За гранью закона. Тайна мертвых близнецов

«Ужас – это когда немеют ноги, останавливается сердце и прерывается дыхание, зато оживают волосы»

Ольга Громыко, «Цветок камалейника»

Медленно и осторожно бредет Соня по аккуратно выметенным дорожкам старого, церковного кладбища, скользя глазами по номерам табличек на могилах. Остановившись на секунду возле одной из них, Соня еще раз глядит на зажатый во вспотевшем от напряжения кулаке измятый листочек, вырванный из обыкновенной тетради в клеточку. Сверившись с листком, Соня оглядывается, кивает самой себе и двигается вправо.

Соне нужно поторапливаться, но ей страшно, страшно аж до икоты. Хоть и боятся тут, на кладбище, совсем нечего. Подумаешь, кладбище. Здесь ведь просто-напросто могилы с давным-давно умершими людьми. Много могил, очень много могил… Соня тряхнула головой и с силой зажмурилась.

– Бояться нужно живых, – громко заявила она и поспешно перекрестившись, прибавила шагу.

Найти нужную могилку следует до полуночи. Успеть до полуночи обязательное условие, иначе ничего не выйдет и придется ждать еще месяц. Так… вот пятый сектор… за ним шестой… Вот он! Седьмой сектор, ряд девять, могила Софьи Георгиевны Юдиной. Жуть, конечно, еще та. А так хорошо, что Соне подсказали, где ее искать. Сама бы она в жизни не нашла эту могилу…могилу со своим именем. А это очень важно, чтобы имя на могиле совпадало с ее именем… Если начистоту, то совпадение, конечно мрачноватое. Но ничего, сейчас Соня сделает что велено и быстро вернется домой, а если вдруг мама хватится, то она все-все ей расскажет. Мама поймет, мама обязательно поймет, ведь этот обряд ради нее, и ради Сони, конечно, тоже, но больше все-таки ради мамы. Маме нужно вернуть Лизу и тогда все станет как раньше.

Где-то громко хрустнула ветка. Тихо заскрипела земля под чьими-то тяжелыми шагами, кто-то неспеша шел по кладбищу. Соня застыла и съежилась. Сильно-сильно забилось в груди сердце, поскакало куда-то в пятки, а волосы на голове встали дыбом. Еле-еле дыша от ужаса, Соня напряженно вслушивалась, стараясь определить, откуда доносятся шаги.

– Бояться нужно живых, бояться нужно живых, бояться нужно живых… – Заикаясь и проглатывая половину букв, тихо зашептала себе под нос Соня скорее для того, чтобы не оставаться в полной тишине со зловещими шагами, – мертвые уже ничем не навредят. Духи – помощники, они не вредят… не вредят…

А шаги раздаются уже совсем близко. И тут Соня облегченно выдохнула. В слабом свете фонаря перед нею оказалась знакомая щуплая фигурка.

– Напугали же вы меня, – почти радостно говорит Соня, облегченно вздыхая.

– Бояться нужно живых, – слышится в словах легкий укор.

– А я ее уже нашла, – радостно сообщает Соня, – вот она. Давайте начинать, а то до полуночи совсем немного уже осталось, вдруг не успеем.

Теперь стало совсем не страшно, даже смешно, что она, Соня, такая трусиха. Подумаешь надгробия, подумаешь кресты! Не такие уж они и зловещие, если приглядеться. Кладбище как кладбище, пусть и большое, пусть и старое, а Соня тут, слава Богу, больше не одна.

Однако подойдя ближе к надгробию своей тезки и взглянув на даты жизни и смерти, Соня снова пугается. Умершей Соне Юдиной в далеком девяносто втором году было столько же, сколько и ей сейчас. Более того, дата рождения жутко совпадала с ее собственной, а годовщина смерти приходилось как раз на сегодняшний день. По спине побежал, кажется, табун мурашек. Испуганная Соня оглянулась, но ласковая улыбка сообщила ей о том, что все в порядке. Тогда Соня торопливо достала из кармана маленькие, блестящие маникюрные ножнички и провела острым лезвием себе по ладошке, сжав кулачок так чтобы капли крови падали на могилу. Вдруг ее руку с зажатыми ножницами сжала теплая, но сильная рука. Мгновение и эта рука взметнулась в вверх, к Сониной шее и она ощутила сильный удар. Тут же разлилась саднящая боль, а потом что-то теплое потекло на грудь. С ужасом Соня поняла, что ей в шею только что воткнули ножницы, при чем ее же собственной рукой. Ухватившись за горло свободной ладонью, Соня попыталась отнять удерживающую ее руку, но вместо этого ножнички только глубже вошли в рану. Теплая жидкость полилась сквозь пальцы потоком. Соня попыталась закричать, но изо рта вместо крика вырвался лишь сдавленный хрип. Последнее что она увидела – это собственное отражение в зеркальной глади. А потом на Соню навалилась тяжелая темнота, уносящая с собой в забытье и страх, и боль.

– Товарищ лейтенант, будьте вы так добреньки, спуститесь к нам, тут буянют сильно, а у нас, этих, как их… полномочиев нет на них, – умоляюще пискнула трубка внутреннего телефона. Максим Холмогоров – лейтенант полиции единственного в городе отдела МВД, а по совместительству еще и дежурный по городу в эти сутки, грубо швырнул ни в чем не виноватую трубку на стол.

– И где вас только таких… бесполномочных штампуют, – сквозь зубы процедил он, прямо-таки испепеляя ненавистью несчастную трубку. Та равнодушно молчала, нахально мигая оранжевым окошком дисплея. Вздохнув и устало потерев глаза, Максим Холмогоров с грустью взглянул на дымящуюся чашку с кофе и едва надкусанный бутерброд. Завернув бутерброд обратно в упаковку, Максим поднялся с жесткого офисного стула и поплелся вниз, в дежурную часть, где изнывали из-за отсутствия необходимых «полномочиев» олухи-дежурные, чтоб их всех сто раз подняло и сто один раз ухнуло.

Еще на лестнице Максим услыхал причину, по которой его слезно просили явиться, оторвав от скудной, но такой вожделенной трапезы. По дежурке разливалась отборнейшая витиевато-переливистая брань. Максим даже немножечко восхитился виртуозностью применения непечатной лексики невидимым оратором. Более того, товарищ ни разу не повторился в своих полных искреннего негодования руладах. Но отодвинув в сторону непрошенное восхищение сомнительным талантом, лейтенант Холмогоров навесил на себя крайне недружелюбное выражение лица и шагнул в тускло освещенное помещение дежурной части.

– Эй ты, обормот, – с ходу рявкнул Холмогоров непонятному существу в «обезьяннике», сотрясавшему клетку и изрыгавшему, словно дракон, жаркое пламя – ту самую залихватскую речь из непечатных слов, – а ну быстро заткнулся, чертила, слышишь?! А то сейчас схлопочешь у меня пятнадцать суток за нецензурную брань в органах правопорядка, – рыкнул Максим на субъекта и грохнул для пущей убедительности кулаком по прутьям. – Ну и что у вас тут за зоопарк? – устало обратился он уже к дежурному – лопоухому заспанному мальчишке с виноватым видом.

– Так что-что? – растерянно пожал плечами дежурный, – вот, товарищ лейтенант, буянют граждане, дерутся, опять же. А словами, слышите, какими обзываются? А мне к им залезать не положено, вот я вас и вызвал! – бойко отчеканил мальчишка, с опаской поглядывая на Максима из-за толстого и очень грязного стекла.

– Еще б им не буянить и не драться! – недовольно протянул Максим, – ты же их, олух, в одну камеру определил! Приличных граждан посадил к лицу без определенного места жительства! Быстро давай их растаскивай, умник, е-мое, – распорядился он и снова отошел к клетке, чтоб подстраховать дежурного на случай непредвиденных реакций неспокойных граждан. Когда же то самое лицо без регистрации покинуло клетку и успешно переместилось в соседнюю камеру, к Максиму вдруг обратился один из «приличных» граждан. Заточенный в казематы за потасовку в ресторане «Серебряный колокольчик», он по крайне настойчивой просьбе администратора ресторана был доставлен в отдел для продолжения вечера в более приспособленной для подобных мероприятий обстановке.

– Эй, начальник, – развязно присвистнул дебошир, – товарищ начальник, —нагло улыбнулся он, когда Максим к нему развернулся, – может того, – словно закадычному приятелю, бессовестно подмигнул он, – может, договоримся, а начальник? Ну будь ты человеком! У меня же дочка родилась, мы пяточки обмывали! Ну…ну будь человеком, начальник, отпусти, а?

– Ага, прям разбежался! Нет уж, господа хорошие, тут отдыхайте, раз уж к нам на огонек заглянули, – отмахнулся Максим. – Не охота через час снова вас оформлять.

– Ну ты и козел, начальник, – сплюнул пьяный нахал.

– Э, папаша, ты бы поаккуратнее с выражениями, а то ведь за оскорбление при исполнении и пятнадцать суток можно схлопотать! Вот женушка твоя обрадуется, когда из роддома не домой поедет, а в изолятор – тебя вызволять, – пригрозил Максим смутьяну. Грубиян треснул кулаком по решетке, но послушно уполз в глубь камеры, бурча своим собутыльникам в адрес Максимовой личности что-то нехорошее, но нечленораздельное. Максим уж было собирался вернуться в кабинет к наверняка уже остывшему кофе и недоеденному бутерброду, как на пульте дежурного замигала кнопка внешнего звонка. Через мгновение в отдел впорхнула натуральная Барби – длинноногая платиновая блондинка с ног до головы во всем розовом: розовая шапка, розовая куртка, даже колготы и те розовые спрятанные по розовые же сапоги на гигантском каблуке. Цвет был до того противно-поросячьим, что у Максима немедленно началась изжога.

– Господин полицейский, – истерично взвизгнула Барби, подлетев к Максиму и вцепившись в него розовыми когтями, – господин полицейский, помогите ради бога! Спасите! – визжала блондинка, смешно шлепая слишком уж перекаченными губами. – Моя маленькая детка, мое сокровище ненаглядное, мой цветочек пропала! Слышите, пропала! Моя крошка Элли! Элеонора, мой драгоценный ребеночек! Да помогите же, чего вы стоите столбом! Она же там совсем одна-одинешенька, она замерзнет, погибнет! Мамочки мои, я этого не переживу! – захлебываясь слезами, висла на Максиме розовая Барби.

– Так, гражданка потерпевшая, давайте спокойно. Без истерик, —строго осадил Максим беснующуюся Барби, – пройдемте ко мне в кабинет и составим заявление. Фото при себе у вас имеется?

– Конечно, имеется, – обижено протянула Барби, – у меня их миллион!

В кабинете блондинка без перерыва всхлипывала, размазывая слезами тушь и становясь похожей на гибрид панды и страшной ведьмы из дешевых ужастиков. От глубоких и частых всхлипываний огромный бюст Барби-панды-ведьмы вздымался и колыхался. Прямо-таки гигантские мягкие горы какие-то. Максим поежился и постарался смотреть чуть выше мягких гор.

– Гражданка, прошу вас взять себя в руки и с толком, чувством и расстановкой рассказать, где и когда у вас пропала ваша… – он запнулся, вспоминая имя пропавшей девочки.

– Моя Элеонора, – завывала Барби-ведьма-панда, икая, – найдите ее, умоляю, она не выживет сейчас на улице! Там темно и холодно! Там ее съедят дикие звери!

– Мы в центре города находимся, тут нет диких зверей, – устало пояснил Холмогоров, доставая протокол заявления, – только, пожалуй, шимпанзе и орангутанги, но они уже надежно заперты в «обезьяннике», – попытался пошутить он, но лицо Барби-ведьмы-панды выразило такое махровое непонимание, что Максим на секунду даже устыдился того, что у него в отличие от некоторых все же имеется некое подобие чувства юмора. – И так, гражданка, берем себя в руки и излагаем четко и по существу. Для успешных поисков нужна полная и точная информация: сколько лет вашему ребенку, во что одет был, где последний раз видели. И еще понадобится фото с хорошо просматриваемым лицом для отряда волонтеров.

– Моей детке три годика исполнилось на прошлой неделе, одета в розовую курточку со стразиками, голубыми такими, и в розовые ботиночки, а в последний раз я видела ее возле мерзкого ротвейлера нашего придурочного соседа, – все еще всхлипывая, заявила Барби-ведьма-панда.

– Любопытно, и как это так – ребенок у вас самовольно гуляет с соседской собакой? – Максим осуждающе выгнул брови.

– Да не гуляем мы с этим чудовищем! – взвизгнула блондинка, – этот громила вечно со своим слюнявым монстром на нашу площадку приходит. Элеонора его боится ну просто до усеру. А сегодня это мерзкое чудовище подбежало к Элечке, та испугалась, моя бедная, бедная девочка, и рванула. Я от неожиданности поводок и выпустила, а она как помчалась в сторону мусорок… Я там искала звала ее, даже печенье любимое купила, чтоб она вышла, а ее нет… – блондинка закрыла лицо руками и зарыдала крокодильими слезами. – Этого страшилу нужно посадить! Его и его псину! Наверняка у них обоих бешенство! И гепатит!

– Элеонора – это что… это собака, что ли? – хладнокровно уточнил Максим, внутренне, однако, начиная закипать, как чайник, забытый на плите.

Блондинка яростно затрясла головой, кивая. Максим отложил ручку, убрал протокол заявления и, медленно выдохнув, вкрадчиво обратился к Барби-ведьме-панде:

– Гражданка, мы не занимаемся розыском домашних животных. Это не наш профиль, – очередной медленный выдох и холодное спокойствие дались с трудом. Мысленно Максим принялся считать от миллиона в обратном порядке, чтоб не взорваться и не вышвырнуть эту розовую дебилку за шиворот из кабинета.

– А что мне делать? – оторвала Барби-ведьма-панда ладони от красно-черных глаз, – куда мне идти? Вы же правоохранительный орган! Так и охраняйте наши с Эличкой права от всяких людоедов! – истерично завизжала она.

– Во-первых не правоохранительный орган, а органы, а во-вторых, я, – очень медленно, будто перед ним сидела умственно отсталая особа (что, кстати, было почти правдой) начал Максим, – еще раз, – вдох-выдох, – повторяю. Поиск потерявшихся собак не наш профиль! Что вам делать, я лично не знаю. Ну объявления, что ли, развесьте с фотографией собаки в месте ее исчезновения, а может, и сама прибежит, как проголодается, – вставая из-за стола заявил Максим. Он аккуратно подобрал блондинку под локоть и сопроводил ее к двери, настежь распахивая ту перед посетительницей.

– Вы… – на весь коридор, словно серена взвыла блондинка, – вы…черствый и бездушный человек! – угрожающе встряхнув бюстом взвизгнула Барби- ведьма – панда, – как вас зовут? Немедленно представьтесь мне! Я буду жаловаться вашему директору!

– Лейтенант Холмогоров я, Максим Юрьевич, – устало отозвался Максим, – и у нас не директор, а начальник отдела – подполковник Кристовец Пал Сергеич, часы приема с девяти ноль-ноль до четырнадцати ноль-ноль каждый вторник и четверг. Давайте, гражданочка, на выход, может, ваша Элеонора уже ждет вас у подъезда, пока вы тут у нас… – Максим хотел сказать «болтаетесь», но вовремя сдержался, – в общем, у нас настоящих дел по горло.

Весь путь от Максимова кабинета до выхода из отдела Барби-ведьма-панда то завывала, то изрыгала проклятия на голову Максима и всей его родни до десятого колена включительно, от чего у лейтенанта Холмогорова даже в голове начало звенеть. Захлопнув за блондинкой железную дверь, Максим уж было выдохнул, как вдруг…

– Товарищ лейтенант, – виновато тупя глаза обратился дежурный к Максиму, – у нас вызов. Из церкви, говорят, у них там труп на кладбище. Говорят, свежий, а не из закопанных.

Максим снова тяжело вздохнул. Завтрак откладывался на неопределенный срок.

Это утро у Александра с самого начала оказалось препоганым. Обычно Александр уважал утренние часы покоя, наполненные рутиной нехитрых манипуляций. После привычных отжиманий от деревянного выщербленного пола неспешно наливалась чашка ароматного кофе, приготовленного старенькой, но крайне верной кофемашиной «Скарлетт», затем употреблялся нехитрый завтрак из того, что Бог пошлет. Обычно Бог посылал Александру пару вареных яиц и пачку творога, и уж после этого начинался его трудовой день сторожа при приходе Святой Ефросиньи-мученицы.

Однако это утро отличилось от остальных. Сперва оказалось, что закончился кофе, и пришлось заваривать растворимое пойло, носящее гордое название «Индийский натуральный кофейный напиток». Этот «напиток» к Индии имел такое же отношение, как, собственно, и сам Александр. Потом выяснилось, что испортился творог, что в свою очередь не добавило настроению Александра положительных тонов. Заключительной же пакостью стало появление звонаря Матвейки с перекошенным от страха лицом, чуть ли не снесшего хлипкую дверь в сторожку с петель вместе с косяком.

– Александр Евгеньевич! – выпучивая и без того огромные, как у совы глаза, пронзительно завопил звонарь, – Александр Евгеньевич… там… там… на кладбище… – тыкая себе за спину, вдруг залепетал он, – там на кладбище покойник! – наконец выдохнул паренек и замолчал.

Александр тяжело вздохнул. Матвейка, числившийся звонарем при приходе из милости, был тем еще охламоном. Не отличаясь особенной сообразительностью, он, однако, являлся натурой крайне впечатлительной с невероятно тонкой для того индивида душевной организацией. Все и всегда с Матвейкой было не слава Богу. Однажды, к примеру, приняв забытый священником подрясник за привидение, мальчишка целую неделю рассказывал о контакте со сверхъестественной сущностью. Любому, кто оказывался в непосредственной близости от звонаря тот с огромным энтузиазмом излагал свою историю, по ходу повествования, обраставшую все большими деталями и подробностями. Так продолжалось, пока кто-то не нажаловался отцу Михаилу, а тот в свою очередь не провел воспитательную беседу с применением физических методов педагогического воздействия, попросту навешав Матвейке затрещин. Теперь же, видать, Матвейка скорее всего принял какого-то пьянчугу, прости Господи его грешную душу, за покойника. С этим он и примчался будоражить хрупкий покой Александра, по долгу службы ответственного за порядок на вверенной ему территории, к которой, собственно, церковное кладбище и относилось.

– Да будет тебе известно, Матвеюшка, – нарочно ласково отозвался Александр, едва сдерживая снисходительную улыбку, – кладбище – как раз-таки место специально для покойников и предназначенное, – делая глоток мерзкого на вкус напитка, поморщился Александр. – Очевидно, им там положено быть! – спокойно заметил он звонарю, – вот в зоопарке, к примеру, должны быть звери, а на погосте – покойнички…

– Да нет же, Александр Евгеньевич, не в могиле покойник, а на могиле! Свежий и не похороненный! Я на звонницу полез, колокола протереть от голубиного дерьм… то есть фекалия, глядь вниз, а там он – покойник! Лежит на могиле неподвижно, ей-Богу! – тут Матвей размашисто перекрестился, тем самым придавая своим словам значимости.

Александр медленно поставил чашку на стол и внимательно посмотрел на звонаря. Да на могиле скорее всего просто заснувший маргинал, шарившийся по кладбищу в поисках поминальных стопок, а у страха, как говорится, просто глаза велики. Однако в любом случае заявление мальчишки проверить надо.

– Ну раз свежий, говоришь, то пошли искать неучтенного покойника, – со вздохом отозвался Александр и, накинув куртку, вышел из сторожки. Несчастный Матвейка, спотыкаясь, поплелся следом, указывая направление к неучтенному покойнику.

Идти им пришлось в самую вглубь раскидистого кладбища. Уже издалека Александр, понял, что заявление о трупе – не плод буйного воображения звонаря. На могиле и впрямь располагалось тело и что удивительно, женское.

– Вот ведь… Господи прости… – пробормотал Александр, находу доставая из кармана телефон и набирая номер полиции – 102.

Органы правопорядка прибыли довольно быстро и тут же приступили к изучению и места преступления, и объекта преступления. Когда спустя час несчастную жертву упаковали в черный пластиковый мешок и отправили на стол к судмедэксперту, к Александру подошел хмурый страж закона – моложавый худощавый парень с очень серьезным лицом и едва пробивающейся сединой в угольно-черных волосах.

– Лейтенант Холмогоров, – сухо представился он, демонстрируя удостоверение. – Тело вы обнаружили? – сдвинув брови к переносице, коротко спросил лейтенант, доставая из кармана потертой куртенки такой же потертый блокнот.

– Смолянинов Александр Евгеньевич, служба охраны объектов культурного наследия, – в свою очередь представился Александр и тоже показал удостоверение. – Нет, тело, к его большому сожалению, обнаружил звонарь Матвейка, – ответил Александр, – то есть Матвей Михайлович Тесаков, две тысячи шестого года рождения, состоит при приходе в должности звонаря, – пояснил Александр, кивая в сторону трясущегося, словно осенний лист на ветру, Матвейки. Лейтенант Холмогоров тут же сделал пометку в блокноте.

– Ясно. Что делал звонарь Матвейка, то есть Тесаков Матвей Михайлович посреди кладбища в такое ранее время? – задал новый вопрос Холмогоров, пристально посмотрев Александру за спину, где собственной персоной обитался тот самый болезный звонарь.

– Его тут и не было. Посреди кладбища то есть, – отозвался Александр, – он увидал тело с колокольни, когда полез чистить колокола от птичьего помета, как делает это ежедневно, в одно и то же время, – вкрадчиво отрапортовал Александр, понимая, к чему клонит хмурый лейтенант Холмогоров.

– Ясно, – кивнул лейтенант, делая новую пометку в блокноте, – а вы значит при приходе в должности сторожа? – последовал новый вопрос.

– Очевидно, так и есть, – спокойно ответил Александр, поглаживая бороду. – Матвей увидал тело, прибежал ко мне. Мы вместе отправились проверить. Оказалось – труп. Я вас вызвал. Все, – спокойно добавил Александр, глядя прямо в глаза лейтенанту.

Холмогоров на несколько секунд удержал взгляд Александра, затем, кивнув, сделал новую пометку в блокноте.

– Вам известна личность погибшей? – перевел свой интерес на жертву лейтенант.

– Да, – кивнул Александр. – Дочь одной из прихожанок. Пронина Софья, шестнадцать лет. Ее тут хорошо знают. Она частенько бывает в храме, мать сопровождает на службы, а после служб всегда остается, помогает в храме.

– Контакты матери у кого-нибудь имеются?

Александр пожал плечами.

– У отца Михаила полюбопытствуйте.

– Ясно, – кивнул Холмогоров, – благодарю и до встречи, – коротко добавил лейтенант и двинулся в сторону храма, очевидно, к отцу Михаилу за контактом матери погибшей девочки.

– До встречи. Только будет ли эта встреча приятной? – Александр невесело хмыкнул вслед представителю правопорядка и, захватив Матвейку, пребывавшего практически в полуобморочном состоянии зашагал к своей сторожке.

А у сторожки его уже поджидала целая делегация. Три служительницы при церковной лавке прямо коршунами, набросились на Александра требуя от него информации. Александр же с трудом протиснувшись между любопытными дамами, только отмахнулся.

– Ужас-то какой! Говорят, девственницу в жертву Дьяволу принесли! А органы на елках развесили! Это же что творится! Нехристи святое место оскверняют! – услыхал он за спиной.

– От пустословия, Нина Александровна, как известно, язык сохнет и ум чахнет! – обернувшись, сурово заметил Александр. – Полиция разберется. А нам остается только помолиться за упокой души несчастной девушки, – добавил он и скрылся внутри дома.

Максим покойников не жаловал. Нет, конечно же, те славные времена, когда морг вызывал у него чувство гадливости, остались далеко в прошлом. Кажется, еще курсе на первом полицейской академии Максим Холмогоров выработал стойкость по отношению к мертвым телам любой конфигурации. За время доблестной службы в правоохранительных органах ему повстречалось немало покойников, как говорится, на любой вкус и цвет. Были и с разрубленными надвое черепами после философских споров, обильно сдобренных горячительными напитками. И удавленные в припадке ревности мнительными супругами. И отравленные дорогими «родственничками» в следствие остро стоящего квартирного вопроса. В общем, всяких было на веку Максима покойников, и уж точно он не испытывал дискомфорта ни от их вида, ни от запаха. А не любил Максим покойников из-за их вполне себе живой и порой чересчур уж активной родни, зачастую привносящей в расследование больше сумятицы, чем пользы. Реакция людей на сообщение о гибели члена семьи всегда была непредсказуемой. Кто-то искренне завывал в голос, кто-то, наоборот, тихонько утирал скупые, но не менее горькие слезы, а кто-то и вовсе умудрялся в шоковом состоянии впасть в буйство. Но после осознания трагедии неизменно происходило одно и то же. К кабинету Максима начиналось настоящее паломничество с одинаковым набором вопросов: а вы их уже нашли? А вы их уже поймали? А когда найдете? А когда поймаете? На однотипные вопросы Максиму приходилось давать однотипные ответы. А ведь мало кто задумывается, что не так уж это и легко – найти, а потом еще и поймать душегуба. Да и вообще, найти и поймать – это полдела, надо еще исхитриться и, ухватив супостата за причинное место, заволочь его в суд. И нужно же еще так заволочь, чтоб злодейская морда потом оттуда не свинтила под ручку да вприпрыжку с адвокатом-прохиндеем. Более того, надо же еще и доказать, что нашли и поймали кого нужно, а то не дай бог в суровых застенках каземата окажется невиновный. Ага, как же, по тюрьмам ведь все невиновные да кристально честные граждане сидят, оклеветанные напрочь прогнившей системой правосудия. В общем, мороки с покойниками всегда хватало с лихвой. А если покойником оказывался еще и совсем юный гражданин, проще говоря, ребенок, то становилось совсем грустно. Мало того что Максима душило щемящее чувство жалости к погибшему, так еще и убитые горем родители в состоянии аффекта чего только не стремились наворотить.