Пятна на Солнце

Юрий Селиванов. ГАРМОНИЯ ЖИЗНИ

Мы сидим с Ханиным в моей старой бане, пьем пиво и рассуждаем.

Ханин — холостяк, а у холостяков, как известно, свой взгляд на мир. Правда, когда-то он был женат, но счастье, как это часто бывает у неординарных личностей, оказалось непрочным: через год она ушла к другому, — с тех пор он боится ЗАГСов и не верит женщинам. Наша дружба гармонична и прочна, мы с ним антиподы: он способен на поступок, а я нет — я плыву по течению.

Он сбрасывает с себя махровый полосатый халат, подставляя свое упитанное загорелое покрытое густой растительностью тело под свет неоновой лампы.

— Ну-ка, скажи мне, — обращается он ко мне, — только честно, на кого я похож?

Я не удивляюсь этому странному вопросу, потому что знаю Ханина тысячу лет, еще с того времени, когда мы с ним ходили в один детский сад. В школе мы сидели за одной партой и ухаживали за одной девочкой. Она, конечно, выбрала его. Я был в их дуэте третьим лишним. С тех пор мало что изменилось — наш треугольник по-прежнему существует...

Неторопливо и придирчиво, как врач, я осматриваю его: сначала снизу вверх, потом сверху вниз.

— Одевайтесь, — говорю я ему равнодушным казенным голосом, словно он действительно у меня на приеме. — Вы похожи на пьяного заведующего хирургическим отделением.

— Ну а если без бэ? — напрашивается на комплимент Ханин.

— Ну, если без бэ, — отвечаю я, — то для того, чтобы узнать, на кого ты похож, не обязательно идти в баню. Достаточно для начала просто жениться — пройдет совсем немного времени, поверь, и ты все про себя узнаешь!

Мои призывы к женитьбе не совсем бескорыстны. Я чувствую угрызения совести по отношению к Ханину — двадцать лет назад его жена ушла ко мне. Просто сказала мне однажды: «Я поживу у тебя немного?». Это «немного» затянулось почти на двадцать лет. Мне хочется, чтобы он женился. Тогда наш треугольник непременно развалится.

По его пальцам стекает жир, он ест вяленого сазана. Ест и жалуется, как ему трудно.

— Из жизни моей ушла гармония, — говорит он, вытирая пальцы и губы туалетной бумагой из рулончика. — Теперь в ней пустота, пропасть, безвоздушное пространство, которое я вынужден заполнять черте чем.

Я понимаю, что это упрек в мой адрес, но молчу.

Он залпом осушает почти полную кружку пива. Так пьют только очень здоровые люди, любящие жизнь. Он лезет в карман кожаной куртки и достает оттуда потрепанный талмуд.

— Вот, — не без гордости говорит Ханин, — полный блокнот телефонов с именами, он все толще и толще с каждым годом. Часть этих женщин замужем. Впрочем, ты меня не поймешь.

— Пора завязывать, — советую ему я. — По-моему, ты сполна познал эту нелегкую сторону жизни.

— Наверно, ты прав, — соглашается он. — Но как? Я погряз в этом!

— Включай морально-волевые. Займись йогой, брось пить. Смотри на женщин трезвыми глазами, как бы со стороны. Остановись на одной и не распыляйся.

Он смотрит на меня снисходительно — так смотрят на неудачников и на людей, ни хрена не смыслящих в жизни.

— Понимаешь, — начинает он объяснять, — у нас в медицинской сфере как-то не принято особо стесняться, да и не всегда получается. Наши дамы при мне могут обнажить свои прелести: примерить лифчик, снять юбку, кофту, ну и прочие атрибуты. Не специально, конечно, такова специфика деятельности. Это, так сказать, чисто профессиональная раскрепощенность.

— Ну что, все так поголовно и обнажаются? — спрашиваю я с недоверием.

— Ну не все, конечно, но очень, очень многие. Это еще со студенческой скамьи. У медиков это принято. Наш курс, например, боролся с условностями так: мы ехали за город, находили уединенное место и купались в речке голыми. Это было очень интересное зрелище, поверь. Множество голых женских попок, лежащих на зеленой лужайке. Мы с ребятами стояли на берегу, естественно, тоже голышом и по попкам определяли, кто есть кто.

— Ты никогда не женишься, — говорю я ему, — потому что плохо относишься к женщинам.

После моих слов Ханин замолкает, лицо его становится задумчивым, он трет рукой свой сократовский лоб. Я рад, что загнал его в угол. Я ставлю себя выше Ханина. Я лишний раз хочу убедиться в том, что тогда, зимней холодной ночью, это была не случайность, не прихоть Веры.

У Ханина стальные нервы. Он может выдержать все. Он прекрасно пережил развод — можно даже сказать героически, с улыбкой на лице. Никаких претензий ни ко мне, ни к ней, никаких унизительных сцен; благородно и интеллигентно. Я принял эти правила игры, потому что мне ничего другого не оставалось. Хоть лучше бы он тогда набил мне морду. Есть вещи, которые нельзя прощать. Откуда такая беспринципность?

— Он просто притворился, — говорит мне мой внутренний голос, — чтобы не потерять Веру окончательно. Ему не все равно, что она о нем думает, это же видно. И не женится он только потому, что до сих пор ждет ее. И все его рассказы про женщин — сплошная ложь и наговоры. Его послушать, так женщины только и мечтают нырнуть к нему в кровать. Тоже мне Казанова.

Я не слушаю свой внутренний голос. Я посылаю его к черту. У меня на этот счет есть собственное мнение. Мне хочется быть снисходительным и добрым, не теряя при этом свойственной мне объективности. Главное, чтобы Ханин не обиделся. В мои планы это не входит. Я же не обижаюсь на него, когда Вера по полчаса в день разговаривает с ним по телефону. У них какие-то свои секреты. Он поздравляет ее со всеми праздниками, целует ей руку, когда приходит к нам в гости. У него прекрасные отношения с нашей дочерью, которой недавно исполнилось девятнадцать, она поступила в медицинский не без его участия. Наверное, там преподают те, кто загорал с голыми попками на лужайке вместе с ним. У него везде свои люди. Ханин смеется и говорит, что она пошла по его стопам. По-моему, это подло. Любой другой на моем месте устроил бы по этим поводам грандиозный скандал, но я молчу. Он обедает вместе с нами иногда. Он как член семьи. Все знакомые уверены, что у них с Верой роман, а я думаю, что между ними ничего нет.

Вера мне ставит Ханина в пример. В такие моменты мне хочется ее убить. У этой женщины странная логика: ее послушать, так я должен быть похожим на этого волосатого питекантропа. Это какое-то моральное извращение. Да, он хороший хирург, у него огромный дом, положение, его уважают, он большой и сильный, он может спать со своими сотрудницами и оправдывать это профессиональной раскрепощенностью. Зачем тогда было с ним расходиться, если он такой замечательный? Зачем ей понадобился я? Иногда мне хочется предложить ей снова выйти за него замуж, но я не делаю этого, боюсь, что она согласится...

— Понимаешь, она называет меня «Мой гиббончик», — прерывает мои размышления Ханин.

— Кто, Вера? — удивляюсь я.

— Да нет, причем тут Вера? — Ханин смотрит на меня удивленно. — Виолетта, моя ассистентка. Это намек на мою повышенную волосатость. Боюсь, что ей нужен не я, а мой особняк.

— Да плюнь ты, — я впихиваю ему в ладонь рюмку с водкой, — она молодая и глупая…

— И что же мне теперь прикажешь делать? — спрашивает Ханин, закусывая выпитую водку соленым огурцом. — Ждать, пока она постареет и поумнеет? У меня на это времени уже не осталось. Меня это стало цеплять, понимаешь? — раньше я за собой такого не замечал. Психологи рекомендуют для повышения самооценки смотреть в зеркало и хвалить себя. С тех пор как она назвала меня гиббончиком, я не могу делать этого, потому что кажусь себе чудовищем. Боже! И я хотел жениться на этом коварстве!

В душе я ликую: «Так ему и надо!» Я поворачиваю голову и смотрюсь в зеркало, чтобы повысить свою самооценку, хоть мне это не нужно совсем, потому что, в отличие от Ханина, я не собираюсь идти в ЗАГС с кем попало.

В зеркале я вижу отражение какого-то пьяного волосатого кретина в сванке с кисточкой.

— Кто это? — думаю я. — На Ханина кретин не похож — Ханин не носит сванки, на меня тоже — у меня есть сванка, но на теле нет растительности в таком изобилии.

Всматриваюсь пристальней, чтобы детализировать незнакомый объект, но меня отвлекает окончательно разомлевший от пива и водки Ханин. Он кладет свою мохнатую лапу мне на плечо и, сокрушенно вздохнув, резко меняет тему. Проклятый холерик! Он уже забыл, что еще секунду назад был в шаге от самоубийства…

— По правде сказать, я давно думаю, а почему бы тебе не завести любовницу? — говорит он, близоруко щурясь от света и снимая с головы мою сванку. Без очков он похож на японца.

Когда японец предлагает тебе завести любовницу, это смешно. И я смеюсь открыто и раскатисто.

— Любовницу? — включаю я дурака. — А зачем мне она на старости лет?

— Как зачем? — горячится Ханин. — Жена у тебя есть, потому что ты ее отбил у меня.

— Наглая ложь, — говорю я. — Никого я у тебя не отбивал. Ты ее сам у себя отбил.

— Ты еще скажи, что она сама затащила тебя к себе в постель!

— Практически так оно и было, — подтверждаю я.

— Ну хорошо, жена с активной жизненной позицией есть, охотничий сеттер тоже есть, — продолжает перечисления Ханин, которого ничуть не смутил мой циничный ответ, — машина, дача, теща. Не хватает только любовницы для полной гармонии, знаешь, такой молодой и насмешливой.

— Она будет мне подавать саке и заставлять есть рис палочками? — я смотрю на Ханина, и меня опять душит смех.

Ханин не замечает моего состояния — он сел на своего любимого конька. Он очень любит меня учить и воспитывать. После того как я женился на его жене, он считает себя вправе это делать как пострадавшая сторона.

— Зачем саке? — не понимает он. — Вздор какой-то несешь. Мы ж не в Японии. Гейшу ты не потянешь, а эта будет называть тебя папиком и тырить деньги из твоего кошелька. Это очень забавно, когда у тебя из кошелька милое существо тырит деньги. Мы могли бы по этой теме с тобой обмениваться ощущениями. Это было бы еще одной нашей с тобой точкой соприкосновения.

— Лучше ты женись, — говорю я ему, — и мы сразу же обменяемся ощущениями, которые у тебя непременно тут же появятся. Она будет тебе делать мозги, говорить, что ты тюфяк, и ставить в пример кого-нибудь из знакомых — меня, например.

— Тебя? — удивляется он.

— Да, конечно, а кого же еще ей ставить? В твоем окружении не так много порядочных людей, — я специально подливаю масла в огонь.

— Не нужно говорить про Веру гадости, — отвечает он, догадываясь, откуда дует ветер, — она никогда не позволит себе такую глупость.

— По-твоему, ставить меня в пример — это глупость? — не унимаюсь я.

— Конечно, — подтверждает Ханин, — причем, очень большая.

— А тебя?

— Меня можно.

— Странно, — думаю я. — Он говорит так, словно знает, о чем мы с ней разговариваем.

А может, она уже дала согласие снова выйти за него? Нет. Он явно блефует, как картежный шулер. Коварство Ханина не знает границ. Я уверен в одном: он плетет вокруг меня интригу уже много лет. Я чувствую, как постепенно затягивается петля на моей шее. Он прочно врос в мою жизнь всеми корнями. Его просто так из этой жизни уже не выкорчевать. Мне иногда кажется, что он читает мои мысли, а я его. Вот сейчас он скажет про одиночество и зевнет.

— Знаешь, мне осточертело одиночество, — признается Ханин, зевая. — Хочется твердой поверхности и стабильности. Наверно, ты прав, и мне нужно жениться.

Мне становится страшно, а вдруг он все-таки добился своего? От Ханина можно ожидать чего угодно. Ведь о чем-то они говорят по телефону!

— Если ты думаешь, что брак — это твердая поверхность и стабильность, то сильно заблуждаешься, — ставлю я защиту. — Поверь мне, человеку, прожившему в браке столько лет. Брак это в лучшем случае зыбкое болото, а в худшем — вообще минное поле. Хороший муж это, прежде всего сапер, иначе не выжить!

— А я всегда вспоминаю, как хорошо мы жили с Верой, — ударяется в воспоминания Ханин. — Мне так было тихо и спокойно с ней. Она чудно готовила оладьи с тертым яблоком и омлет с ветчиной и помидорами....

— А ты с младшим и средним медперсоналом улучшал в это время производственные показатели, — вставляю я ехидно.

— Если бы ты тогда ей не подвернулся, она бы никуда не ушла, — говорит он, — и кризис среднего возраста с переоценкой ценностей был бы не у меня, а у тебя.

Я не спорю с ним. У каждого из нас своя правда. Он злит меня своей сентиментальностью. При его образе жизни это немыслимая роскошь.

Я не верю Ханину — он волк в овечьей шкуре. К его словам нельзя относиться серьезно. Вся его аристократичность и благородство — лишь маска, рассчитанная на младший и средний медперсонал.

— Да, у меня нет кризисов, — говорю я, стараясь удержать позицию, — мне просто не до них: двадцать четыре часа в сутки я на конспиративной работе. Я как Штирлиц в логове врага — всегда начеку. Все против меня. Я как бегающая мишень — постоянно на мушке.

Ханин с удивлением смотрит на меня и молчит. Этот выпад ему не понятен. Он, наверное, думает, что я ни о чем не догадываюсь. Но я знаю все. Мне даже не нужно ни за кем следить — я чувствую его и ее каким-то звериным чутьем.

— Да, мне нечего переоценивать, — продолжаю я. — Иногда я даже завидую тебе, живущему только собственными инстинктами.

— Инстинктами? — удивляется Ханин. — Это что-то новое!

— Да, инстинктами, — подтверждаю я. — Этому ты научился у своих баб. В тебе есть что-то от питекантропа, и внешне и внутренне. И все твои бабы ценят в тебе именно это питекантропическое начало.

— Здорово! — неожиданно оживляется Ханин. — В этом определенно что-то есть! Питекантроп мне нравится гораздо больше, чем гиббончик, все-таки он наш древний предок. Синтез безденежья и бесшабашного романтизма! Нечто подобное у меня было в Сочи лет эдак с пятнадцать назад, — вспоминает он. — У меня тогда чемодан на перроне сперли, и я остался в одних сандалиях и плавках, без крова и средств к существованию. Два дня я ночевал на пляжном лежаке, укрывшись «Литературной газетой», как американский нигер из передачи «Международная панорама», которую я когда-то очень любил. Выручила одна врачиха из санатория. Мы с ней на пляже познакомились, где я обучал местных аборигенов массажному искусству. Взяла к себе жить. Представляешь, я целую неделю был полным альфонсом! Мы пили местное Божоле и ели экзотические фрукты. Она меня называла «мой котик». Через неделю мне пришел перевод, но я от нее не съехал. Денег с меня она не взяла. Святая женщина!

Я посмотрел на его счастливое лицо и подумал:

— Ну что Вера нашла в этом самовлюбленном самце? Он использует свое мужское обаяние исключительно для решения сугубо практических вопросов.

— В моей шкале ценностей женщина стоит на самой верхней строчке, — продолжает разглагольствовать Ханин. — Они как вехи на дороге моей судьбы, как этапы жизни. А врачиха — это так, маленький эпизод, хоть, между прочим, она до сих пор шлет мне открытки на Новый год.

Я не понимал, для чего он приплел сюда эту врачиху с ее открытками. Тоже мне, дамский любимчик! Марчелло Мастроянни! Мне хочется его шарахнуть чем-нибудь тяжелым по голове, например, разделочной доской, на которой лежат останки съеденного Ханиным сазана... Но я сдерживаю себя.

— Идеалист, который никогда не был связан с женщиной бытом, — говорю я пустую фразу.

— Нет, — не соглашается он, — я не идеалист. Я практик и знаю точно, например, что у моей подруги я не на первом месте в ее шкале, — продолжает он. — Ее можно понять: у меня лысина и живот и куча вредных привычек. И я не главврач поликлиники. И это очень обидно...

— Обидно?! — возмущенно восклицаю я. — Ему, видите ли, обидно, что он не на первом месте… Ах! Как мне тебя жалко, бедненького. А мне что делать прикажешь? У моей я даже не на втором и не на третьем месте. Тут дай бог в десятку лучших войти. Ее послушать, так хуже меня нет на свете. Но ничего, живу. Семейная жизнь, Сережа держится, не только на этом.

— А на чем же, по-твоему, она держится? — в голосе Ханина чувствуется заинтересованность. Он никак не может успокоиться и хочет понять, почему Вера ушла тогда именно ко мне. Он не знает, дурак, что такая женщина, как Вера, могла уйти к кому угодно. Она непредсказуема.

— Есть, наконец, общие духовные ценности, — выкручиваюсь я.