Злейший враг, или Вечность длиною в день

Злейший враг, или вечность длиною в день

I

Я никогда не был героем. У меня даже никогда не было шанса стать им, никаких предпосылок, никаких стремлений к этому. Но…

Сколько помню себя – я всегда боролся. И неважно, за что и почему – это было смыслом моего существования. Хотя – почему неважно? Это важно. С первых секунд жизни, с первых моих вздохов я боролся с самой жизнью. А она, как это ни странно, боролась со мной.

Началось все с того, что я вообще-то и не должен был родиться. Мама болела, и врачи говорили, что шансов забеременеть – примерно как у сковородки. Но вышло так, что сковородка забеременела. Папе, кстати, тоже досталось от жизни – врачи вынесли ему приговор: стерильность. Как получилось, что у двух стерильных сковородок родился сын – одному богу известно. Но он родился, чем вверг маму в бесконечные хлопоты, а папу – в глубочайшую депрессию. Он до самых последних дней был уверен, что я не его ребенок. Будем справедливы – я тоже не был уверен в этом, но мы друг друга любили и мирно уживались рядом долгие годы.

И вот началась моя борьба. Я боролся с жизнью, как мог – болел свинкой, корью, воспалениями легких, гриппом, ОРЗ и ОРВИ, гепатитом, скарлатиной, оспой, ветрянкой; я ломал руки и ноги, разбивал нос, и кровь текла ручьями, я сдирал с коленок и локтей кожу, туда обязательно попадала инфекция, начиналось воспаление и сепсис… В 10 лет мне вырезали аппендицит и обеспечили перитонит. Провалявшись в больнице 3 недели в коме и 3 недели вне комы, на следующий день после выписки я упал под лед, непостижимым образом оттуда выбрался и слег с пневмонией на месяц, после чего случился отек легких и меня долго откачивали, вновь лечили, заносили инфекцию и лечили снова. Так что я был честен в своей борьбе против жизни – мой организм делал все, от него зависящее, но жизнь упрямо держала меня в своих железных руках и отпускать не хотела. Бедная моя мамочка! Сколько она выстрадала! С моим появлением она до конца своих дней спала не более 3 часов в сутки, постоянно дежуря у постели, выхаживая меня и вытаскивая с того света своими горячими молитвами. Папа с содроганием смотрел на все это, но терпеливо обеспечивал нас средствами к существованию.

У меня выработался свое времяисчисление: до первой комы, во время последнего перелома, той зимой, когда мне удалили гланды…

И так продолжалось 25 лет. Потом скончалась мама. Смерть была для неё облегчением – она просто заснула на стуле во время моей очередной болезни, и не проснулась. На почерневшем от усталости лице была улыбка. Я откровенно порадовался за неё. Папа, видимо - также, потому что смог поучаствовать в моей битве против жизни только пару месяцев, после чего тоже скончался. Я остался один на один со своей опостылевшей жизнью.

В 25 лет у меня не было профессии – я закончил школу заочно, сдав экзамены прямо в палате серьезной комиссии из трех человек, и по-прежнему 85% времени проводил в больницах, а оставшиеся 15% - отлеживался в постели. Я оказался владельцем роскошного букета хронических заболеваний, который даже видавших виды профессоров заставлял смотреть на меня с уважением. Они читали мою историю болезни, сопели в кулак и произносили длинные умные речи – что-то про слабый иммунитет и плохую наследственность. Если резюмировать их лекции, то получалось просто: а чего это вы, голубчик, живете-то ещё? Пора бы и честь знать.

Да разве я сам не хотел этого? Я ненавидел жизнь всеми фибрами своей души, я страстно хотел умереть и мечтал навсегда остаться в сладкой коме, когда ничего не чувствуешь, кроме легкости и тепла, когда тебя моют, кормят и лечат без сознательного твоего участия. Это было здорово.

Можно, конечно, было бы попробовать повеситься или лечь в ванну с обнимкой с бритвой и как бы случайно чикнуть себе вены. Но я был уверен: это бесполезно, меня откачают. Ведь поразительная моя неудачливость в плане подхватывания болячек странно и мирно уживалась с такой же поразительной везучестью и живучестью. Если я ломал ногу – тут же рядом оказывался добрый и милый человек, который запихивал меня в машину и вез в больницу. Когда я попал под обрушившиеся строительные леса, то доски ложились шалашиком и лишь раздавили мне локоть. Ощущения пренеприятнейшие, но не смертельные. Однажды хулиганы на темной улице истыкали меня ножом, проткнув и селезенку, и печень. Другой бы на моем месте загнулся в ту же секунду, но я не только дождался приезда бригады врачей, но и напоролся на гениального хирурга, который в ту ночь как раз оказался свободен. И он, подлец, заштопал меня так аккуратно, так заботливо «вел» меня через все подводные камни сопутствующих ранению факторов, что уже через месяц я вышел целёхонький и живехонький – без денег, без друзей, без всякой надежды на светлое будущее.

Оставалось только одно – почаще болеть. Так, по крайней мере, мне будет что есть, и во что одеться. В больнице – отличное питание, хотя и однообразное, чистая хлопчатобумажная пижама и соседи по палате, с которыми есть о чем поговорить. Точнее, только об одном и можно было говорить – о болезнях. Никакие другие темы мне не были более понятны, знакомы и близки, хотя интерес к чтению вообще давно превратился в страсть и наркотик. Я щедро делился своим богатым опытом с соседями, они мне сочувствовали, давали советы, мы обменивались именами и координатами знакомых врачей, - словом, это был мой клуб по интересам, где я практически занимал место председателя.

Ещё один интересный нюанс – я даже не представлял себе, как это, когда не болеешь. Я прошел столько операций, столько наркозов, даже дважды испытал клиническую смерть, что абсолютно потерял страх перед болью и неудобствами, которые ей сопутствовали. Порог моей болевой чувствительности отодвигался с каждым новым попаданием в больницу все дальше и дальше. Я научился самостоятельно вправлять вывихи, и не только себе; сломав на ледяной горке ключицу, я и не сразу понял, что случилось. Только когда стало опухать плечо и грудь, я на всякий случай отвез себя в травмпункт. Когда у меня брали пункцию из спинного мозга, я обсуждал футбольный матч с хирургом. Когда у меня заболел зуб мудрости, я вырвал его сам – просто и легко. Кровь свернулась сразу же, никаких осложнений.

И, кстати, этих осложнений становилось всё меньше. Даже страшная и беспощадная аллергия на мед, которая преследовала меня с детства, и стала причиной отека Квинке, и та отодвигалась от меня – первые симптомы стали проявляться уже не после первой ложки яда, а после целого стакана.

Я уже всерьез стал подумывать о том, чтобы зарабатывать на этом деньги. В смысле – на своем умении полноценно болеть и полноценно выздоравливать. Тут как раз я подхватил гнойную ангину, попал в больницу с температурой под 40 градусов, а в больнице проходил практику студент медицинского университета. Звали его Гарик Миронов.

Он-то и подал мне мыслишку. Стать «подопытным кроликом» в их лаборатории при университете. Они там что-то вечно изобретали – а пробовать не на ком, испытывать на людях было невозможно, разрешения на это лаборатория получить никак не могла.

- Ведь вам долго не протянуть с таким-то набором патологий, - сказал мне добрый и чуткий Гарик. – А так - деньжат подзаработаете. А потом – чем черт не шутит? – найдем мы способ справиться с вашим «букетом».

- Мне бы умереть побыстрей, - честно ответил я. – Сдохнуть. Скончаться. Откинуть копыта. Дать дуба. Что-то в этом роде. Сил нет никаких.

- Вот и давайте решим нашу проблему, и вашу.

А что мне было терять? Я, скрытый романтик, увидел в этом Гарике надежду – умереть не просто так, а во имя человечества.

И вот тут начинается новая глава моей бесполезной жизни.

II

В первых числах октября меня выписали. Главврач даже сказал мне на прощание:

- Ну, брат, до скорого. Нам тут ещё докторские защищать, а ты – наша кладезь непознанного. Увидимся.

И я сразу пошел в ближайшую забегаловку. Я купил подозрительно несвежий бутерброд, салат с намеками на плесень и чашку горячего чая. Пах он странновато, кисло как-то. Но мне выбирать не приходилось – долго отсиживаться дома я не собирался, меня ждали в больницах, как новую тему для диссертации.

Я уселся за самый дальний столик в углу. Только поднес бутерброд ко рту, как вдруг увидел ЕЁ.

Она сидел наискосок от меня. Октябрьское хрустальное солнце касалось тонкими лучиками её обнаженных колен, золотые кучерявые волосы рассыпались по плечам, изумительное лицо с тонкими прекрасными чертами было задумчиво. ОНА читала какую-то брошюрку, маленькими глотками пила красновато-коричневую бурду из высокого бокала и после каждого глотка сжимала соблазнительные, четко очерченные губки.

Я застыл минут на двадцать. Не отрываясь, не шевелясь, я смотрел на это чудо, на это творение рук божьих, и не верил, что достоин видеть его.

Подойти к ней я бы никогда не посмел. Болезни выпили из меня все соки: я был худ, бледен, с вечными темными кругами вокруг глаз, с желтоватой после гепатита кожей, с отдышкой, окутанной ароматом больничных миров. А может, она из тех девушек, которые и западают на «бледных юношей с горящим взором и тоской на лице»? Наверное – да, подумал я, когда она внезапно подняла голову и посмотрела на меня.

Мир перестал существовать. Держа бутерброд у раскрытого рта, я с ужасом понял, что девушка не только улыбается мне, но и делает попытки пофлиртовать. Она кидала на меня быстрые, лукавые взгляды, кокетливо накручивала локон на палец, закинула ногу на ногу, чтобы показать мне эту исключительную красоту, а потом внезапно поднялась и направилась ко мне.

Откуда-то из космических глубин до меня донесся голос:

- Здесь свободно? Могу я присесть?

Я только кивнул и поспешно закрыл рот.

- Я вам не советую брать здесь еду, - сказала она мне проникновенно. – Были случаи…

- Да, я знаю, - ответил я хрипло и закашлялся. Проклятый хронический бронхит!!! – Я уже подхватывал тут сальмонеллез.

О чем я мог говорить с ней?! Единственно знакомая тема для меня – болезни.

Она медленно покивала мне, соглашаясь. Ни единой тени не промелькнуло на её лице – она даже как будто не удивилась моим словам.

- Меня Машей зовут, - сказала она и протянула мне свою тонкую кисть с аристократичными пальцами. Я пожал руку.

- Миша, - прохрипел я. – Очень приятно.

- Как смешно! – хрустально рассмеялась она. – Маша и Миша! Смешно ведь, правда?

Я поверил ей на слово и тоже хохотнул.

- Так чем вы занимаетесь, Миша? – спросила она.

Я едва не сказал: профессиональный больной.

- Я это… Испытатель, - соврал я и тут же понял, что пунцово покраснел. Врать меня не научили.

- Испытатель? – с интересом переспросила она. – Что же вы испытываете?

- Всё подряд, - опять соврал я.

- Здорово! – восхитилась она. – И вам нравится ваша работа?

Если бы точно знал, каково это – испытывать всё подряд на себе, я бы смог выдавить из себя какой-то ответ. Но в данный момент я лишь пожал плечом. Мне казалось, все немногие посетители забегаловки уставились на нас.

- Миша, вы интересный человек, - сказала Маша. – Мы раньше не встречались с вами?

Все мои знакомые девушки всегда были из числа пациенток больниц. Я даже влюблялся – было дело. Но не было среди них ни одной, кто мог бы сравниться по красоте и свежести с моей новой знакомой. Она дышала абсолютным здоровьем, скорее всего, она ни разу не кашлянула за всю жизнь. Она словно бы сияла, сидя напротив меня и улыбаясь глазами.

- Вряд ли, - ответил я. – Я бы запомнил!

Мой обед был забыт. Маша, не замечая моей зажатости и стеснения, быстро находила темы для разговора: мы обсудили книги и фильмы, чемпионат по легкой атлетике, сошлись во мнении, что первой ракеткой мира в этом году опять станет Каролин Возняцки, а Греция сумеет выйти из экономического кризиса. Мы оба осудили действия Америки в Ливии, посмеялись над последними статьями Задорнова, и сошлись на том, что «Властелин колец» - лучший фильм всех времен и народов.

Я, черпающий информацию о мире только из интернета, телевизора и радио, почувствовал себя нормальным человеком. Мир в лице Маши читал те же книги, смотрел те же фильмы, слушал ту же музыку, что и я. Ощущения были поистине волшебны. Но наступил вечер, и стемнело. Маша сказала:

- Мне нужно идти. Но я бы хотела ещё раз встретиться с тобой.

Я ничего не мог ей обещать – любая болячка могла свалить меня с ног уже через минуту. Мы обменялись телефонами.

В свою квартиру я вернулся поздно, потому что после того, как Маша уехала, я ещё несколько часов простоял у кафе, глядя вслед исчезнувшему такси.

Встретиться с ней ещё раз я даже не мечтал. И, несмотря на то, что у меня был Машин номер телефона, а у неё – мой, мы не звонили друг другу. Не знаю, как она, но я мучился страшно. Целыми днями я просиживал возле аппарата, держа в руках ещё и сотовый, тупо смотрел на цифры, но ни разу не попытался набрать номер. Я боялся.

Я боялся, что встреча с Машей окажется иллюзией, фантазией, что я наберу номер, а на том конце провода мне ответят «Такие здесь не живут!». Или что трубку возьмет сама Маша и строго скажет: «Миша? Какой Миша? Прекратите хулиганить!»

Странно, но после героического ужина в сомнительной забегаловке у меня не возникло ни одного симптома отравления. Иммунитет? Или выделяющиеся при мысли о Маше эндорфины полностью нейтрализовали бактерии и вирусы?

Влюбился ли я? Нет. Точно – нет. Не думал я о Маше, как о женщине. Я думал о ней, как о личности, которая подарила мне, убогому и глупому, свет истинного человеческого общения. Я ни разу не сказал ни слова о болезнях, диагнозах, симптомах или о своем послужном больничном списке.

Такого в моей жизни ещё не было.

Чем больше я вспоминал и думал о Маше, тем фантастичней и призрачней становилась наша встреча. Хоть я и помнил каждое слово, произнесенное ею, и каждое мое слово – через неделю мне стало казаться, что Маша действительно появилась в моем больном воображении.

III

Поэтому, когда зазвонил мой домашний телефон, я снял трубку, и спокойно сказал:

- Алле?

- Михаил? – спросила трубка мужским прокуренным голосом. – Михаил Глухов?

- Слушаю, - сказал я сдержанно.

- Это Гарик Миронов, - сказала трубка. – Помнишь? Я по делу. У нас проходит испытания новый… эээ… препарат. Ты бы не хотел поучаствовать? Оплата каждый день наличными.

- Конечно, - ответил я. – Когда и куда мне прийти?

- Сейчас удобно?

- Удобно.

- Тогда машину у подъезда. Личных вещей никаких не бери – все дадут здесь, одноразовое и стерильное. Возьми только паспорт.

- Ладно. Спускаюсь.

Машина действительно стояла у подъезда – огромная, черная, блестящая. Возле машины прогуливалась Маша. Я остановился, как громом пораженный.

- Привет, - сказала она без тени улыбки. – Поехали?

- Куда? – спросил я.

- К Гарику Миронову, - ответила она. – Тебе не звонили, что ли?

- Ты работаешь с ним?

- Вроде того. Садись.

Она села за руль. Мы помчались по шумному городу. Маша внимательно смотрела на дорогу, со мной не разговаривала, и я боялся начать первым. Сегодня она была не такой, как в нашу первую встречу: серьезная и чужая. Она даже радио не включила, и мне стало не по себе… Что это я там себе нафантазировал?

Ехали мы не долго. Но мне хватило времени, чтобы около сотни раз мысленно начать разговор и закончить его.

Машина резко затормозила перед огромным серым зданием. Высоченный сплошной забор из гофрированных листов железа окружал его, из-за забора торчали макушки березок.

Типичный НИИ. Мне доводилось бывать в таких. Снаружи это некрасивая и ничем не примечательная коробка с одинаковыми окнами и старыми кондиционерами БК, наследием советского прошлого. Обычно в таких НИИ на проходной, за стеклом, сидят обозленные бабули или дедули. У них за плечами перестройка и годы застоя, они ничего и никого не боятся, кроме начальства из самого НИИ. Внутри здания полно ламп и кабинетов, полы сплошь мраморные, лифты узкие.

Но перед тем, как пройти через грозную бабулю-вахтершу, мне пришлось испытать первый шок. На заборе возле калитки синела вывеска. Я с содроганием прочел: Институт проктологии. Господи, что они на мне испытывать будут? Подушки для профилактики геморроя?

За стеклом на проходной никто не сидел. Вертушка пропускала только тех, кто имел электронный пропуск. У Маши он был. А ещё мы прошли металлоискатель.

Она шла впереди меня, а мне хотелось немедленно развернуться и уйти.

В институте было пусто. В коридорах с мраморными полами никто не топал тяжелыми башмаками, не пахло кофе и едой, не хлопали двери. Лампы тоже горели не все – одна через четыре, аварийные. Никто не говорил по телефону, не бубнил за дверьми, не трещали принтеры и ксероксы. Мертвое царство. А ещё – камеры. Много камер. Они все следили за нами. И перед каждой дверью, через которую мы проходили, нужно было обязательно помахать пропуском. Ми-шесть? Джеймсы Бонды, нечего сказать…

Маша обернулась ко мне.

- Ты чего? – спросила она, увидев, что я затормозил перед лифтом. На стене не было кнопки.

- Я чувствую себя Фаустом, которого ведут в ад, - честно сказал я.

- А мне досталась роль Мефистофеля? – осведомилась Маша. – Сегодня выходной – потому такая тишина. И наши лаборатории - в западном крыле, в подвале. Миша, расслабься.

Расслабьтесь, сказал проктолог… Бр-рр. Ну и холодно же здесь.

Маша подошла ко мне и взяла под руку. Улыбнулась и стала той девушкой, которую я увидел в забегаловке.

- Я тебя познакомлю с ребятами, - сказала она. – У нас много талантливых людей! Мы работаем над такими задачами – закачаешься! Тебе понравится.

Ну не знаю, с сомнением подумал я, а Маша уже увлекала меня дальше по пустым, гулким коридорам НИИ.

- Пришли! – объявила она и толкнула массивную деревянную дверь.

По глазам мне ударил белый ослепительный свет. Мы попали в длинный зал.

Вряд ли это была лаборатория. Скорее, это напоминало вокзал. Стены зала через равные промежутки были истыканы круглыми отверстиями – то ли двери, то ли норы. Двери-норы заволакивал белый, с разноцветными прожилками дым. Иногда он слегка дрожал, иногда – стоял плотной завесой, но сквозь него угадывалось движение.

На моих глазах к одной из таких нор подошли двое молодых людей в белых халатах, подкатили кресло-каталку. Из белой пелены дыры вдруг вывалился человек – мускулистый, огромный, заросший бородой и шевелюрой, и абсолютно голый. Впрочем, голым он был только мгновение: из скрытых пазов прыснула на него синяя жидкость, покрыла все тело, кроме лица, и застыла на коже, превратившись в подобие резины. Молодца подхватили люди в белых халатах, аккуратно посадили в кресло.

- Ну, как, Илюша? – тревожно спросил один.

- Нормально, - басом сказал Илюша. – Договорился. Отпустят к нам на стажировку.

- А с погодой как?

- Погода - дрянь. Кислота так и шпарит. Думал, без легких останусь…

Илюшу катили нам навстречу. Белые халаты поприветствовали Машу, Илюша что-то сказал ей – я не понял, что именно, потому что сказал он не по-русски. Я отлично различаю иностранные языки, но так и не смог определить, на каком языке говорит Илья. Маша ответила ему.

- И все-таки – туда? – спросил Илья уже по-русски.

- Мы стараемся сделать все, что в наших силах, - сказала Маша.

Я таращился на них. Из другой норы вышла девушка – тоже обнаженная. И снова из пазов брызнула синяя жидкость и скрыла наготу. Пока Маша и Илья переговаривались, я стал свидетелем ещё нескольких «голых» появлений.

Институт проктологии, говорите? Да-а, интересно.

Илью укатили. Маша снова взяла меня под руку.

- Что это? – прямо спросил я, указывая на голых.

- Биокон, - сказала Маша. – И у нас не принято таращится на странников. Это не этично и не прилично.

Наконец, бесконечный зал кончился. Мы спустились по лестнице вниз и оказались в лаборатории.

Столы, микроскопы, пробирки, автоклавы, и пахнет перегретым железом и бульоном… Такое я тоже видел сотни раз.

- Гоша! – окликнула Маша.

Гарик Миронов - румяный, светлоокий, бритый наголо, - выглянул из бокса.

- Машка! Чего долго так? – недовольно прохрипел он. – Михалыч уже съел меня… Привет, Миша.

- Привет, - сказал я.

- Ты, Миша, располагайся, - сказала Маша. – Я сейчас насчет чая узнаю. А потом твою комнату покажу.

Гарик ухватил её за локоть:

- Машка, где обещанный старикс? Мне биокон руками размешивать?

- Уйди ты! – она стряхивала его с руки, как прилипшую пушинку. – Привезут старикс, его Сидорчук на регулировку отправил.

- Ой, Машка, не быть тебе странницей! – злорадно говорил Гарик, провожая её к двери. – Съест тебя Михалыч, и не поперхнется…

- Пусть попробует, - с достоинством ответила Маша и выскользнула за дверь.

Я сел на ближайший стул. Мне было нехорошо. На мое счастье, Гарик все-таки решил заняться мной.

Он плюхнулся на соседний стул и весело спросил:

- Ну, как тебе у нас? Красота?

- Самый красивый институт проктологии, - ответил я.

- А-а, так это маскировка. Секретность и всё такое. Официально этот институт не работает много лет, - засмеялся Гарик, но, увидев, что я не смеюсь в ответ, тоже посерьезнел. - Ты, Мишка, не бойся. Мы тебе такое дело хотим предложить! Машка сама рвется, но Михалыч – зверь, её только через свой труп отпустит.

- Где я нахожусь? – твердо спросил я.

Гарик озадаченно посмотрел на меня ясными честными глазами.

- А тебе Машка не рассказала?

- Нет.

- Ч-черт, - сказал он и погладил бритую голову. – Обиделась все-таки.

- Гари-ик, - протянул я с угрозой. – Что это за институт?

- Институт изучения параллельных миров, - ответил Гарик.

- Чего?

- Миров, - повторил Гарик. – Параллельных.

Я встал.

- Я пойду, пожалуй.

- Куда?

- Домой, Гарик, домой, - как можно спокойней произнес я, оглядываясь. – Скажи, в какую камеру мне улыбнуться, и я пойду.

- Здесь нет камер, - ошарашено сказал Гарик.

- Ну как же? Шутку я оценил. Вы меня разыграли.

- А-а, вот ты о чем… Никаких шуток, Миша. Все жанры, кроме шуток. Да сейчас Михалыч придет и сам тебе всё объяснит…

- Мне все это не нравится. Проктология… Голые эти ваши… Синяя резина, из стены брызжущая…

- Это не резина. Это биокон, - сказал Гарик и пошарил по карманам. – Курить хочу… У тебя нет?

- Не курю.

- Правда? – он уставился на меня, как на чудо. – В наше время некурящие – редкость.

- Биокон.

- Ах, да, биокон… Это такая биологическая субстанция. Живая. Мы её выращиваем из тканей странников и микробов. Каждому – индивидуально. Биокон защищает от радиации, холода, жары и мелких травм. Вот только от кислотных дождей на нем прорехи появляются. Кислота его растворяет, пока ничего придумать не можем от этой напасти.

- А что, кислотные дожди часто идут?

- Смотря где, - Гарик нашел в кармане конфету, поглядел с сомнением – заменит сигарету или нет? – Например, на Ундине – постоянно. А вот на Европе – редко, но затяжные.

- Где, прости?

- На Ундине. Коварный такой мирок, весь в болотах, топях и озерках.

Я не понимал – дразнит он меня, или сообщает какую-то обычную для себя информацию.

- Понятно. На Ундине. А где это? – спросил я на всякий случай.

- Да я в террографии не слишком силен. Вот Машка – она собаку на этом съела. Кажется, где – то между Синим и Серебряным миром. Во всяком случае, где-то рядом с ними.

- Гарик, - с чувством сказал я. – Что такое Синий мир?

- Мир, как мир, - пожал плечами Гарик. – Я там не был, только рисунки видел. Но знаю, что в нашем мире у живых существ главенствует в организме железо. А в Синем мире – медь. Вот они там синие в основном. Медузы, улитки, кальмары…

- А люди? – устало спросил я. Сумасшедший дом.

- Людей там нет. Пока. Молодой мир. Мы оттуда только простейших таскаем, для производства биокона.

Я постарался помедитировать. Мне нужно сохранить ясную голову. Потому что сейчас меня пытаются зомбировать… втянуть в какую-то аферу… нет, даже заговор…

Я услышал Машин голос, она яростно выкрикнула у меня за спиной:

- Нэисс нэ мии харан!

Я даже подскочил на месте.

- Машка, держи себя в руках! – шикнул Гарик и посмотрел на меня.

IV

Я оглянулся. Маша стояла у стола, вся раскрасневшаяся, с блестящими злыми глазами, с сжатыми кулаками… Что это с ней?

- Зверь! – сказала Маша сквозь зубы. – Нелюдь!... Пошли.

Последнее – в мою сторону. Гарик вздохнул.

Я покорно пошел следом за Машей, что-то продолжавшей гневно бормотать. Она распахнула передо мной дверь, буквально втолкнула меня в кабинет и сказала: