Пятна на Солнце

Александр Крамер. ЧАШКА

1

Кто, почему и когда назвал ее Чашкой, наверно, теперь уже не узнает никто. Ну Чашка — и Чашка, и бог с ним. Чашка была обычной дворнягой, но невероятного рыжего цвета. Казалось, жаркое пламя примчалось к вашим ногам и улеглось беспокойным, веселым, живым костром. А еще была Чашка доброй, ласковой и... деликатной, если так можно, конечно, сказать о собаке. Деликатность эта особенно проявлялась в еде. Во-первых, Чашка, в отличие от своих сородичей, в жизни не выпрашивала подачку; и во-вторых, никогда не набрасывалась на еду тут же, как бы ни была голодна; возьмет аккуратно косточку, отнесет в укромное место, потом обязательно прибежит весело тявкнуть «спасибо» и повилять жарким хвостиком в знак благодарности, а только потом уже окончательно отправляется есть.

Может, за огненный цвет, а может, за добрый нрав, прижилась она в гараже пожарной команды — на радость суровым мужчинам и всей детворе в округе.

2

Снег перестал идти утром. Тучи рассеялись, и вышло бледное солнце. Чашка лежала возле ворот гаража на искристом снегу, как огромный пушистый солнечный зайчик, и нежилась тихо на холодном утреннем солнышке. Добрая ее морда и гибкий огненный хвост выражали полное и всеобъемлющее довольство. Симпатичные улыбки, вспыхивающие при виде ее на лицах редких прохожих, говорили о том, что лежит она здесь не напрасно и утро проходит не зря. А еще, вот-вот должны были выйти на улицу дети — и тогда жизнь окончательно наполнится счастьем...

3

Уже второй день старую нищенку душил изнуряющий кашель. Он налетал приступами, сгибая ее пополам, и потом отпускал внезапно; и так целый день. Вчера из-за этого она не пошла к церкви Святого Павла, где всегда попрошайничала, а сегодня с утра не могла никак встать и теперь опоздала; ее постоянное место, почти возле самой паперти, где лучше всего подавали, уже оказалось занятым. Она попыталась было орать и скандалить в надежде место вернуть, и тогда темноглазый высокий и крепкий старик молча взял ее за плечо и вывел вон, за ограду.

Было холодно. Снег и солнце назойливо лезли в глаза. Нищенка шла, вся сгорбившись, тяжело опираясь на суковатую палку и чуть не по земле волоча грязную дерматиновую кошелку, в которой таскала все, что удавалось добыть. Временами ее снова и снова гнул в три погибели кашель, тогда она ставила палку перед собой, наваливалась на нее всей грудью и так перемогала приступ, а потом громко отхаркивалась и, сплевывая, шла дальше.

Когда рыжая веселая псина подбежала к нищенке, старуху разбил новый приступ. Она прочно оперлась на палку и зашлась вся в лающем, хриплом кашле, глубоко нагнув голову и сотрясаясь всем телом. Пока нищенка кашляла, Чашка сидела и внимательно смотрела старухе в лицо, задрав морду и поджав виновато хвост. Чашка была доброй собакой и, наверное, ей стало жалко грязную и больную старуху. Может быть, она хотела как-то выразить старухе свое участие; а может быть, даже хотела с ней поделиться своим сегодняшним чистым собачьим счастьем... Поэтому, когда старухин кашель утих, Чашка принялась весело прыгать вокруг нее и заливисто лаять, замечательно виляя хвостиком. Потом она стала носиться и дергать старухину сумку. Потом... Нищенка вдруг подняла свою палку и что было сил саданула ею Чашку по морде. Чашка взвизгнула и, не помня себя от боли, кинулась прочь, на дорогу. Казалось, на весь огромный квартал слышен был визг тормозов и жуткий, несмолкаемый вой изувеченного животного.

Нищенка в последний раз харкнула, утерлась ладонью и, ссутулясь, поплелась восвояси, равнодушная ко всему и ко всем, даже к себе самой.

4

Фаустов был мужиком настырным и принципиальным; жестким, но не жестоким, не злым, зла в нем не было вовсе, одни только жесткие принципы; но за это его не любили; и сам себя Фаустов временами тоже не очень-то жаловал, но поделать с собой ничего так за сорок лет и не смог. Да и кто, и за что станет жаловать зануду и трезвенника, чуть не святошу? Женщины, что понапористей, быстро его спроваживали, куда подальше. Женщины попокладистей — сами соскакивали с подножки, почитая за лучшее поискать себе новых попутчиков. А мужчины — те просто старались загодя убраться куда-нибудь в сторону, чтоб не попасть ненароком в какую-нибудь передрягу: больной — он и есть больной, какой с него спрос, да ну его, от греха! Оттого он, как видно, все время и шел по дороге один.

Но Фаустов не обижался. Стерпелся, привык, приспособился... Иногда, правда, сильно болела душа, но стерпелся и с этим. Малыми радостями, словно большими, перемогался.

Уже несколько дней, как ныло что-то внутри, болело, нудило... В общем, было хреново. Больничный при этой болезни врачи не дают и рецепт не выписывают. И тогда вдруг пришла ему в голову мысль побывать в тех краях, где жила огнешерстная псина.

Однажды, год с лишком назад, когда его так же, как и сейчас, терзала тоска, и он целыми днями шатался по городу, не находя себе места, тогда в первый раз и набрел он на дворнягу по имени «Чашка», и в тот раз отпустило. Сразу почти что!

.Он и подумал, что, может быть, снова сможет подлечиться с помощью Чашки. Доброта, пускай и собачья, - ну чем не лекарство? Он был почти что уверен, что нашел-таки правильный путь к излечению, что недолго совсем и все снова будет «путем». А о том, что случилось зимой, он, конечно, не знал. Да откуда б мог знать!

И сегодня с утра, в воскресенье, Фаустов встал с единственной мыслью: «Наведаться к Чашке». На скорую руку позавтракал и стал собираться. Он, когда колбасу еще резал, начал вдруг внутренне улыбаться, скупо еще, неуверенно, но улыбаться, представляя, как увидит он Чашку и как будет потом кормить огнецветную добрую псину. А когда закрывал ключом дверь, был убежден совершенно, что все будет отлично, на пять, а, может быть, и на пять с плюсом.

5

Весна была поздней и робкой. Снег сходил медленно и неохотно. Весь апрель было сыро и холодно, и лишь к концу мая стало жарко и сухо. И Фаустов тоже согрелся под утренним солнцем и, предвкушая скорую встречу, теперь улыбался по-настоящему. Пусть несмело пока еще, но уже по-настоящему!

Он увидел ее еще издали. Этот цвет ни с чем в мире нельзя было спутать! Ну конечно же, Чашка! Но она как-то странно, как-то не так лежала у ручейка, вытекавшего из ворот пожарки, положив грустно голову на передние лапы и, казалось, спала. Фаустов подошел совсем близко, присел на корточки и тихо позвал: «Чашка, Чашка.» Собака неспешно подняла к нему равнодушную грустную морду, как будто ждала, когда он отстанет и пойдет себе дальше. Но Фаустов слишком сильно хотел этой встречи, слишком многого ждал от нее и был не намерен сдаваться. Он порылся в кармане куртки, достал колбасу, выложил ее всю на асфальт, взял кусок и стал настойчиво тыкать им Чашке под нос, приговаривая при этом: «Ешь, Чашка, ешь, ну чего ты морду воротишь. Смотри, колбаса какая. Свежая, то что надо». Продолжалось это недолго. Одним гибким движением Чашка вдруг поднялась на передние лапы и, как циркачка, неспеша пошла к гаражу, и задние лапы ее бессильно болтались вдоль тела. А куски колбасы так и остались нетронутыми лежать на асфальте.

Кровь вдруг бешено ударила Фаустову в голову, он стал жарко-пунцовым; казалось, его сейчас хватит удар. Но он сумел быстро взять себя в руки, чуть не бегом догнал уходящую Чашку, поднял ее на руки, прижал крепко-крепко к груди, и от жуткой, внезапной взвинченности напрочь забыв про транспорт, понесся домой. Чтоб разжечь в доме жаркий огонь. Чтобы в доме было тепло.

Александр Крамер. ЛОШАДИ

Третий день идет дождь. Не переставая. Я лежу один в комнате и вспоминаю о прошлом.

О прошлом...

В нем столько же прелести, сколько в старом навозе. А впрочем, были ж когда-то священны жуки -скарабеи, чьим уделом был только навоз... Нет, увольте, на святость я вовсе не претендую... Обойдусь и без святости. Душу она не излечит.

Дождь. Он сводит с ума. Он держит меня взаперти. Не хватает только решеток и надзирателей.

Надзиратели в отпуске. Они бродят где-то по мокрому городу вместе со всеми и веселятся, должно быть, оттого, что никто надзирателей в них заподозрить не может. Или тоскуют от этого... Кто его знает?

Я сижу взаперти. Нет, конечно, никто мне не запрещает выйти в липкую слякоть, в серые лягушачьи сумерки, в шуршащее дождевое безмолвие... Вскоре станет мокрой одежда, прилипнет к телу, как чье-то чужое, противное тело, как множество чьих-то чужих отвратительных тел... Ах, зонтик! А зонтик — это не честно. Не естественно. И, значит, вульгарно. Не хватало еще, что б я чувствовал себя пошляком.

Дождь. За окном, через дорогу, во дворе больницы для умалишенных, бродят мокрые лошади. Желтая и две черных. Буланая и две вороных. Они бродят по кругу в своей загородке, и им, почему-то, весело. Они играют друг с другом, хотя они тоже в неволе. Хотя они заперты!

Все! Надоело! Раздеваюсь и иду в загородку! Я вымокну под дождем, стану мокрым, как лошадь. Я встану на четвереньки и буду с ними играть, ходить с ними вместе по кругу. Может быть, они меня примут за пони, за странного белого пони, и станут со мною дружить...

Дождь. Не надо грустить. Еще можно стать лошадью и выйти под дождь — без телесной боязни и без смуты душевной, и быть хоть немного счастливым в своей загородке.

Дмитрий Замышляев. ХОЛОДИЛЬНИК

Всё начиналось, как в голливудских фильмах. Я во всем обвиняю кино. Порой мне кажется, что мы сами создаём свою реальность бесконечными фантастическими произведениями, нелепыми прогнозами, дешёвыми сценариями. Наше творчество напоминает соревнование оракулов. И когда из десяти тысяч предсказаний одно, пусть наполовину, сбывается, мы получаем своего пророка, чему несказанно радуемся. И никогда не вспоминаем то, что не сбылось.

Но я отвлёкся.

Да, всё началось, как в кино, до банальности просто, словно повторный просмотр старого фильма, как сюжет затёртой до дыр книги в мягкой обложке с рассказами о пришельцах.

Меня зовут Сид Мейер, и нет, я не создатель игры «Цивилизация», я только его полный тезка. Справедливости ради, в Америке живут десятки, а то и сотни Сидов Мейеров, и большинство из них ничем не прославилось.

Впрочем, я, в отличие от них, был медийной личностью. Ну хорошо, немного преувеличил: был известен в узких кругах. Я журналист. Да-да, и здесь мы не отклоняемся от классических кинематографических штампов. Вы можете предположить, что я занимался сенсационными расследованиями, и у меня была подруга — сногсшибательная блондинка, но тут вас ждёт разочарование. Мне тридцать девять лет, я одинок и работаю в Рочестере, в местной газете «Кроникл», занимаюсь всем, что подвернётся под руку: происшествия, открытие пиццерии, съезд садоводов и тому подобное.

Когда всё началось, я был таким же зрителем в партере, как и вы. Так же запасся попкорном и смотрел, а посмотреть было на что.

В феврале 20.. года к планете Земля подлетел космический корабль пришельцев. Вот так и было объявлено по всем телеканалам. Никто ничего не скрывал, не было правительственных заговоров и похищенных астрономов, желающих донести до общества правду. Так и сказали в восьмичасовых новостях: космический корабль. И поскольку технологии наблюдения, видео- и фотосъёмки были немного лучше, чем в эпоху сказок о Зоне 51, никому не досталось славы открытия или первой фотографии небесного тела. Его увидели и засняли все, от Китая до Чили. Никакого светящегося шара, облака плазмы и прочих неопределённостей про НЛО, просто корабль из металла.

Вы спросите: с чего мы взяли, что это корабль пришельцев? Ну, ни Штаты, ни Россия с Китаем не делали такой экзотики. По крайней мере, до сих пор.

Это был огромный, раза в три превышающий размеры МКС прямоугольный брусок, нечто среднее между сейфом и лифтом. Гладкий, блестящий, но какой-то неловкий. Было ощущение, что он вот-вот не удержится и свалится прямо нам на головы. Он застыл на орбите, а главы государств в прямом эфире один за другим выступали перед своими народами, и суть их речей сводилась к оправданию школьника, разбившего окно: «Это не я!» Да, каждый утверждал, что это не его космический аппарат, и, глядя на их растерянные лица, мир им поверил. И в действительности этот вытянутый металлический ящик не был похож ни на «Шаттл», ни на «Союз», ни на «Спейс Икс».

К 10.00 по североамериканскому восточному времени сильные мира сего закончили оправдываться и, надев на себя мужественные лица, а некоторые и военные мундиры, стали запугивать… простите, призывать к спокойствию и без того спокойное население.

По всему миру народ сидел по барам, домам, офисам, поглощал гамбургеры и прочую снедь, заедая стресс, и запивал её напитками, постепенно под влиянием речей правительства склоняясь к алкогольным. Естественно, никто не работал. Ну а какой смысл? Все же читали Уэллса или смотрели «День независимости». И я, положив ноги на стол, вместе с десятком коллег в редакции «Рочестер Кроникл» так же глупо уставился в телевизор.

— Это холодильник, — медленно сказал Берни у меня за спиной.

Берни был лучшим представителем нашего коллектива: не писал статей, не редактировал их, не давал вам заданий, не задерживал вам зарплату. Он уже пять лет работал у нас доставщиком газет. Да, остались ещё люди, читающие то, что мы пишем, да ещё и в бумажном варианте. Ездил Берни на старом синем велосипеде с флажком «Рочестер Кроникл». У Берни не было никакого образования, ему было двадцать шесть лет, и он считался слабоумным, в чём я лично сомневался. Если нам что-то было нужно, Берни всегда готов был принести, отнести, передать, забрать, но никогда ничего он не делал просто так. Нет, не подумайте, он ничего не просил. Взгляд его чистых, незамутнённых лишними знаниями глаз заставлял любого сотрудника залезть в свой карман и поделиться с ним одним-двумя долларами. Даже наш страшный главный редактор мистер Мур, редкостный скряга, не выдерживал этого взгляда и выворачивал карманы, если Берни приносил ему воду или колу из магазина, когда автомат в редакции не работал. Не работал автомат часто, и порой мне казалось, что именно наш незаменимый сотрудник и способствовал этому, но доказательств у меня не было.

Так или иначе, со свойственной ему прямотой Берни объявил космический корабль холодильником. Мы нервно засмеялись, а мистер Мур автоматически сунул ему доллар, совершенно забыв, зачем. Берни посмотрел на него, ожидая поручения, а не дождавшись, спокойно убрал доллар в карман и продолжил наблюдать за происходящим на экране.

А там наступило время экспертов. Когда обличённые властью люди не понимают, что им делать, они призывают на помощь именно экспертов. По всем каналам во всех странах студии заполнились учеными, лжеучёными, уфологами, отставными военными, лже-военными (впрочем, какая разница), политиками, журналистами. Эксперты спорили, соглашались, ругались, ведущие тщетно призывали их к порядку. Каждые двадцать минут на время выпуска новостей они замирали, а затем обрушивали свой словесный поток с новой силой. Призывы ударить по пришельцам атомным оружием, перемешивающиеся с молитвами в честь второго пришествия, технические характеристики звездолёта (откуда?) с рисунками, изображающими строение обитателей корабля, и самое главное — споры об их намерениях. Тут мы снова были заложниками киноиндустрии: половина считала, что нас уничтожат, другая половина полагала, что инопланетяне за что-то (Господи, за что?) осчастливят планету, решив все её проблемы — от экологии до бессмертия. Сторонники теории добра были наиболее агрессивны и ругали хмурящихся скептиков отборными, иногда ненормативными ругательствами.

В целом было очень интересно, но примерно к 14.00 зрители по всей Земле стали уставать. Ничто так не утомляет, как дискуссии образованных людей. К счастью, корабль в 14.20 стал снижаться, и эксперты поспешно ретировались. Наступило время военных — твёрдых личностей, принимающих решения. И тут люди впервые испугались по-настоящему. О, эти мужественные лица, не знающие страха, красивая форма с наградными (за что?) планками, суровый тон и готовность действовать. Военные докладывали о готовности, сообщали о сближении, что-то разворачивали, говорили о полном контроле (как же это пугало!) и просили нас (всех) без необходимости никуда не выходить и не выезжать. В общем, скопиться поплотнее и ждать.

— Сид, тебе принести ещё пива? — спокойно спросил Берни, разряжая обстановку.

— Да, неси всю упаковку, — ответил я машинально.

— Берни, у меня бренди в ящике, принеси, будь добр, — произнёс главный редактор, глядя,

как на экране четырёхзвёздный генерал с точёным профилем докладывал о приведении стратегических ракетных сил в боевую готовность.

В редакции крепкие напитки оказались не только у нашего злобного шефа. После слов «Боже, храни Америку!» на столе оказались две начатые бутылки виски, несколько подарочных миниатюр с водкой и большая полуторалитровая ёмкость с коньяком в виде Эйфелевой башни — подарок, поднесённый каким-то спонсором лет десять назад.

Объявили об обращении президента. Берни стремительно разливал коньяк в пластиковые стаканы. Кадры из Британии, России, Индии, Германии свидетельствовали о том, что население Земли проявило трогательное единение в эти минуты (конечно, пили не все, но многие).

На экране появился президент. Он не был похож на Билла Пуллмана или Майкла Дугласа — попросту говоря, был несколько старше и глупее. Он внимательно уставился на нас (или в телесуфлёр) и сказал, что объект вошёл в атмосферу Земли и, судя по его траектории, приземлится в Северном полушарии. При этом выражение его лица как бы говорило: «Ну, а что я мог сделать?» Мы выпили

Далее президент любезно проинформировал нас, что скорость снижения космического корабля позволяет говорить о возможном приземлении на территории, близкой к США (мы выпили снова и задумались, где это), и нельзя исключать, что это, собственно, и будет территория США.

Я успел заметить, что «Эйфелева башня» опустела. После дежурных слов о единении и мужестве президент передал слово Хьюстону. НАСА в прямом эфире показывало посадку объекта. Громадный металлический шкаф беззвучно поплыл над Сибирью, и главный редактор пожелал, чтобы он там и грохнулся.

Пожелание не сбылось. Корабль опускался, пролетая над севером России, затем пересёк Скандинавский полуостров, снизился до сорока километров и полетел над Атлантикой в нашу сторону. Пить было больше нечего. Воцарилось молчание, которое нарушил Берни:

— А что это за белое пятно? — спросил он, ткнув в карту НАСА на экране. Ему никто не ответил.

— Сид, что это? — он обратился ко мне.

— Это Гренландия, Берни.

— А почему она белая, Сид?

— Это лёд, Берни, она покрыта слоем толстого льда, — сказал я и опрокинул четвёртую банку пива.

— Так он там и сядет.

— Почему?

— Где лёд, там и холодильник, — спокойно ответил Берни, — куда же ему ещё садиться.

Мы были в лёгком шоке от такой теории, но, в конце концов, она была не хуже других.

Наш доставщик спокойно собрал пустые бутылки, коробки из-под пиццы и вышел из комнаты с видом человека, для которого всё самое интересное на этом кончилось.

То ли Берни был пришельцем, то ли они его услышали, но звездолёт, слегка изменив скорость и курс, начал движение к Гренландии. Он явно садился, он без всякого сомнения опускался в самом центре этого Богом забытого места.

Главный редактор, громко икнув, заорал:

— Си-и-ид!

— Да, сэр!

— Статью в вечерний номер: «Холодильник приземляется в Гренландии». Быстро!

— Ли-и-инда!

Линда — это наш художник.

— Я здесь, сэр, — раздался голос из-под стола.

— Картинку к статье Сида в виде карикатуры: приземлившийся холодильник во льдах… Посмешнее.

— Сэр, Вы выпили, — начал было я.

— Молчать, — рявкнул мистер Мур, — через час отдать всё в набор на первую полосу, иначе вы все тут у меня не доживёте до вторжения. Хочу статью про холодильник! У вас — час!

Идиотский смех подсказывал, что главный редактор пьян, как… Ну, понятно, кто. Воображение быстро нарисовало мне передовицы «Рочестер Кроникл» с заголовком про холодильник и карикатурой Линды, которая уже глотала кофе, пытаясь прийти в себя. Ну что же, мне — конец как серьёзному журналисту. С другой стороны, это весёлый, красивый конец. Да и наш пьяный мистер Мур, протрезвев, «порадуется» и получит свою долю «славы» от спонсоров.

Я принялся за работу.

Тем временем…

К 18.00 космический гость, совершивший посадку, гордо стоял чуть западнее земли королевы Луизы. Так, по крайней мере, сообщил замёрзший репортёр CNN. Я не понял, что значит «чуть» в масштабах Гренландии, но не стал углубляться в проблему.

К 18.30 я принёс свой ужасный фельетон, а Линда — не менее ужасный рисунок, напомнивший мне больше небоскрёб из пивных банок во льдах; но мистер Мур был доволен. Минут пять он смеялся, а потом подписал номер в печать. Я молился, чтобы типография не работала, но «Рочестер Кроникл» — это вечный двигатель, ничто не могло его остановить, и газета вышла вовремя.

Мысленно простившись с профессией, я вернулся к телевизору.

События разворачивались стремительно. Глава объединённого комитета начальников штабов с глазами и выражением лица Дольфа Лундгрена из фильма «Универсальный солдат» любезно сообщал народу США успокаивающие новости.

К берегам Гренландии стягиваются ударные авианосные соединения. Объявлена мобилизация резервистов. На побережье идёт высадка канадских и американских морских пехотинцев. Мир объединился в своём стремлении сохранять спокойствие, и главы практически всех ядерных держав объявили о том, что все стратегические ракеты нацелены на Гренландию.

Я порадовался за защищённость белых медведей и моржей, напуганных не столько посадкой корабля, сколько беспрерывными полётами реактивных самолётов над островом. Сообщали о стычке морской пехоты с неизвестным противником — собственно, оказалось, что несколько человек попали в охотничьи ловушки эскимосов, но обошлось без жертв. Ночью разведывательный катер напоролся на кита и перевернулся. Вертолет «Апач» столкнулся с чайками севернее космического корабля и был повреждён при вынужденной посадке. К утру при посадке на авианосец «Нимиц» из-за обледенения в воду соскользнул один самолет F-15; пилота спасли. При выполнении разведывательных полетов из-за сильного ветра пропало два беспилотника. Военные докладывали о потерях техники гордо, подчёркивая всю сложность операции (какой?).

Громадный трёхсотметровый шкаф не отвечал на действия условного противника. В три часа ночи я уснул, с удовлетворением отметив, что Берни обновил запас пива в редакции. Никто и не думал уходить домой.

Утром я проснулся от дикого крика мистера Мура. «Ну вот, — подумал я, — старый болван протрезвел и прочитал мою статью, сейчас начнётся…» Я осторожно открыл один глаз: наш главный редактор галопом приближался ко мне. «Всё, отработался, в Рочестере мне идти некуда. Может, махнуть в другой штат?»

Мистер Мур подлетел ко мне и заключил в объятия, затем кинулся к осоловевшей от сна Линде и принялся целовать её; третьим в его объятия попал Берни, держащий в руках пачку газет. Наш скряга на ходу вытащил стодолларовую купюру, сунул её в карман Берни и снова издал торжествующий вопль. Все дремавшие сотрудники окончательно проснулись и переглядывались.

Наконец мистер Мур остановился и, указав пальцем куда-то в сторону своего кабинета, сообщил:

— Сид, мы — в топе! Первый раз в жизни нашу статью перепечатали в «Нью-Йорк Таймс», «Чикаго Трибюн», она — в «Бостон Глоб», лондонском «Таймс», проклятом «Уолл-Стрит Джорнал»! Мы — везде, от CNN до «Аль-Джазиры».