Я выбираю себя

Глава 1. Сентябрь 2026. День сурка с ароматом шарлотки

Будильник на телефоне Натальи Нестеровой имел такое же отношение к нежному пробуждению, какое отбойный молоток имеет к утренней медитации. Он не просто звенел, он настойчиво вибрировал сквозь подушку прямо в черепную коробку, напоминая, что сегодня вторник, 8 сентября 2026 года, за окном классический питерский туман, а в раковине с вечера осталась кастрюля из-под гречки.

Наталья Александровна открыла глаза, секунду созерцала бледный потолок и тихо вздохнула. Ей было сорок два года. Физически она находилась в своей уютной трехкомнатной квартире, но ментально — где-то в районе Марианской впадины хронического недосыпа.

— Наташа, ты не видела мои синие носки? Не те, которые с ромбиками, а которые плотные, под новые туфли? — Голос Андрея донесся из недр гардеробной комнаты, сопровождаемый шуршанием вешалок. В свои пятьдесят лет муж Натальи обладал завидным постоянством: он искренне верил, что у вещей в доме есть ноги, и они уходят от него исключительно в моменты максимальной спешки.

— На второй полке справа, Андрей. В сером органайзере, который я купила специально для того, чтобы носки перестали играть с тобой в прятки, — отозвалась Наталья, даже не приподнимая головы от подушки.

— Их там нет! — донеслось в ответ с той детской обидой, на которую способны только взрослые, солидные мужчины, руководящие целыми отделами логистики.

Наташа сползла с кровати. Ноги автоматически нащупали мягкие домашние тапочки. Проходя мимо зеркала в прихожей, Наташа мельком взглянула на свое отражение. Учитель русского языка и литературы высшей категории. Волосы собраны в привычный пучок (не было сил распускать перед сном), под глазами — легкие тени от ночной проверки школьных сочинений. Обычная, понятная, надежная Наташа. Нестерова по паспорту — потому что четырнадцать лет назад, выходя замуж за Андрея Андреевского, поленилась менять кучу документов, дипломов. Тогда это казалось просто практичным решением, а сейчас ощущалось как крошечный, чудом уцелевший островок ее личной, отдельной от общей семейной экосистемы территории.

В гардеробной она молча подошла к органайзеру, протянула руку и достала синие носки. Они лежали ровно там, где она и сказала.

— Органайзер обладает пространственным карманом, не иначе, — пробормотал Андрей, целуя ее в щеку на ходу. От него пахло дорогим парфюмом и мятной зубной пастой. — Спасибо, родная. Я убегаю, у меня сегодня встреча с регионами. Буду поздно.

— Удачи, — мягко улыбнулась она, возвращаясь на кухню.

В кухонном пространстве уже разворачивалась драма шекспировского масштаба. Одиннадцатилетняя Лиза, задрав ногу на стул, пыталась застегнуть молнию на узких черных джинсах. Лицо девочки выражало крайнюю степень экзистенциального отчаяния.

— Мама! Они сели! После стирки они сели ровно на три размера! Я не могу в этом пойти, надо мной весь шестой «Б» будет смеяться! — Лиза шумно втянула воздух, пытаясь совершить невозможное.

— Лиза, джинсы не сели. Ты просто выросла за лето на три сантиметра, и это прекрасно, — Наташа щелкнула кнопкой чайника и открыла холодильник. На нижней полке ждала своей участи вчерашняя шарлотка. Запах корицы и печеных яблок немного примирял с действительностью. — Надень серые брюки. Они свободные и модные.

— Серые брюки — это стиль «унылый бухгалтер»! — трагически воскликнула Лиза, падая на стул. — Егор, ну скажи ей!

Четырнадцатилетний Егор, сидевший за столом в наушниках, даже не повернул головы. Он методично, с хирургической точностью намазывал масло на тост. Егору в ноябре должно было исполниться четырнадцать, и он уже пару лет как практиковал режим абсолютного энергосбережения в семейных дискуссиях. Он был аналитиком по натуре, контролировал свои эмоции и наблюдал за миром вокруг с легким прищуром умудренного опытом старца. Егор снял один наушник, посмотрел на бьющуюся в истерике сестру, потом на уставшую маму.

— Джинсы нормальные. Просто не надо было вчера на ночь есть три эклера, — спокойно констатировал он и откусил тост.

— Ты чудовище! — взвизгнула Лиза, но джинсы все-таки оставила в покое и поплелась переодеваться.

Наташа вздохнула, нарезая шарлотку на аккуратные треугольники. Ей казалось, что она работает диспетчером на оживленном перекрестке, где у всех участников движения сломаны тормоза. Семья Андреевских функционировала как часы только потому, что у этих часов была пружина по имени Наташа. Она помнила, у кого когда тренировка по волейболу, кому нужно сдать деньги на шторы, у какого репетиторского ученика западает тема с причастными оборотами и что купить к ужину.

— Мам, я сегодня после школы сразу на робототехнику. Буду в четыре, — Егор аккуратно поставил тарелку в раковину. — И да, ты забыла выпить свои витамины. Они на микроволновке.

Наташа удивленно посмотрела на сына. Действительно, оранжевая баночка стояла прямо перед носом.

— Спасибо, Егорушка. Глаз-алмаз.

К девяти утра Наташа уже стояла у доски в кабинете литературы. На нее смотрели двадцать пять пар глаз восьмиклассников, в которых читалось коллективное нежелание анализировать внутренний мир Евгения Онегина. Наташа искренне любила свой предмет. Когда-то, в прошлой жизни, до рождения детей, она преподавала в университете, писала серьезные статьи и думала, что филология — это ее крылья. Но университетские часы сократили, зарплата там стала символической, а школа давала стабильность, соцпакет и удобный график, позволяющий забирать Лизу из продленки. Так крылья были аккуратно сложены в чемодан и убраны на антресоли.

— Итак, ребята, почему Пушкин называет Онегина «философом в осьмнадцать лет»? — Наташа прошлась между рядами. — Пожалуйста, Антонов, не спи. Философия и сон — вещи разные.

После школы отдых не наступил. В два часа дня Наташа уже сидела за кухонным столом дома, принимая первого репетиторского ученика — девятиклассника Никиту, который путал предлоги и союзы с упорством, достойным лучшего применения. К пяти часам вечера голова Натальи напоминала гудящий улей. На столе высилась стопка тетрадей, которые нужно было проверить до завтра, а в мыслях настойчиво крутился сюжет... Нет, не школьный.

Уже около года Наташа тайком, в самые редкие минуты тишины, думала об одной истории. Это было странное, яркое этно-фэнтези, замешанное на армянской мифологии, которую она когда-то изучала для кандидатской. Ей снились горы, покрытые туманом, древние храмы-монастыри, бог Трндаз и шумные, живые люди, говорящие на языке гор и ветра. Когда она мыла посуду или чистила картошку, ее пальцы словно сами выводили в воздухе контуры этой вселенной. Но как только она открывала ноутбук, внутренний голос ехидно шептал: «Какое фэнтези, Наташа? Тебе сорок два года. У тебя Егору куртку покупать надо и у Лизы зубы выравнивать. Займись делом». И она закрывала вкладку.

В районе шести вечера, когда Никита наконец ушел, а дети разбрелись по своим комнатам, Наташа поняла, что у нее закончилось молоко для утренней каши. Она накинула легкий плащ и вышла на улицу.

Сентябрьский воздух был прохладным и влажным. Возле парадной шуршали первыми желтыми листьями старые клены. Наташа дошла до угла, купила молоко и на обратном пути привычно заглянула в почтовый ящик. Обычно там лежали только квитанции за капремонт и рекламные листовки доставки суши.

Но сегодня среди хлама белел странный конверт.

Наташа достала его и остановилась прямо под козырьком подъезда. Конверт был сделан из плотной, очень качественной крафтовой бумаги, слегка шероховатой на ощупь. На нем не было штрихкодов, привычных наклеек Почты России. В правом верхнем углу красовалась необычная марка с изображением океанского побережья, маяка на скале и зеленых холмов, совершенно не похожих на питерские пейзажи. Но самое странное было в графе «Адресат».

Там размашистым, до боли знакомым почерком было написано: «Наталье Александровне Нестеровой. Лично в руки. Отправлять строго в сентябрь 2026 года».

Наташа моргнула. Почерк был ее собственный. Тот самый, со слегка вытянутыми буквами «в» и характерным наклоном влево, за который её ругали еще в институте.

В графе «Дата отправления» стояло: «12 сентября 2036 года».

— Что за глупый розыгрыш? — вслух произнесла Наташа. Сердце почему-то екнуло и забилось чуть быстрее. Первой мыслью было, что это Марина, ее неугомонная подруга, решила устроить какой-то психологический тренинг или квест. Марина любила подобные штуки: «Визуализируй свое будущее, Наташа, иначе так и умрешь между Онегиным и кастрюлей борща».

Наташа зашла в лифт, поднялась на свой этаж. Дома было тихо — дети притихли в комнатах. Она прошла на кухню, положила пакет с молоком в холодильник и села за стол, не снимая плаща. Плотный конверт лежал перед ней на клеенчатой скатерти рядом со стопкой школьных тетрадей.

Пальцы слегка дрожали, когда она надрывала плотный край бумаги. Внутри оказался один-единственный сложенный вдвое лист. От него исходил едва уловимый, но совершенно отчетливый аромат. Это не были духи. Наташа принюхалась и замерла: бумага пахла сухим горным чаем, соленым морским ветром и... чабрецом. Точно такой же запах она представляла, когда придумывала свою неписаную книгу про армянских богов.

Она развернула лист и начала читать.

«Привет, Наташа из сентября 2026-го.

Я знаю, что ты сейчас сидишь на кухне в своем бежевом плаще, который ты так и не сняла, потому что навалилась дикая усталость. У тебя гудит голова после девятиклассника Никиты, а в раковине, кажется, все еще стоит кастрюля из-под гречки, которую Андрей обещал помыть, но забыл.

Ты думаешь, что этот конверт — шутка Маринки. Так вот, это не шутка. Чтобы ты поверила, напоминаю: на твоем левом колене есть крошечный шрам в виде полумесяца — ты упала с забора в деревне у бабушки, когда тебе было семь, и никому об этом не рассказала, потому что тайно воровала соседские яблоки. А еще в нижнем ящике твоего комода, под постельным бельем, лежат дедушкины старые карманные часы, которые не ходят с двухтысячного года. Ты хранишь их как талисман.

Поверила? Надеюсь, что да, потому что у нас мало времени.

Мне сейчас пятьдесят два года. Я пишу тебе это письмо, сидя на веранде дома на севере Испании. За моей спиной шумит Бискайский залив, а на плите закипает кофе. Мои книги издаются огромными тиражами, а роман, который ты сейчас боишься даже начать писать в своем ноутбуке, прямо сейчас экранизирует один очень талантливый и очень хаотичный испанский режиссер.

Наташа, послушай меня внимательно. Перестань доедать за всеми остывшие котлеты. Перестань думать, что твои желания — это то, что можно отложить на лето, на пенсию, на "когда дети вырастут". Выбрать себя — не значит бросить Андрея, Егора и Лизу. Это значит просто вернуть себя в список живых людей.

Начни писать роман об армянских богах. Ты думаешь о нем каждый раз, когда моешь посуду. Хватит мыть посуду мыслями — переноси их на бумагу. Напиши хотя бы одну страницу сегодня ночью.

P.S. Андрей сегодня придет поздно и скажет, что ужин был невкусным, потому что пересолен. Не расстраивайся и не спорь. Он просто устал и боится потерять контроль над своей жизнью. Обними его.

Твоя Наталья Рачевская. Из будущего, где все получилось».

Наташа дочитала до конца. Строчки слегка расплывались перед глазами. Она судорожно вздохнула и прижала ладонь к груди. Сердце колотилось как сумасшедшее. Это было абсолютно невозможно, нелогично, безумно. Но шрам... и дедушкины часы... Об этом действительно никто не знал. Даже Андрей.

В прихожей повернулся ключ в замке. Раздался тяжелый шаг мужа.

— Наташ, я дома, — глухо отозвался Андрей. — Ну и день... На дорогах пробки жуткие. Что у нас на ужин?

Наташа быстро спрятала крафтовый конверт под стопку школьных тетрадей. Она встала, чувствуя, как внутри нее, где-то глубоко под слоями школьных планов и семейных забот, шевельнулось что-то давно забытое. Крошечная, теплая и очень упрямая искра.

Она сделала глубокий вдох, расправила плечи и пошла в прихожую — встречать мужа.

Глава 2. «Привет из будущего»

Наташа стояла в прихожей, глядя, как Андрей тяжело стягивает кожаные туфли. Плечи его были опущены, на лбу прорезалась глубокая складка — верный признак того, что на работе опять перекраивали логистические цепочки и кто-то из поставщиков снова сорвал сроки.

— Разувайся, раздевайся, — мягко сказала она, забирая у него портфель. — Ужин на плите. Котлеты и пюре.

Андрей прошел на кухню, на ходу ослабляя галстук. Наташа шла следом, чувствуя, как под домашними тапочками слегка поскрипывает старый паркет. Её взгляд замер на стопке тетрадей, под которой был спрятан крафтовый конверт. Письмо жгло стол даже сквозь плотную бумагу ученических сочинений.

Муж сел, положил локти на стол и устало потер лицо ладонями. Наташа наложила ему полную тарелку, подогрела и поставила перед ним. Сама садиться не стала — прислонилась к кухонному гарнитуру, скрестив руки на груди.

Андрей отрезал кусочек котлеты, прожевал, нахмурился.

— Наташ, ты пюре пересолила, — глухо сказал он, потирая виски. — И котлеты суховаты. На дорогах сегодня ад, три часа в пробке на Литейном. Весь день насмарку.

Сердце Наташи пропустило удар. «Андрей сегодня придет поздно и скажет, что ужин был невкусным, потому что пересолен. Не расстраивайся и не спорь. Он просто устал... Обними его». Слова из письма вспыхнули перед глазами неоновыми вывесками. Она ведь действительно сыпанула соль на автомате, когда Лиза устроила истерику из-за джинсов. Но откуда она — та, из 2036 года — могла знать этот конкретный, глупый, бытовой момент?

Обычно в такие минуты Наташа либо начинала оправдываться («Я вообще-то весь день на ногах, у меня школа и репетиторство!»), либо молча обижалась, гремя посудой в раковине. Но сейчас внутри нее было слишком много звенящей, пугающей пустоты.

Она подошла к мужу сзади, положила ладони на его напряженные, каменные плечи и слегка сжала их. Андрей замер от неожиданности.

— Извини, дорогой, — тихо сказала Наташа, утыкаясь носом в его макушку. — День действительно сумасшедший. Ты устал. Ешь, как есть, или давай я яичницу сделаю?

Андрей обмяк. Его большая ладонь накрыла её пальцы на его плече. Он глубоко вздохнул, и вся его колючая, защитная агрессия куда-то испарилась.

— Ладно тебе, нормально всё. Пересолила и ладно. Просто на работе завал... Спасибо, Наташ.

Когда ужин был окончен, а семья расползлась по своим углам — Андрей уткнулся в рабочий чат на диване, Лиза затихла в наушниках, а Егор проверял что-то в своем расписании — Наташа заперлась в спальне. Она подошла к большому деревянному комоду, в котором хранилось постельное белье.

Руки слегка дрожали. Она открыла самый нижний ящик, пахнущий лавандовым саше. Просунула руку под стопку накрахмаленных пододеяльников, продвигаясь к самому дальнему, правому углу. Пальцы наткнулись на что-то твердое, завернутое в мягкую байковую тряпочку.

Наташа вытащила сверток и развернула его. На ладонь легли массивные серебряные карманные часы её дедушки. Корпус потемнел от времени, стекло было покрыто сеткой мелких царапин. Она не трогала их уже лет пятнадцать. Дедушка умер в двухтысячном, и тогда же часы остановились. Стрелки замерли на одиннадцати минутах пятого.

Она перевернула их. На задней крышке была едва заметная гравировка: «Н.А. от любящего деда Рачевского». Наташа погладила холодный металл. Письмо не лгало. Часы были здесь. И шрам на левом колене, скрытый сейчас плотными домашними брюками, тоже был на месте.

— Это бред, — прошептала она в темноту спальни. — Это просто коллективное помешательство. Кто-то за мной следит? Маринка?

Наташа вытащила телефон и набрала подругу. Марина ответила на третьем гудке, на заднем плане шумел телевизор.

— Маринка, привет. Скажи честно, это ты? — без предисловий спросила Наташа.

— Наташка? Что я? Ты про что вообще? — голос Марины звучал искренне удивленно. — Я только что маску из глины смыла, сижу, сериал смотрю. Что случилось-то?

— Мне в почтовый ящик подбросили письмо. Написано моим почерком. Из... из тридцать шестого года. И там написаны вещи, которые знаешь только ты. Ну, или которые вообще никто не знает. Про дедушкины часы в комоде, например.

На минуту в трубке повисла тишина. Потом Марина расхохоталась — громко, раскатисто, в своей обычной манере.

— Слушай, Нестерова, у тебя от твоего «Онегина» и проверки тетрадей совсем кукуха поехала? Какие часы? Какое письмо? Если это один из твоих одиннадцатиклассников так развлекается, то пацану пять за креативность! Сейчас же нейросети всякие есть, почерк подделать — раз плюнуть.

— Нейросети не знают, где лежат часы, Марин, — тихо обрубила Наташа. — И они не пахнут чабрецом.

Марина на том конце провода перестала смеяться. Её тон мгновенно стал собранным и деловым.

— Так, подруга. Спокойно. Давай логически. Кто имеет доступ к твоей квартире? Ты, Андрей, дети. Андрей отпадает, он у тебя романтик только по нечетным годам, и то если напомнить. Дети? Егор слишком правильный для таких квестов, Лиза бы проболталась через пять минут. Значит, это розыгрыш. Либо...

— Либо что?

— Либо ты сходишь с ума от усталости. Наташ, ты когда в последний раз отдыхала? Не так, чтобы «отдыхала, пока стирается белье», а по-настоящему? Ты же как робот. Школа, дом, репетиторы, кастрюли. Да у тебя мозг уже сам генерирует галлюцинации, лишь бы ты из этого беличьего колеса выскочила! Что в письме-то написано? «Бросай всё и лети на Гоа»?

Наташа присела на край кровати, сжимая в руке дедушкины часы.

— Нет. Там написано: «Перестань доедать за всеми остывшие котлеты. Начни писать роман об армянских богах, ты думаешь о нем каждый раз, когда моешь посуду».

Марина вздохнула, и в этом вздохе было столько искренней, теплой поддержки, что у Наташи снова защипало в носу.

— Знаешь что... — мягко сказала Марина. — Даже если это чья-то злая шутка или твоя собственная усталость так шутит — текст-то правильный. Ты ведь реально доедаешь эти чертовы котлеты, Наташ. И про роман свой армянский мне все уши прожужжала три года назад, а потом зарыла талант в тетрадки по русскому. Знаешь что? Напиши. На зло всем шутникам. Сядь и напиши одну страницу. Посмотрим, что будет.

— Ладно, — выдохнула Наташа. — Ладно. Спасибо, Марин.

— Давай, писательница. Позвони завтра, расскажешь, как продвигается твой блокбастер.

Наташа повесила трубку. Она вернулась на кухню. Было уже одиннадцать вечера. Андрей уснул на диване, тихонько посапывая, под бубнящий телевизор. В комнатах детей погас свет. Дом погрузился в ту полусонную, вязкую тишину, которую Наташа обычно использовала, чтобы допроверить оставшиеся тетради.

Она подошла к раковине. Там, как и предсказывало письмо, сиротливо стояла кастрюля из-под гречки. Андрей забыл её помыть.

Наташа включила теплую воду. Взяла губку. Нанесла каплю средства. И вдруг замерла.

«Ты думаешь о нем каждый раз, когда моешь посуду. Хватит мыть посуду мыслями — переноси их на бумагу».

Она выключила воду. Вытерла руки полотенцем. Посмотрела на стопку тетрадей восьмого «Б». Они подождут. Земля не остановится, если завтра Савельев не узнает свою тройку за изложение на первом уроке.

Наташа прошла в гостиную, взяла свой старенький ноутбук Asus, на крышке которого красовалась наклейка с котиком, приклеенная Лизой года три назад. Вернулась на кухню. Открыла крышку. Экран полоснул по глазам ярким белым светом.

Она создала новый документ в Word. Курсор призывно и методично мигал на чистой странице, словно подгоняя её: «Ну же, Наташа. Давай. Сделай это».

Пальцы зависли над клавиатурой. Сердце колотилось где-то в горле. Ей казалось, что она совершает преступление, крадет время у собственной семьи, у сна, у своей правильной, расписанной по минутам жизни. Но перед глазами стояли строчки: «Выбрать себя — не значит бросить Андрея, Егора и Лизу. Это значит просто вернуть себя в список живых людей».

Наташа закрыла глаза, сделала глубокий вдох, вспоминая свой давний, запрятанный глубоко в подсознание сон. Горы. Острые, как резцы, вершины Арагаца, прорезающие тяжелые, свинцовые тучи. Запах сухой земли, чабреца и раскаленного камня. И он — Трндаз, бог молодого солнца и огня, спускающийся к людям в облике рыжеволосого пастуха с глазами цвета янтаря.

Она открыла глаза и решительно ударила по клавишам.

«В тот год осень в горах началась слишком рано. Сентябрь принес с собой не прохладу, а тяжелый, густой туман, который сползал со склонов, пряча в своих складках древние монастыри...»

Слова, которые раньше теснились в её голове и гасли под грузом быта, теперь хлынули на экран чистым, бурным потоком. Наташа писала, и ей казалось, что с каждым стуком клавиш с её плеч спадает огромная, налитая свинцом плита. Она не замечала времени. Она не слышала, как за окном припустил мелкий питерский дождь.

Когда она наконец перевела дыхание и взглянула на правый нижний угол экрана, часы показывали 02:45.

На странице красовался плотный, живой текст — почти три тысячи знаков. Начало было положено.

Наташа улыбнулась — впервые за этот долгий, изматывающий день совершенно искренне и легко. Она закрыла ноутбук, встала, чтобы пойти спать, и вдруг почувствовала, что воздух на кухне изменился.

Она принюхалась. Сквозь привычные запахи закрытой квартиры, сквозь тонкий аромат остывшей шарлотки пробивался другой запах. Свежий, резкий, дикий. Так пахнет горный ветер после грозы, когда он проносится над зарослями цветущего чабреца.

Наташа посмотрела на закрытое пластиковое окно. За ним был только серый питерский туман и провода. Но магия — мягкая, едва заметная, как подсказка во сне — уже вошла в её дом. И обратного пути не было.

Глава 3. Семейный совет, на котором её нет

Утро среды началось для Натальи Нестеровой с ощущения, будто ночью её похитили инопланетяне, стерли часть оперативной памяти, а вместо неё загрузили файлы с горными пейзажами и рыжеволосыми богами. Она спала всего три часа, но странное дело — вместо привычной свинцовой усталости внутри дрожало лихорадочное, почти девичье возбуждение.

Наташа стояла у плиты, помешивая овсянку. Мыслями она всё еще была там, в документе «Документ1.docx», где три тысячи знаков живого текста пахли чабрецом. Она поймала себя на том, что улыбается, глядя на пузырящуюся кашу.

— Мам, каша сейчас сбежит. Как Онегин из деревни, — раздался за спиной спокойный голос Егора.

Наташа вздрогнула, быстро выключила конфорку и повернулась к сыну. Егор уже сидел за столом, безупречно причесанный, в отглаженной школьной рубашке. Перед ним лежал планшет, где он изучал график занятий по программированию.

— Спасибо, Егор. Я просто... задумалась, — Наташа положила ему кашу.

— Ты в последнее время часто задумываешься, — заметил сын, не поднимая глаз от экрана. — У тебя зрачки расширены и фокус рассеян. Ты проверяла щитовидку? В твоем возрасте полезно сдавать ТТГ раз в год.

Наташа поперхнулась воздухом.— Егорушка, мне сорок два, а не восемьдесят два. С моей щитовидкой всё в порядке. Просто... творческий подъем.

В кухню, отчаянно зевая и волоча за собой пушистый хвост розового халата, вошла Лиза. За ней, на ходу застегивая пуговицы на рубашке, следовал Андрей. Лицо мужа выражало крайнюю степень сосредоточенности, какую обычно можно увидеть у саперов, разминирующих сложный объект.

— Наташа, — вместо приветствия произнес Андрей, садясь за стол и сразу пододвигая к себе чашку с кофе. — Нам нужно серьезно поговорить. Сегодня вечером садимся за большой семейный совет. Месяц до моего пятидесятилетия, а у нас конь не валялся. Ресторан не выбран, список гостей не утвержден, а тут еще в машине что-то застучало. Настоящий стук, понимаешь? Сзади справа. На кулак подвески похоже или на амортизатор. Если это амортизатор — нам придется урезать бюджет на банкет.

Наташа поставила перед ним тарелку и села напротив. Сердце забилось чаще. Вот он, момент. Она ведь может рассказать ему прямо сейчас. Поделиться тем невероятным, пугающим и прекрасным, что случилось с ней ночью. Ну и что, что это звучит как бред? Они четырнадцать лет в браке, они же близкие люди!

— Андрей, — Наташа подалась вперед, заглядывая ему в глаза. — Насчет банкета... и вообще. Знаешь, у меня тут такое произошло. Я вчера... я, кажется, начала писать. Ну, помнишь, я рассказывала тебе про задумку романа? Про армянские мифы, про Трндаза? Я вчера ночью села за ноутбук и...