижалась к его груди, слушая, как бьется его сердце.
— Давай сегодня весь день будем вместе, — прошептала она в его рубашку. — Весь день. До самой ночи. Никуда не отпущу.
Он улыбнулся, поцеловал ее в висок, в уголок губ.
— Весь день, — согласился он. — И вечер. И всю ночь.
Она подняла на него глаза — уже чуть спокойнее, чуть светлее. Но вдруг нахмурилась, вспомнив что-то важное.
— Джованни… а вдруг отец будет меня искать? — голос ее дрогнул. — Если он вернется раньше времени и не застанет меня дома…
В глазах юноши что-то вспыхнуло. Злой огонек, который она видела лишь раз или два, когда речь заходила о ее семье.
— Не будет, — отрезал он жестче, чем хотел. — Твой отец целыми днями пропадает в кабаках. Ему нет дела до того, где ты и с кем.
— Джованни! — она отстранилась, посмотрела на него с укором. — Он мой отец.
— Да, отец, — кивнул Джованни, но взгляд его остался тяжелым. — Отец. Но плохой отец, Алессия. Ты сама это знаешь. Вспомни, когда он последний раз заботился о тебе, покупал что-то?
Алессия вздрогнула, будто от пощечины. Она опустила глаза, и длинные ресницы дрожали.
— Он… — начала она, но Джованни не дал ей договорить.
— Он не разрешает тебе принимать подарки от меня, — продолжил он, и голос его зазвенел от горечи. — Я хочу тебя хоть немного порадовать, хочу видеть улыбку на твоем лице, а ему плевать. Ему плевать, что ты ходишь в одном и том же.
— Джованни, не надо… — прошептала она, отводя глаза.
— Надо, — он взял ее за подбородок, заставил посмотреть на себя. — Вот сейчас же мы пойдем на рынок, к старым рядам, и будем выбирать тебе все, что захочешь. Слышишь? Все.
— Что ты, Джованни… — выдохнула она, качая головой.
— Я серьезно, — глаза его горели. — Там, у синьоры Розы, есть отличные ленты — шелковые, не то, что эти ситцевые тряпки. И платки. И ткани. Я видел на прошлой неделе — отрез хлопковый, в мелкий цветочек, как раз бы тебе к лицу. Мы купим, и ты сошьешь себе новое платье. Сама сошьешь или попросишь синьору Эмилию, она возьмет недорого.
Алессия смотрела на него своими удивительными глазами — в них плескались тревога и страх.
— Джованни… отец выгонит меня из дома, если узнает, что мы вместе ходим по рынку, — прошептала она еле слышно. — Ты же знаешь. Он запретил мне даже видеться с тобой. А если кто из соседей увидит, расскажет…
Джованни стиснул зубы. Жилка на его скуле дернулась. А потом он вдруг шагнул вперед и прижал ее к себе так крепко, что она едва могла дышать.
— Давай сбежим, Алессия, — выдохнул он ей в волосы, и голос его дрожал — от отчаяния, от надежды, от любви. — Сбежим отсюда. Подальше от твоего отца. Подальше от войны. Подальше от всего этого города.
Она замерла в его объятиях, боялась пошевелиться, боялась дышать.
— Куда? — прошептала она наконец.
— Куда угодно, — ответил он, не отпуская ее. — В Геную. В Неаполь. К морю, подальше в деревню, где никого нет. Туда, где нас никто не разлучит. Где я смогу просыпаться и видеть твои глаза каждое утро.
Она молчала. Только сердце ее колотилось где-то в горле, гулко, отчаянно, и слезы снова катились по щекам — но теперь это были другие слезы.
— Я… я боюсь, — прошептала она.
— Я знаю, — он отстранился чуть-чуть, заглянул в ее золотые, мокрые глаза. — Я тоже боюсь. Но вместе мы справимся. Неужели ты хочешь всю жизнь прятаться и бояться собственного отца?
Где-то вдалеке крикнула чайка. Волны лениво лизали берег. И время словно остановилось, давая им шанс решить свою судьбу.
Он смотрел на неё — на эти золотые волосы, выбивающиеся из-под малиновой косынки, на тонкие пальцы, которыми она теребила край юбки, на глаза, в которых всё ещё блестели невысохшие слёзы, — и сердце его разрывалось. От любви. От нежности и тревоги.
Если меня не будет, что с ней будет?
Мысль эта жгла сильнее, чем солёный ветер, хлеставший по лицу в открытом море.
Он знал, что будет. Её отец, этот пьяница и злобный человек, который давно пропил всё, что можно было пропить. Он сгноил её мать — добрую, тихую женщину, которую в городке все любили за порядочность и щедрость. Она таяла на глазах год за годом, пока не угасла совсем, как свеча на сквозняке. Алеся тогда была ещё девочкой, но всё помнила. Всё.
И теперь Джованни смотрел на неё и видел — она совсем не похожа на отца. Добрая и такая беззащитная перед этим миром, полным жестокости.
— Ты голодна, Алессия? — спросил он тихо.
Она подняла на него глаза и тут же отвела в сторону. Щёки её вспыхнули румянцем. Ей было неловко, стыдно признаться, что она не ела со вчерашнего дня.
Но Джованни и так понял. Он всё понимал без слов. Она часто оставалась голодной — отец пропивал всё, что мог.
— Пойдём, — сказал он решительно и взял её за руку. — Сходим в тратторию. Тут недалеко, на тихой улочке.
— Что ты, Джованни! — испугалась она. — Нельзя. Увидят же…
— Не бойся, — улыбнулся он. — Нас никто не увидит. Там хозяин — мой друг. Тихое место.
Она колебалась лишь мгновение. Джованни решительно взял её за руку и повёл через узкие улочки, мимо домов со ставнями, закрытыми от полуденного солнца, мимо кошек, лениво греющихся на каменных ступенях. И чем дальше они уходили от гавани, тем спокойнее становилось у неё на душе.
Траттория называлась «У Мариуччи» и пряталась в самом конце тупика, увитая диким виноградом так, что со стороны и не разглядишь. Внутри было прохладно, пахло травами и оливковым маслом, и ни одной живой души, кроме самого хозяина — старого Марио, который кивнул Джованни как старому знакомому и молча указал на дальний столик в углу.
Здесь было действительно тихо и уютно. Сквозь кружевные занавески сочился мягкий свет, на столе лежала простая холщовая скатерть, а в углу тикали старые часы с маятником.
Джованни усадил Алессию, сам сел напротив и принялся заказывать. Он говорил быстро, уверенно, и блюда появлялись одно за другим: паста с морепродуктами, жареная рыба, овощи на гриле, свежий хлеб, сыр, оливки, а на сладкое — кростата с вишней.
— Джованни! — ахнула Алессия, глядя на стол, который буквально ломился от еды. — Куда столько? Мы это за неделю не съедим!
Он откинулся на спинку стула и громко и открыто рассмеялся громко.
— Не-а, — сказал он, качая головой. — Ты не представляешь, как я голоден! Я готов съесть целого быка!
Она смотрела на него и не могла сдержать улыбку.
— Ну, давай, — пододвинул он к ней тарелку с пастой. — Ешь и не смей отказываться. Это приказ.
— С каких это пор ты мне приказываешь? — прищурилась она, но послушно взяла вилку.
— С тех самых, — серьёзно ответил он, глядя ей в глаза. — С тех самых, как решил, что не дам тебя в обиду.
У неё защипало в глазах. Она быстро опустила голову, делая вид, что очень занята едой, чтобы он не заметил новых слёз.
Но он заметил. Он всегда всё замечал. И от этого на душе у неё становилось тепло и страшно одновременно. Сам он сидел и не притрагивался к еде. Он просто смотрел на нее.
Бедная моя девочка, думал он, и сердце его сжималось от боли и нежности. Когда ты ела в последний раз по-настоящему? Он смотрел на неё и видел всё: и синяк под рукавом, который она так тщательно прятала, и худобу, которую не могла скрыть широкая одежда.
Больше никогда, — решил он твёрдо. — Никогда больше не отпущу тебя к этому тирану.
Мысли его летели быстрее ветра. Сегодня же он заберёт её. Прямо сейчас, когда они выйдут отсюда, они пойдут к Якову. Он всегда помогал. У него есть комната на чердаке. Там можно переждать. А завтра… завтра они пойдут к священнику.
Дон Паскуале — добрый человек, он знал её мать, поймет и согласится обвенчать их тайно, без шума. А когда всё свершится, когда она станет его женой, никто не заберет ее у меня.
— Джованни? — голос Алессии вырвал его из раздумий.
Она смотрела на него с тревогой, вилка замерла в руке, в золотых глазах — вопрос и лёгкий испуг.
— Ты чего? Не ешь совсем. Всё в порядке?
Он моргнул, возвращаясь в реальность, и улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё всегда таяло сердце.
— Что? А… извини, задумался.
— О чём? — спросила она тихо.
Он протянул руку через стол и накрыл её ладонь своей.
— О нас, — ответил он просто. — О том, что завтра всё изменится.
— Что ты задумал, Джованни?
— Ешь, — мягко сказал он. — Сначала ешь. А потом поговорим.
День пролетел как одно мгновение. А ночь — ещё быстрее.
Они лежали в тесной комнатке на чердаке у Якова, прижавшись друг к другу, как малые дети, потерявшиеся в огромном мире. Тонкие лучи луны пробивались сквозь щели в ставнях, рисовали на полу серебристые дорожки. Они молчали. Каждый думал о своём, и у каждого на сердце было и тревожно, и радостно. Тревожно — потому что за стенами этого убежища их ждала неизвестность. Радостно — потому что они были вместе. Потому что его рука обнимала её плечи, потому что её дыхание согревало его грудь, потому что в этой тесной каморке поместилось всё их счастье.
Алессия не помнила, как уснула. Просто закрыла глаза в его объятиях, а открыла их уже при свете утра — и рядом было пусто.
Она села на узкой кровати, кутаясь в простыню. Сердце тревожно забилось.
— Джованни? — позвала тихо, но никто не ответил.
Наспех одевшись и пригладив волосы, она спустилась вниз по скрипучей лестнице.
И увидела его. Джованни стоял посреди комнаты, а в руках держал бумажные кульки и несколько коробок, перевязанных бечёвкой.
— Джованни? — голос её дрогнул. — Что случилось?
Он вздрогнул, обернулся, и на лице его мелькнуло что-то похожее на вину. Но он тут же взял себя в руки, шагнул к ней и попытался улыбнуться.
— Ничего, — сказал он слишком бодро. — Я купил тебе обновки. Давай позавтракаем, а потом ты переоденешься. И мы пойдём в церковь.
— В церковь? — переспросила она
— Да, — кивнул он, и глаза его наконец-то потеплели, отпуская тревогу. — Сегодня мы будем с тобой муж и жена. Дон Паскуале согласился нас обвенчать.
— Как? Когда? — выдохнула она.
— Я ходил к нему рано утром, — ответил Джованни, ставя коробки на пол и подходя к ней. Он заглянул в ее золотые глаза. — Он помнит твою мать, поэтому согласился. Сегодня в полдень, в маленькой часовне у моря. Там никого не будет. Только мы, он и Господь.
— Молодые люди! Вы совсем позабыли обо меня.
В дверях появился Яков, он улыбался во весь рот, в руках у него были изумительной красоты цветы, которые он вручил Алессии со словами:
— Это вам, прекрасная леди! Вы ведь сегодня невеста.
Яков подошел к Джованни, обнял его:
— Счастья тебе, парень! Ты имеешь огромное сокровище. Береги её.
Быстро перекусив, они переоделись.
Она стояла у окна, и утренний свет, пробиваясь сквозь кружевные занавески, золотил ее фигуру. На ней было белое платье — шелковое, с неглубоким вырезом на груди, простого, но удивительно изящного покроя. Волосы, эти тяжелые волны червонного золота, были зачесаны назад и убраны в высокий хвост, перевязанный розовой лентой. Только несколько непокорных локонов, как всегда, выбились и спадали у висков, делая ее образ трогательным и живым. На ногах — белые туфельки с небольшим каблучком, скромные, но такие нарядные.
Она услышала шаги и обернулась.
— Алессия… — выдохнул Джованни, замерев на пороге.
Он вышел к ней навстречу и остановился, не в силах отвести взгляд. Таким завороженным она видела его впервые.
— Я никогда не видел тебя такой, — произнес он тихо, с благоговением. — До чего ты красива… Просто как сказочная принцесса.
Он смотрел на нее, и на миг забылись все печали о войне, о скорой разлуке. Только она существовала сейчас в этом мире. Его будущая жена.
— Не могу отвести взгляд, — добавил он, качая головой и улыбаясь, — ты затмила все звезды на небе.
— Джо… какой же ты, — смущенно улыбнулась она, опуская глаза, но тут же снова подняла их, чтобы смотреть на него.
А он был очень хорош собой. Белая рубашка удивительно шла к его смуглой, загорелой коже, подчеркивая ширину плеч и стать. Черные волосы, обычно непослушные, треплемые ветром, сегодня были аккуратно зачесаны назад. Черные брюки и голубой галстук с тонкой черной полоской делали его элегантным и взрослым, а глаза — синие-синие, как море в ясный день, — сияли так, что в них можно было утонуть.
Он подошел к ней вплотную.
— Закрой глаза, — попросил тихо.
Она послушно закрыла.
Он достал из кармана коробочку, открыл ее и надел на нее бусы. Белый жемчуг лег на ее шею прохладной тяжестью. Ему пришлось поторговаться этим утром на рынке, чтобы купить их, но сейчас, глядя на нее, он понял: оно того стоило. Тысячу раз стоило.
Он взял ее за плечи, подвел к старому зеркалу в тяжелой деревянной раме.
— Открывай, — шепнул он ей на ухо.
Алессия открыла глаза и ахнула. Из зеркала на нее смотрела она сама — но будто бы другая. Незнакомая девушка в белом шелке, с жемчужной нитью на шее, с сияющими глазами и легким румянцем на щеках.
— Как красиво… — прошептала она, поднося пальцы к бусам.
Она потрогала их, провела по гладким прохладным жемчужинам, потом покружилась перед зеркалом, и платье взметнулось легкой волной. А потом подошла к Джованни и прижалась к его груди, пряча лицо.
Он обнял ее и поцеловал в макушку.
— Ну что, нам пора, — сказал он тихо, но твердо. Взял ее за руку. — Пойдем.
Они вышли из дома Якова. Сам Яков уже ждал их у калитки — верный друг, свидетель и почти что брат. Он улыбнулся, увидев их, подмигнул Джованни и молча зашагал следом.
Церковь стояла у самого моря, старая, сложенная из серого камня, обветренная солеными ветрами. Когда они вошли внутрь, там было тихо и прохладно. Пахло ладаном, старым деревом и свечами. Солнце пробивалось сквозь витражи, разноцветными бликами ложилось на каменный пол.
В церкви никого не было. Только они, Яков и дон Паскуале — старый священник с добрыми глазами, который крестил когда-то мать Алессии.
Церемония была тихой, скромной, но от этого еще более трогательной. Он надел кольцо на ее тонкий палец. Она — на его. И они поцеловались под сводами старой церкви, и море за стенами шумело им в такт.
После церемонии они отправились в ту самую тратторию, где были вчера, — к Мариучче. Отметить свою свадьбу в скромной компании. Стол накрыли в маленьком отдельном зале, и старая синьора Мария, узнав, что они только что обвенчались, прослезилась и принесла им бутылку своего лучшего вина, припасенного для особого случая.
Яков поднял первый тост:
— За молодых! За то, чтобы война обошла вас стороной. За любовь. За счастье. За то, чтобы у вас было много детей и внуков.
Они чокнулись, и Алессия поймала себя на мысли, что даже не верит до конца в происходящее. Слишком много счастья для одного дня. Слишком много света после стольких лет темноты.
Джованни смотрел на нее и не знал, что делать. Сердце разрывалось на части. Как ему сказать? Как найти слова, чтобы сообщить, что война, о которой они говорили как о чем-то далеком, уже стоит на пороге и стучится в дверь? Боже, дай мне сил, — думал он, глядя на ее сияющее лицо.
Вдруг шальная мысль пришла ему в голову. А может… сбежать? Прямо сейчас, ночью, сесть на рыбацкую лодку и уйти в море, а там — куда глаза глядят.
Но он тут же отогнал эту мысль. Если поймают — расстреляют как дезертира. И ее подвергнет опасности. Всю жизнь скрываться, прятаться, бежать? Что это за жизнь для нее? Что же делать? Он смотрел на нее и молчал. Просто уйти, не сказав ни слова? Уйти на рассвете, пока она спит? Нет. Она не простит ему этого никогда.
Вечер приближался неумолимо. Время, которое всегда так медленно текло, сейчас летело, как обезумевшая лошадь, и остановить его было невозможно.
Они покинули тратторию. Синьора Мария расцеловала Алессию в обе щеки, сунула ей в руки узелок с еще теплым печеньем и бутылку хорошего вина, приговаривая, что молодым надо силы беречь и счастье свое не упускать.
— Пойдем к морю, — сказала Алессия, беря его под руку и прижимаясь к плечу.
— Пойдем, — ответил он, и в груди почувствовалось облегчение.
Лучше там, чем на тесном чердаке. Морской воздух поможет ему собраться с мыслями. Волны заглушат его печальные слова, если голос сорвется. Они шли вдоль берега, и закатное солнце золотило воду, превращая ее в расплавленное золото. Чайки кричали где-то далеко, и ветер играл ее волосами, развевал подол белого платья.
Джованни остановился. Не мог больше молчать. Обнял ее, прижал к себе так крепко, будто боялся, что она исчезнет, растворится в этом золотом закате.
— Алессия, — выдохнул он в ее волосы. — Ты знаешь… я очень сильно тебя люблю.
Она замерла в его объятиях. А потом отстранилась чуть-чуть, подняла на него свои золотые глаза — и в них уже не было той беззаботной радости, что сияла минуту назад. Только тихая, горькая мудрость.
— Джо, — сказала она тихо, и голос ее дрогнул. — Я уже знаю. Тебе пришла повестка, — это был не вопрос. Она знала. Алессия горестно всхлипнула, вцепившись в его рубашку. — Я не отпущу тебя. Я умру без тебя. Слышишь? Умру.
От переживаний у нее кружилась голова. Ей казалось, что мир вот-вот рухнет, рассыплется на куски, как старая штукатурка, и не останется ничего — только эта боль, только эта минута, только этот проклятый закат, который догорал где-то за горизонтом.