- -
- 100%
- +
— Алессия, успокойся, — он гладил ее по голове, по волосам, по плечам, а у самого сердце колотилось так, что не хватало воздуха. — Я же вернусь. Умоляю тебя, слышишь? Я вернусь. Это ненадолго.
Она отстранилась, посмотрела на него безумными, лихорадочно блестящими глазами. И вдруг схватила за руку, потянула куда-то в сторону от моря.
— Джо, давай сбежим! — выдохнула она. — Прямо сейчас. Сядем на поезд, уедем, куда глаза глядят. В горы, в деревню, — куда угодно! Никто нас не найдет!
Он смотрел на нее и чувствовал, как внутри все обрывается.
— Это невозможно, Алессия, ты понимаешь? Невозможно.
— Почему? — в глазах ее металась надежда. — Почему?
— Меня арестуют как дезертира, — ответил он, беря ее лицо в ладони. — В первую же неделю. Мы не можем всю жизнь скрываться, как преступники. Это не жизнь. Ты заслуживаешь не такой жизни.
— Но если мы уедем далеко… — начала она.
— Даже если, — перебил он мягко. — Даже если мы уедем. Война все равно доберется. Она везде, Алессия. Нет такого места, куда можно спрятаться.
Она замерла, глядя на него пустыми глазами.
— Когда ты уезжаешь? — спросила она тихо, почти беззвучно.
Он помолчал, сглотнул ком в горле.
— Завтра рано утром.
Она стояла притихшая, и слезы уже не текли по щекам. Только глаза — сухие, страшные, тоскливые — смотрели куда-то сквозь него, в пустоту.
— Алессия? — позвал он с тревогой. — Ты слышишь меня?
Она медленно подняла на него глаза.
— Алессия, послушай меня, — он взял ее за плечи, чуть встряхнул. — Это важно.
— Для меня нет ничего важнее тебя, — ответила она, и голос ее звучал ровно.
Она высвободилась из его рук и пошла медленно по песчаному берегу. Просто пошла — брела, словно во сне, не разбирая дороги, не замечая, что волны набегают на ее белые туфельки, что подол платья намокает от соленой воды.
Джованни смотрел ей вслед и не знал, что делать. Руки дрожали, в голове было пусто и страшно.
— Боже, — выдохнул он, сжимая кулаки. — Боже, что мне делать? Что мне делать? Он зажмурился, стиснул зубы так, что скулы свело. — Проклятье… Проклятая война!
А потом открыл глаза и рванул за ней.
— Алессия!
Он догнал ее, схватил за руку, развернул к себе.
— Остановись! — выдохнул он ей в лицо, тяжело дыша. — Посмотри на меня! Я не умер же! Я жив! Месяц? Два? Сколько потребуется — мы переждем! А пока… пока мы должны многое обсудить с тобой. Ты слышишь? Многое.
Она смотрела на него, и в глазах ее понемногу возвращалась жизнь. Больная, надломленная, но жизнь.
— Что обсуждать? — прошептала она.
— Всё, — ответил он, прижимая ее к себе. — Где ты будешь жить. Как я буду тебе писать. Всё. Мы всё решим вместе.
Она уткнулась лицом ему в грудь и замерла. Море шумело рядом, и закат почти погас, оставляя их в серых сумерках вдвоем.
Когда они вернулись на чердак к Якову, уже совсем стемнело. Джованни зажег керосиновую лампу, поставил ее на шаткий столик и повернулся к Алессии.
— Садись. Нам нужно поговорить. Выслушай меня внимательно.
Она послушно опустилась на край кровати, сцепив руки на коленях. Джованни присел рядом, потом встал, подошел к матрацу, запустил руку под него и достал два конверта.
— Алессия, — заговорил он спокойно, но в голосе его чувствовалось напряжение, — ты должна запомнить всё, что я скажу. Каждое слово.
Она смотрела на него и слушала, но мысли путались. Вместо слов она пыталась запомнить каждую черточку его лица: разрез синих глаз, изгиб бровей, ямочку на подбородке, шрам на левой скуле — еще мальчишкой упал со скалы. Почему-то ей казалось, что увидятся они очень нескоро. Так нескоро, что от этой мысли она переставала существовать. Душа словно покидала тело и уносилась куда-то далеко, где не было ни боли, ни страха.
— Алессия, — голос Джованни прорвался сквозь пелену. — Ты слышишь меня?
Она моргнула, возвращаясь.
— Да, — ответила тихо. — Да, я слышу тебя, Джованни.
— Здесь два конверта, — он показал их ей. — В одном — деньги. В другом — письмо. Завтра ты отправишься в Катанию, к моему дяде. Он порядочный человек, добрый. Отдашь ему это письмо — он всё поймет.
В глазах Алессии вспыхнул испуг.
— Как я доберусь туда? — выдохнула она. — Я никогда не была так далеко. Я не знаю…
— Знаю, знаю, — перебил он мягко, садясь рядом и беря ее за руки. — Алессия, ты сядешь на паром. Я обо всем позаботился. Яков поможет тебе — он проведет тебя на пристань.
Он достал из кармана сложенный листок, развернул его.
— Вот адрес, — показал он. — Найдешь этот дом. Дядя Франческо, улица Виа Траппето, семнадцать. Запомнила?
— Виа Траппето, семнадцать, — послушно повторила она.
— Все будет хорошо, милая, — он погладил ее по щеке. — Ничего не бойся.
Он протянул ей один из конвертов — тот, что с деньгами.
— Здесь на первое время. Дядя поможет устроиться. Я буду писать тебе на его адрес. Каждую неделю. Обещаю.
Она смотрела на конверт в руке и не могла поверить, что он все продумал. Все до мелочей.
Джованни нагнулся, заглянул под кровать и вытащил небольшой чемоданчик — потертый, но крепкий. Поставил его перед ней, открыл.
— Это тебе, — сказал он тихо. — Посмотри. Здесь всё необходимое. Одежда… может, не очень красивая, зато теплая и удобная. Тебе пригодится. Я спросил у синьоры Марии, она собрала.
Алессия смотрела на аккуратно сложенные вещи: простая шерстяная кофта, смена белья, теплые чулки, плотная юбка темно-синего цвета, платок потолще. И сверху — маленькое зеркальце в потертой оправе и деревянный гребешок.
— Когда ты все успел? — прошептала она, и слезы хлынули из глаз. — Когда?
— Неважно, — он улыбнулся, смахивая слезу с ее щеки. — Успел. Это главное.
Она прижалась к нему, пряча мокрое лицо.
— Давай спустимся, — сказал он после долгого молчания. — Выпьем вина, которое дала синьора Мария. Посидим немного. А потом… потом поспим.
— Джованни, — прошептала она. — Я не могу. Я боюсь засыпать. Ведь когда проснусь — не увижу тебя так долго. Так страшно долго.
Он ничего не ответил. Они пролежали всю ночь обнявшись на узкой кровати, прижавшись друг к другу. Каждый думал о своем, и у каждого на душе было тяжело. Каждый молился про себя, чтобы утро не наступило. Чтобы время остановилось и эта ночь длилась вечность.
Но утро наступило.
Где-то внизу заскрипели половицы. Свет уже начал пробиваться сквозь щели в ставнях, тонкими полосками ложился на пол, на одеяло, на их бледные лица. Было слышно, как Яков поднимается по лестнице — каждая ступенька скрипела под его тяжелыми шагами. И с каждым скрипом, с каждым приближающимся шагом сердце сжималось все сильнее.
Тук-тук-тук. В дверь постучали.
— Джованни, — позвал Яков тихо. — Джованни.
— Я слышу, Яков, — отозвался Джованни, и голос его сел.
За дверью помолчали.
— Пора, — сказал Яков тяжело. — Время не ждет. Я приготовил завтрак. Спускайтесь.
Он постоял еще немного за дверью, а потом шаги заскрипели вниз.
— Джованни… — Алессия как безумная вцепилась в него, впилась пальцами в рубашку, прижалась всем телом.
И зарыдала навзрыд, как ребенок, у которого отнимают самое дорогое. Волосы ее растрепались, упали на лицо спутанными прядями, лицо побледнело, осунулось за одну ночь, под глазами залегли тени.
— Алессия, не надо. Успокойся, любимая, успокойся. Я быстро вернусь. Очень быстро. А потом… потом надоем тебе так за всю жизнь, что ты сама будешь меня прогонять. Будешь кричать: «Уходи, Джованни, отдохнуть от тебя хочу!».
Он говорил, говорил, даже сам не понимая что. Просто нужно было говорить, чтобы успокоить ее. Чтобы успокоить себя. Чтобы заполнить эту страшную тишину словами, пустыми, ненужными, лишь бы не молчать.
И она успокоилась.
Просто перестала плакать. Подняла на него глаза — красные, опухшие, но уже сухие — и посмотрела долгим, пронзительным взглядом.
— Я провожу тебя, — сказала она. — Мой муж.
Собрались наскоро. От еды отказались — кусок в горло не лез. Яков очень ругался, ворчал, что молодые совсем ума лишились, что на голодный желудок в такую дорогу нельзя. И рассерженно сунул Джованни в руки узелок:
— В дорогу! Голодному на войну нельзя, понял? Не смей отказываться!
Потом они втроем шли к вокзалу. Городок уже просыпался, но на улицах было тихо. А на вокзале — шумно. Люди, солдаты, женщины, дети. Паровозы пыхтели, выбрасывая клубы белого пара, носильщики тащили чемоданы, где-то плакали женщины, прижимая платки к лицам, дети бегали, с интересом разглядывая солдат в форме.
Алессия прижалась к Джованни и молча шла рядом, держась за его руку.
— Яков, — Джованни остановился, не доходя до перрона. — Проводи ее. Дальше нельзя. Здесь многолюдно, мало ли…
— Не беспокойся, — Яков положил руку ему на плечо. — Я позабочусь о ней, как о сестре. Обещаю.
Они обнялись — крепко, хлопнув друг друга по спине, и Яков отошел в сторону, отвернулся, давая им проститься.
— Алессия… — Джованни повернулся к ней.
— Не уезжай, Джованни, — сказала она тихо, одними губами. — Не покидай меня.
— Я никогда тебя не покину, Алессия, — ответил он, и голос его сорвался. — Никогда. Ты моя жена. Ты моя жизнь.
Он поцеловал ее в последний раз — долго, отчаянно, будто впитывая в себя ее губы, ее дыхание, ее тепло. А потом разжал руки, разорвал объятия и пошел к поезду, не оглядываясь. Потому что знал: если оглянется — не уйдет. Останется.
Она стояла и смотрела ему вслед. Смотрела, как он садится в вагон, как поезд дергается, лязгает, трогается, пока последний вагон не скрылся за поворотом.
Яков подошел тихо, тронул за плечо.
— Пойдем, Алессия. Пойдем домой.
Она не обернулась.
— Это не дом, — сказала она тихо. — Дом там, где он.
Глава вторая
Стефано с трудом разлепил глаза. Голова гудела, будто в ней звенел соборный колокол, и каждый удар отдавался в висках пульсирующей болью. Во рту — привкус горечи, дешевого вина и собственной никчемности.
— Ой, боже, — простонал он, опуская ноги с кровати на холодный пол. — Как же хочется пить…
Он попытался встать, но пол ушел из-под ног, качнулся, поплыл. Пришлось снова опуститься на продавленный матрас, переждать, пока мир перестанет вращаться.
— Алессия! — заорал он своим пропитым, грубым голосом, от которого, казалось, дрожали стены. — Алессия!
Тишина.
В доме было пусто. Только часы на стене внизу тикали монотонно, отсчитывая секунды его похмельного существования.
— Дрянь! — заорал он громче. — Где ты шляешься, потаскуха?! Подай воды отцу!
Снова тишина. Ни шороха, ни шагов.
Стефано сплюнул на пол, выругался длинно и грязно, с трудом поднялся и, держась за стены, поплелся на кухню. Ноги заплетались, в голове гудело, но жажда была сильнее боли.
На кухне он зачерпнул воды из ведра — жадно, давясь, проливая на рубаху, выпил ковш, зачерпнул второй и вылил себе на голову. Холодная вода обожгла, на миг привела в чувство. Он тряхнул мокрой головой, отбрасывая прилипшие ко лбу сальные пряди.
— Алессия! — снова позвал он, но уже тише, потому что от крика голова раскалывалась сильнее. — Алессия! Ну погоди… доберусь — убью. Потаскуха.
Он побрел наверх, туда, где была комната дочери. Лестница скрипела под его тяжелыми шагами, жаловалась на каждый шаг.
Дверь была приоткрыта. Он толкнул ее, вошел.
Комната выглядела убого и бедно. До того бедно, что даже его, привыкшего ко всему, на миг кольнуло что-то похожее на стыд. Но только на миг.
Вместо кровати — старые доски, застеленные тощим матрасом, набитым, кажется, сеном. Поверх — потертое покрывало, когда-то бывшее синим, а теперь выцветшее до неопределенного серо-голубого цвета. Маленькая подушка в протертой наволочке — перья так и лезут из дырок. Но, несмотря на нищету, кровать была опрятно заправлена, покрывало расправлено, подушка взбита.
На маленьком окошке висела ситцевая занавеска — давно уже выцветшая, и аметистово-розовые цветы на ней были едва заметны, словно призраки прошлой жизни. Рядом с кроватью стоял круглый стол с керосиновой лампой, а по другую сторону — тумбочка с небольшим зеркалом в простой деревянной раме.
Никаких девичьих безделушек. Ни флакончиков, ни лент, ни открыток. Ни ковров, ни ваз, ни картин. Серая комната, пустая и холодная. Комната, в которой жила его дочь.
Когда-то здесь было по-другому.
Стефано остановился на пороге, и вдруг память, которую он годами заливал вином, поднялась откуда-то изнутри и ударила под дых.
Он вспомнил эту комнату другой: светлой и уютной. На стенах висели картины — недорогие, но милые, которые Элени выбирала с такой любовью. На полу лежал пушистый ковер, у окна стоял удобный диван, обитый светлой тканью, а на тумбочке — красивые часы в деревянном корпусе, с боем, подарок от ее матери.
Давно это было. Очень давно.
Стефано вынес из дома всё. Всё, что можно было продать или обменять на выпивку. Сначала вещи, потом мебель, потом ковры, потом посуду. Всё ушло в кабак. Всё превратилось в этот проклятый вкус горечи во рту, в эту боль в голове, в эту пустоту в доме.
Элени пыталась помешать ему. Помнил он и это. Как она стояла в дверях, загораживая комод, кричала, плакала, умоляла. А он… он бил ее. Бил, чтобы замолчала, чтобы не мешала, чтобы не смотрела на него этими своими глазами — полными слез и укора.
Потом она стала сносить всё молча. Просто молчала и смотрела, как он уносит из дома последнее. Молчала, когда он продал диван, на котором они сидели вечерами. Молчала, когда исчез ковер, купленный в первый год их брака. Молчала, когда он снял со стены картину, подаренную на свадьбу. Молчала и угасала.
Она хотела уехать. Забрать дочь и уехать. Но куда?
Денег не хватало даже на билеты. Элени подрабатывала портнихой — брала заказы у соседей, шила по ночам, когда муж напивался и засыпал. У неё была швейная машинка, старенькая, но единственная ценная вещь в доме. Она копила по грошам, прятала деньги, мечтала о том дне, когда сможет сесть на паром и уплыть с дочерью куда глаза глядят. Но не успела.
Однажды, вернувшись с рынка, она не обнаружила свою машинку на месте. Пустота на столе кричала громче любых слов. Стефано сидел в углу пьяный, довольно ухмыляясь.
— Продал, — сказал он, икнув. — Всё равно не нужна тебе эта рухлядь.
Элени не стала кричать, или плакать. Она просто вышла из дома, взяла дочь за руку и пошла на пристань. У неё оставались деньги, на билеты хватило бы.
Но он догнал их.
Он бил её тогда как никогда прежде — долго, жестоко, с каким-то остервенением. Бил при дочери, не стесняясь, не останавливаясь. А потом унес её домой, как тряпичную куклу, и бросил на кровать.
После этого Элени уже не пыталась бежать. Она долго лежала, болела, таяла на глазах. А вскоре умерла. Врач сказал — сердце. Но Алессия знала: сердце разорвалось от боли.
Стефано тряхнул головой, отгоняя воспоминания. К чему это всё? Было и прошло. Элени умерла, а он жив. И хочет опять пить. И башка трещит. А дочь где-то шляется…
После смерти матери маленькую Алессию забрала к себе бабушка Патриция, мать Элени. Старушка жила на окраине городка, в маленьком домике с покосившимся крыльцом. Она-то и научила внучку портному делу.
— Шей, девочка, — говорила она, поправляя очки на носу. — Шитьё прокормит. Мужчины предают, а иголка — никогда.
Так Алессия начала зарабатывать. Поначалу бралась за любую работу: подшить, заштопать, перешить из старого новое. Но заработанных денег катастрофически не хватало. Швейная машинка была старая, допотопная, с ножным приводом, которая скрипела и чихала. На свою машинку Алессия копила, но сумма росла медленно, а жизнь летела быстро.
Прошли года. К Патриции вернулся сын с семьей — тот самый дядя, о котором она почти ничего не знала. Домик стал тесен. Алессии пришлось вернуться домой, к отцу.
И тогда начались настоящие мучения.
Отец пил беспробудно. Пил всё, что горит, пропивая последние гроши, а когда деньги заканчивались — просто сидел злой и голодный. Ругался постоянно, орал на весь дом, не работал. Со своим скверным характером и патологической любовью к выпивке он был страшен в гневе и отвратителен в трезвости.
В один из вечеров он вернулся домой не пьяный, но злой до ужаса. Ему не удалось выпить сегодня — денег не дали даже в долг. А вдобавок его уволили с работы, последней, где его ещё терпели.
Стефано ненавидел весь мир. Ненавидел за то, что он несчастен, не осознавая, что семью уничтожил собственными руками. Что жену убил побоями. Что дочь превратил в затравленного зверька. Он видел только свою боль, свою обиду, свою никчемную жизнь, в которой виноваты были все, кроме него.
— Алессия! — заорал он, вваливаясь в дом. — Куда запропастилась, чертовка?!
Алессия сидела в этот момент в темноте, в своей комнате. Свечей у нее не было. Луна едва пробивалась сквозь мутное стекло, серебрила пыль на подоконнике. Она дрожала. Всё никак не могла привыкнуть к его ругани, грубым оскорблениям. Каждый раз сердце проваливалось в ледяную пустоту, каждый раз хотелось спрятаться, забиться в угол и стать невидимкой.
В детстве она так и делала: когда отец кричал на мать, Алессия залезала под кровать, зажмуривалась и закрывала уши руками. Ждала, когда закончится. Когда мама подойдет и скажет: «Всё хорошо, маленькая, вылезай».
Мамы больше не было. И вылезать приходилось самой.
Она встала, на негнущихся ногах вышла в коридор, спустилась вниз.
— Да, отец, — сказала она тихо, и голос её дрожал. — Я здесь.
— Ну что ты смотришь на меня?! — заорал он свирепо. — Зажги лампу, дура! И на стол накрывай! Отец с работы пришел, не видишь?!
Она молча зажгла лампу — спичка чиркнула, осветила его злое, красное лицо.
— У нас ничего нет, — ответила она тихо.
— Чего ты там мямлишь? — он шагнул к ней, навис скалой. — Отца не хочешь кормить? Это твоя благодарность? Я тебя растил, кормил, поил, а ты?!
Он подошел вплотную, так близко, что она чувствовала запах перегара, застарелого пота и немытого тела. Глаза его, налитые кровью, впились в неё с такой ненавистью, что у неё подкосились ноги.
— Отец, — сказала она громче, смелее, готовясь к удару, но стараясь говорить твердо. — У нас уже давно ничего нет, что я могла бы приготовить. Ты сам…
Он не дал договорить ей.
Удар пришелся по лицу — сильный и хлесткий. Она упала, ударилась плечом о косяк, но боли не почувствовала. Только страх заставил её действовать быстрее, чем она думала.
Воспользовавшись темнотой и тем, что он пошатнулся от собственного замаха, она вскочила и вылетела из дома.
Она бежала, не разбирая дороги. Щека горела огнем, слезы застилали глаза, а в груди не хватало воздуха. Мимо проплывали тёмные дома, спящие улицы, чёрные деревья — она ничего не замечала.
Не помня как, Алессия добралась до берега моря. Она упала на колени прямо в мокрый песок и горько зарыдала. Всё, что копилось годами, выплеснулось наружу — боль, страх, одиночество и безысходность.
Море молчало. Только волны тихо шуршали у ног, набегали и отступали. Синее, бескрайнее, равнодушное море. Она долго плакала. А потом вдруг успокоилась. Море манило своей безмятежностью. Своей глубиной и покоем.
Алессия поднялась, сделала шаг в воду. Второй, третий. Холод обжег ноги, но она не чувствовала. Волны лизали подол юбки, тяжелой, мокрой тканью обвивало колени.
— Забери меня, море, — прошептала она. — Я не хочу больше жить.
Она шла всё глубже и глубже. Ноги тонули в мокром песке, вода поднималась выше, дошла уже до пояса.
Луна светила ярко, серебря черные волны, дрожала на воде живой дорожкой. И в этом призрачном свете её золотистые волосы, распустившиеся во время бега, сияли, как нимб. Как пламя. Как последний свет в этой тёмной ночи.
— Алессия!
Утопающий в шелесте волн послышался голос за спиной.
— Алессия, стой!
Глава третья
Сознание вернулось внезапно — толчком, как удар. Алессия открыла глаза и зажмурилась от яркого света. Солнце стояло высоко, заливало комнату золотом и плясало зайчиками на стенах и потолке.
Она лежала на чужой постели, чистой, мягкой, с пахнущей травами подушкой. На тумбочке рядом стоял стакан воды, с капельками влаги на прозрачных стенках. Алессия приподнялась, осматриваясь. И вдруг поняла: на ней чужая рубашка мужского кроя.
Краска стыда залила лицо и шею, даже грудь. Она села, лихорадочно оглядываясь в поисках своего платья. Комната была аккуратной и чистой: светлые стены, деревянная мебель, на окне — вышитые занавески. Ничего лишнего, но каждая вещь на своём месте.
— Наконец-то вы пришли в себя, синьорина! — раздался за спиной грудной женский голос. — Я уже начала беспокоиться.
Алессия вздрогнула от неожиданности и резко обернулась.
В дверях стояла полная, приятная лицом женщина. Волосы её были собраны в аккуратный пучок, на висках серебрилась седина. Серые глаза смотрели на Алессию с теплом и неподдельным беспокойством. В руках женщина держала её платье, уже чистое, сухое и аккуратно сложенное.
— Вы очень напугали нас, — продолжала женщина, подходя ближе. — Ваше платье было совсем мокрое, в песке и водорослях. Я постирала его и отгладила. Одевайтесь, синьорина, и пойдёмте завтракать. Уже далеко не утро, но если вы только проснулись… Ах, какая разница! Главное, что с вами всё в порядке.
— Как я сюда попала? — Алессия взяла платье из рук хозяйки, всё ещё не веря происходящему. — Где я?
— Вас нашли без чувств рыбаки на берегу, — пояснила женщина. — Ранним утром, когда выходили в море. Лежали у самой воды, волны уже набегали… Хорошо, Джованни заметил. Он и принёс вас ко мне на руках, велел позаботиться.
Алессия нахмурилась, пытаясь вспомнить. Море, холод, голос за спиной, а потом пустота. И вдруг память вернулась. Отец, пощёчина, пьяные крики, побег и море, манящее своей глубиной.
— Боже мой, — прошептала она, и лицо её побелело. — Что мне теперь делать?
Женщина увидела эту внезапную перемену, подошла ближе и мягко погладила Алессию по голове. Рука у неё была тёплой и ласковой, совсем как у мамы когда-то.
— Какие у вас чудные волосы, — сказала она тихо. — Словно золото. Как вас зовут, красавица?
— Алессия, — выдохнула девушка.
— Алессия, — повторила женщина с улыбкой. — Красивое имя. Под стать вам. Я жду вас на кухне, Алессия. Пойду накрывать стол. А вы пока можете привести себя в порядок — вон там, за ширмой, вода и полотенце.
Женщина вышла, и Алессия осталась одна. Несколько минут она просто сидела, привыкая к обстановке. Потом встала, надела своё платье, чистое и выглаженное, оно пахло теперь не страхом, а солнцем и лавандой. Алессия умылась, пригладила волосы и собрала их в пучок. Окно было приоткрыто. Солёный морской ветер врывался в комнату, шевелил занавески, принося с собой чужие голоса, крики чаек и плеск волн.
— София! София! — донёсся с улицы хрипловатый и настойчивый мужской голос.
Алессия выглянула в окно. Совсем недалеко, на берегу, стояли рыбацкие лодки, сушились сети и валялись какие то пустые ящики. У самой воды толпились мужчины — кто-то чинил снасти, кто-то смолил лодку, а кто-то просто сидел на перевёрнутом ящике и курил.
Женщина, которую звали София, вышла из дома и направилась к берегу. Это была та самая синьора, что спасла её.
— Чего тебе? — спросила София сердито, подходя ближе к толпе.
Алессия с интересом наблюдала за ними. Софии очень шла её колыхающаяся на ветру, длинная темно-синяя юбка. Она подошла к лодкам, и к ней тут же направился мужчина — рыбак, по пояс голый, босой, с загорелой до черноты спиной.
Они о чём-то заговорили, но слов было не разобрать — ветер уносил их в сторону моря.
— Скоро! Не терпится тебе! — донеслось вдруг отчётливо, и Алессия поняла, что София повысила голос.