Бывшие. Я всё создам сама

Глава

Наталия Смирнова

«Бывшие. Я всё создам сама»

Двадцать пять лет она делила со своим генералом быт гарнизонов, ждала из командировок и создавала уют там, где его быть не могло. В день серебряной свадьбы вместо тостов она услышала приговор: Ее муж уходит к другой, потому что «устала душа». Но тихий развод, на который рассчитывал генерал, оборачивается катастрофой, когда их сын исчезает, не в силах принять предательство отца….

Говорят, что за спиной каждого великого мужчины стоит сильная женщина. Но никто не спрашивает, каково ей там стоять — в тени чужих погон, под вечным грузом «чести мундира» и ледяным ветром генеральских приказов.

Анна Брониславовна знала правила этой игры наизусть. Молчать, соответствовать, не мешать. Но когда жизнь нанесла удар под дых — предательство мужа и внезапное рождение дочери в сорок четыре года почти — правила перестали работать...

Глава 1

Утро началось с привычки. Двадцать пять лет я просыпалась за пятнадцать минут до будильника Григория, чтобы успеть сварить кофе и прогладить его китель. Сегодняшний день был особенным — наша серебряная свадьба. В шкафу висело купленное месяц назад платье синего цвета, а в холодильнике ждала своего часа утка.

Григорий ушел на службу рано, лишь коротко кивнув мне на прощание. Я списала это на грядущее совещание в штабе. Генеральская жизнь приучила меня к его немногословности и вечной занятости. Мы сменили множество гарнизонов. Я помню ледяной ветер Забайкалья, где белье на улице застывало за пять минут, превращаясь в фанеру, и пыльную жару южных степей. Я умела обживать бетонные коробки казенных квартир за три дня. Моя жизнь была его тылом.

Никита, наш восемнадцатилетний сын, проснулся поздно. Он в последнее время стал замкнутым, всё чаще пропадал в гараже со своим старым мотоциклом.

— Мам, поздравляю, — буркнул он, целуя меня в щеку. — Отец звонил?

— Нет, сынок, занят, наверное. Вечером отметим.

Весь день я провела на кухне. Фаршировала утку, терла сыр для салата, готовила любимые блюда, как Гриши, так и Никиты. В груди было странное томление — не предчувствие беды, а какая-то непонятная усталость. Будто я тащила тяжелый вещевой мешок и наконец-то разрешила себе его поставить на землю. Двадцать пять лет. Четверть века.

Григорий пришел в девятнадцать ноль-ноль. Пунктуальность была его второй натурой. Он вошел в прихожую, не снимая фуражки. Я вышла встречать его в том самом синем платье, с улыбкой, которая застыла на губах, едва я увидела его взгляд. На меня смотрел и не муж мой, с которым мы столько лет были вместе, а посторонний человек. Он как бы оценивал состояние объекта перед списанием.

— Садись, Аня, — сказал он, проходя в гостиную. Даже не взглянул на накрытый стол.

— Гриша, может, сначала поужинаем? Утка остынет.

— Сядь, — повторил он тоном, не терпящим возражений.

Я опустилась на край дивана. Из своей комнаты вышел Никита, прислонился к дверному косяку, скрестив руки на груди. Григорий даже не обернулся на сына.

— Я ухожу, — он снял фуражку и положил ее на стол поверх накрахмаленной салфетки. — Я долго думал. Нашей семьи больше нет. Мы живем как соседи, Аня. Мне пятьдесят, я еще хочу чувствовать жизнь, а не просто возвращаться в чистую квартиру к горячему обеду. У меня есть женщина. Она другая. С ней я чувствую себя мужчиной, а не просто функцией в погонах.

В комнате стало очень тихо. Я смотрела на его руки — крупные, с мозолями от оружия, с золотым кольцом, которое он никогда не снимал.

— Как давно? — спросила я.

— Год. Я хотел дотянуть до этой даты, чтобы всё было честно. Квартиру оставлю тебе и сыну. Содержать буду. Но притворяться больше не могу.

Я не чувствовала боли. Сначала пришло недоумение. Хорош генерал, он целый год ел со мной хлеб, спал в нашей постели и планировал этот уход.

— Ты ее любишь? — я задала самый глупый вопрос в мире.

— Да. Ей тридцать. Она не видела гарнизонов, Аня. Она легкая. А ты... вся пропахла моими уставами и этой вечной покорностью. Мне душно. — Я встала. Спокойно, без единого лишнего движения. Прошла в спальню, достала из-под кровати большой чемодан. Вернулась в гостиную и начала открывать шкафы. — Аня, что ты делаешь? — Григорий нахмурился. — Я думал, мы обсудим детали... Ты должна была устроить скандал, зарыдать. Я ждал, что ты будешь бороться.

— Есть за что, Гриша? За право и дальше гладить твои рубашки, зная, что ты думаешь о другой? — я молча складывала его вещи. Стопки белья, парадная форма, свитера. — Твои бритвенные принадлежности в ванной, заберешь сам, — я застегнула молнию чемодана и толкнула его к нему. — Уходи. Прямо сейчас.

Он стоял, растерянно моргая. Великий генерал, привыкший к женским слезам и мольбам подчиненных, был сбит с толку моим безразличием. Его «честный» уход превратился в обычное вышвыривание вещей.

— Ты предатель, — негромко произнес Никита, отталкиваясь от дверного проема.

— Сын, ты не понимаешь... — Григорий резко обернулся. — Это мужское решение.

— Кому ты это говоришь отец мне или себе? — Никита горько усмехнулся. — Ты бросаешь мать в день свадьбы ради девицы, которая младше тебя на двадцать лет. И, по-твоему, это решение? Я думаю, что ты ведешь себя, как трус.

А потом сын сорвался с места, схватил куртку и вылетел из квартиры. Хлопок двери прозвучал как выстрел. Григорий постоял еще минуту, взял чемодан за ручку.

— Я позвоню завтра, — бросил он и вышел.

Я осталась одна в синем платье перед накрытым столом. Утка в духовке начала подгорать. Я подошла, выключила плиту и села на кухне, глядя в окно. Бывшие. Теперь мы — бывшие. Странное слово, колючее.

Прошел час. Потом три. Никита не возвращался. Я звонила ему раз двадцать — телефон был вне зоны доступа. К полуночи страх за сына вытеснил обиду на мужа. Я металась по квартире, прислушиваясь к каждому шороху в подъезде.

В два часа ночи я снова набрала Григория.

— Слушаю, — ответил он сонным, но довольным голосом.

— Аня, я же сказал, адвокат позвонит...

— Никита не вернулся, Гриша. Его нет пять часов. Телефон отключен.

— Перестань истерить. Парень взрослый. Погуляет и придет. Не ищи повода меня дергать.

Он повесил трубку. Я опустилась на стул в прихожей. Тишина квартиры давила на уши. Я еще не знала, что это — лишь затишье перед настоящей бурей...

Глава 2

Остаток ночи я провела у окна. Каждый свет фар во дворе заставлял сердце подскакивать к горлу, но машины проезжали мимо. Никита не возвращался. Григорий больше не брал трубку — видимо, поставил мой номер в блок, чтобы «бывшая» не мешала его новой, легкой жизни. Я уснула тут же около окна в кресле.

Утро встретило меня серым небом и нетронутым праздничным столом. Запах остывшей утки казался тошнотворным. Я механически сложила еду в контейнеры и вынесла к мусорным бакам — в этом доме больше нечего было праздновать.

Первым делом я поехала в гаражи. Никита проводил там всё свободное время, копаясь в старом «Иже», который он восстанавливал по винтику.

— Эй, хозяйка, ищешь кого? — окликнул меня сосед по боксу, дядя Коля.

— Никита не заходил? — я старалась, чтобы голос не дрожал.

— Был вчера вечером. Злой как черт, ключами швырялся. Выкатил мотоцикл и улетел. Я еще подумал: разобьется же на такой скорости, дурак молодой.

Холод пробежал по спине. Мотоцикл. Никита всегда ездил осторожно, но вчера он был не в себе. Слова отца про «другую женщину» ударили по нему не меньше, чем по мне.

Я начала обзванивать его друзей. Артем, лучший друг со школы, ответил после десятого гудка.

— Анна Брониславовна, честно, не знаю. Он заезжал вчера на полчаса. Сказал, что отец — предатель, и он больше в тот дом не вернется. Я звал его переночевать, но он сорвался, сказал, что нужно проветрить голову. Больше я его не видел.

К обеду я была в отделении полиции. Дежурный посмотрел на меня с усталым сочувствием.

— Женщина, восемнадцать лет парню. Поругался с родителями, уехал к девчонке или на дачу. Трое суток не прошло, заявление не примем. Ждите.

Я вышла на крыльцо и прислонилась к холодной стене. «Ждите». Легко сказать, да вот материнское сердце ныло, и внутри была какая-то странная тянущая боль внизу живота, но я списала это на нервы. Я не ела со вчерашнего дня, только пила пустой чай.

Вторая ночь прошла в полубреду. Я ходила по комнате сына, перебирала его учебники, вдыхала запах его толстовки. Григорий так и не пришел и не звонил. Для него мы с сыном стали перевернутой страницей, досадным шумом, который мешал слушать смех тридцатилетней девушки...

А вечером тишина в квартире стала невыносимой. Я снова и снова набирала номер Никиты. «Аппарат абонента выключен». Я позвонила Григорию с городского телефона. Он ответил сразу.

— Да, слушаю.

— Гриша, сына нет второй день. Ты понимаешь? — я сорвалась на крик.

— Аня, прекрати этот спектакль, — его голос был стальным, генеральским. — Никита — взрослый мужик. Он протестует. Ты его сама накрутила своим молчанием. Дай ему остыть. И мне дай жить спокойно с моей Эвелиной. Не звони сюда больше.

Короткие гудки. Я медленно опустила трубку на рычаг. В этот момент зазвонил мой мобильный. Незнакомый номер.

— Алло? — я почти задохнулась.

— Анна Брониславовна? Это дежурный врач городской больницы. Ваш сын, Никита Григорьевич, поступил к нам. ДТП на кольцевой. Состояние крайне тяжелое, он в реанимации. Срочно приезжайте.

Я не помню, как добежала до остановки. Не помню, как кричала таксисту, чтобы он ехал быстрее... Я влетела в приемный покой, едва не сбив с ног медсестру.

— Где мой сын? Где Никита?

— Фамилия? — женщина за стойкой медленно листала журнал.

— Громов Никита Григорьевич.

— Да, поступал, — женщина за стойкой кивнула, даже не подняв глаз от журнала. — Операцию провели недавно. Идите по коридору, третья дверь направо — там реанимация. И халат накиньте... Но вас всё равно не пустят!

Последние слова я проигнорировала. Плевать.

Я рванулась вперед, на ходу натягивая бахилы и выхватывая со стойки жесткий, едко пахнущий хлоркой халат. Пальцы онемели, не слушались, пуговицы казались издевательски мелкими. Я почти бежала, а в голове, как заезженная пластинка, билось одно: «Держись, сынок, я рядом».

Так было всегда. Когда он в детстве разбивал коленки в кровь, я дула на них и обещала, что всё заживет. Но в этот раз коленками не обошлось.

Мне хотелось влететь туда, сорвать все эти трубки, прижать его к себе и выть от бессилия, но я не имела на это права. Нужно было быть сильной — ради него.

Я бежала на второй этаж и остановилась у тяжелой стеклянной двери. Через небольшое окно я увидела его. Мой сын лежал на каталке опутанный проводами. Лицо скрыто под маской ИВЛ, голова забинтована. Мир вокруг меня начал вращаться. Внизу живота кольнуло так остро, что я согнулась пополам. Я почувствовала, как колени касаются холодного кафеля, а потом наступила темнота.

— Анна Брониславовна! Слышите меня? — говорил очень беспокойный чей-то голос.

Я открыла глаза. Надо мной горел яркий свет смотровой. Рядом суетилась медсестра.

— Где... Никита? — прохрипела я. — мой сын…

— Лежите, милая. С сыном все в прялке. Организм молодой, справится. А вы сознание потеряли, давление совсем упало. И когда вы ели в последний раз?

— Не помню… чай только.

Дверь открылась, вошла женщина в синем халате. На бейджике написано Елена Владимировна. Она осмотрела меня, долго молчала, а потом присела на край кушетки.

— Анна Брониславовна, — тихо произнесла она. — Организм у вас на пределе. Мы взяли анализы. У вас беременность… но из-за стресса сильная угроза.

Я замерла... Беременность… Сорок три года. Сын в коме, а муж ушел к молодой…

Я еще не успела осознать эту новость, как в коридоре раздался громовой голос Григория. Он требовал врачей, кричал, что он генерал. Я закрыла глаза, не желая его видеть. Сейчас он был для меня просто чужим человеком, который разрушил наш дом.

— Переводим её в гинекологию, — распорядилась врач. — И обеспечьте ей покой. Никаких посетителей, пока не стабилизируем.

Меня повезли на каталке, но Григорий так и не увидел меня в тот момент. Он метался у дверей реанимации, а я уезжала в другой корпус, унося в себе крошечное, еще невидимое «тук-тук», которое теперь было единственной причиной, по которой мне стоило дышать.

Глава 3

В сорок три года ты уже не ждешь от своего тела сюрпризов. Ты знаешь все его капризы: как ноет спина после уборки, как отекают пальцы к вечеру. Но я совершенно не была готова к тому, что мой организм, выжатый двадцатью пятью годами гарнизонных переездов и вечного ожидания, решит сыграть со мной в «новую жизнь» именно сейчас… Меня везли на каталке. Потолок больничного коридора плыл перед глазами — серые плитки, трещины, мигающие лампы.

— Дышите, — молоденькая санитарка катила меня по переходу. — Я вас сначала в кабинет к заведующей завезу на УЗИ. А потом уже в палату, вам там капельницу поставят. Главное не плачьте. Все будет хорошо.

Я смотрела на свои руки. На костяшках пальцев еще остался след от чистки картошки к тому самому несостоявшемуся ужину. Воздух в отделении был спертым, пах хлоркой и залежалыми матрасами. Гинекология находилась в одном корпусе с реанимацией, и эта мысль сверлила мозг: мы с Никитой под одной крышей, но, между нами, этажи бетона и абсолютная неизвестность.

Врач, плотная женщина в очках, долго водила датчиком по моему животу. В кабинете было прохладно, гель казался ледяным.

— Смотри, мамочка, — она развернула монитор. Я увидела. Крошечное пятнышко. И ритмичный звук: тук-тук, тук-тук. Быстрый, отчаянный, он перекрывал шум крови в моих ушах. — Сердцебиение есть. Четырнадцать недель, — она вытерла мне кожу жесткой салфеткой. — Еще немножко и выкидыш бы был. Видимо, набегалась ты за эти дни. И никаких «сбегаю к сыну». Встанешь только в туалет. Поняла? Если хочешь выносить — забудь про всё, кроме этой койки.

Я кивнула, глядя в потолок. Четырнадцать недель. Как сейчас помню тот вечер. Гриша пришел со службы непривычно тихий. Мы тогда открыли бутылку вина, он долго смотрел на меня, а я думала — это от усталости. Оказывается, это был последний уголек нашего костра.

Вечером дверь палаты распахнулась без стука. Григорий вошел своей «командирской» походкой, в руках — пакет из дорогого магазина. От него пахло морозным воздухом и его тяжелым парфюмом.

— Я всё узнал, Анна, — он остановился у окна, даже не сняв куртку. Давно он так не называл меня только когда мы познакомились двадцать пять лет назад, — Поговорил с заведующей. Завтра тебя переведут в платную палату, там и телевизор, и душ свой.

— Не надо, Гриша, — я закрыла глаза.

— Мне и здесь нормально. Тихо.

— Аня, не начинай. Тут условия — как в казарме. Я принес фрукты, соки. Лекарства лучшие куплю.

Он подошел ближе. Я видела его лицо — помятое, с красными прожилками на глазах. Генерал, который привык отдавать приказы жизни, вдруг столкнулся с тем, что жизнь его не слушается.

— Врач сказала... — он замялся, голос стал тише. — Про ребенка. Это правда?

— Правда.

— Почему молчала?

— Я сама не знала, Гриша. А если бы и знала — что это меняет? Ты бы не ушел? Оставил бы ту, тридцатилетнюю, ради очередной варки борща со мной? — я усмехнулась, не открывая глаз. Чувствовала, как внутри закипает какая-то холодная горечь.

Григорий промолчал. Я посмотрела на него и увидела, как его взгляд скользнул по моему животу. В нем не было радости. Только растерянность и досада человека, чей план идеального побега в новую жизнь внезапно осложнился лишним пунктом.

— Это мой ребенок, — выдавил он наконец.

— По документам — да. Но по факту ты ушел от нас троих, просто об одном еще не знал. У этого ребенка буду я и Никита. Если сын выживет.

— Не смей хоронить парня! — Гриша сорвался, ударил кулаком по спинке пустой соседней кровати. Железо лязгнуло. — Я его вытащу. И тебя не оставлю. Я же не зверь.

Я посмотрела на него — спокойно, почти с жалостью.

— Ты уже нас оставил, Гриша. В тот момент, когда я собрал твой чемодан. Сейчас ты просто пытаешься купить себе прощение этими пакетами с соком. Не траться. Совесть у тебя военная, она быстро найдет оправдание. Уходи. Мне тяжело дышать, когда ты рядом.

Когда за ним закрылась дверь, я повернулась к стене. Стены в палате были выкрашены в казенный голубой цвет, краска местами вздулась и шелушилась. Я провела пальцем по трещине на штукатурке. Сорок три года. Муж — «бывший». Квартира — его. Сын — в коме. Внутри — «тук-тук».

Я не плакала. Слез больше не было, они будто выгорели внутри. Вместо них пришло странное, почти физическое ощущение своей силы. Я поняла: мне больше не нужно быть «женой генерала». Мне не нужно соответствовать, ждать и прощать. Я осталась нагим человеком на ветру, и это, как ни странно, давало мне право быть собой. Теперь я буду зубами вырывать жизнь для Никиты и для этого крошечного пятнышка на мониторе. И Григорий в этой моей новой войне был уже лишним.

Запах больницы за неделю стал моим вторым парфюмом: едкая хлорка, спирт, застоявшийся воздух коридоров и специфический, ни с чем не сравнимый аромат казенной еды. К этому невозможно привыкнуть, но в этом начинаешь растворяться.

На утреннем обходе, дождавшись, пока заведующая осмотрит мою соседку по палате, я решилась спросить у лечащего врача.

— Татьяна Владимировна, а я могу сына навестить?

Она внимательно посмотрела на меня поверх очков, на мгновение замерла, а затем коротко кивнула:

— Хорошо. Можете пойти к нему. Но учтите, Анна Брониславовна: пускаю под мою личную ответственность. И только при одном условии — никаких слез. Если начнете рыдать, я вас в палате запру и больше до выписки никуда не выпущу. Договорились?

Я кивнула. Слов не было — в горле стоял комок. Сердце ныло за него. Как он там?

Глава 4

Я шла по коридору медленно. Каждый шаг отдавался глухим эхом в пустом коридоре. Придерживалась за холодную масляную краску стен, стараясь дышать ровно. Внутри меня, где-то за ребрами, теперь всегда жило это странное ощущение — хрупкости. Будто я несу в руках чашу с водой, наполненную до самых краев, и малейший резкий жест расплещет всё без остатка. Потом я спустилась на лифте до второго этажа. У дверей реанимации я замерла. Тяжелое стекло, за которым время как будто остановилось. Толкнула дверь и вошла.

— Вы к кому? — спросила дежурная медсестра, не поднимая головы от журналов.

— К сыну.

— Фамилия? — голос прозвучал сухо, по-деловому.

— Громов Никита Григорьевич.

— Вторая палата.

Я подошла к стеклу, за которым лежал Никита. В этот момент ко мне подошел лечащий врач.

— Ваш сын пришел в себя, — коротко сказал он, стягивая маску. — Сознание ясное, дышит сам. Идите, только недолго.

Я вошла. Никита лежал на высокой кровати, но теперь его глаза были открыты. Он смотрел в окно на серое небо. Увидев меня, сын попытался пошевелиться и тут же поморщился.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.