Перстень Святителя Зиновия

Лендльхейм – не самая крупная, но, несомненно, самая старая твердыня рода, была избрана бароном для пребывания не случайно. Замок, царивший над всей округой, имел прежде всего военное значение и, останавливаясь в нем, барон открыто демонстрировал, что оружие не сложено в арсенал, а боевые действия не прекращены, а лишь приостановлены на время. Гонцы с суровыми напутствиями полетели из Лендельхейма во все стороны с письмами, требовавшими от управляющих имениями, от вассальных дворян, от всех зависимых и подчиненных барону конкретных действий: людей, лошадей, продуктов и денег. Часть писем барон написал и отправил еще с дороги. Пальцы Гора были измазаны чернилами, как у монаха скриптория4[17]. Перстень с родовой печатью пришлось снять с цепочки и надеть на палец – так часто он был нужен. Собственное кольцо – плата за кровь – по-прежнему висело на шее, забытое за множеством дел и обязанностей. Накопившиеся за время отсутствия хозяина дела требовали незамедлительных решений. Гор с трудом вырвался из замка в родовое имение, чтобы обнять сестер и принести печальную весть матери погибшего Мартина, но отпущенные на отдых солдаты его опередили. Деньги, что он привез, пришлись женщине кстати, но его скорбь осталась неразделенной и он, сжав зубы, доверил дела забот и утешений осиротевших родственников старшей сестре.

Гора ждали другие свершения. Барон спешил не зря: брошенные в Штирии без всякого снабжения гарнизоны Черной армии уже вовсю предпринимали одиночные грабительские вылазки, мародерствую и разоряя крестьянскую округу. Где подкупом, где уговорами, а где и силой барон безжалостно выдворял из своих земель чужие войска, теснимые с севера имперскими наемниками Максимилиана, освобождавшего одну за другой крепости, ранее занятые Матиашем: Штайн, Хайнбург, Энцерсдорф. Гор носился по дорогам во главе вооруженного отряда, снова ел у костра и спал каждый день под новой крышей, а иногда и под открытым небом. Но мало-помалу в родовых владениях становилось спокойнее, молва разносила по округе добрую весть о восстановлении порядка, в окрестных церквях вновь молились о здравии господ, чья крутая, но законная власть, подкрепленная силой оружия, в сравнении с беззаконием банд наемников казалась теперь высшим благом. Городской совет Литультофа, признавая слабость разношерстного ополчения против опытных, прошедших не одну осаду капитанов Черной армии, прислал посланцев с деньгами, прося о защите и покровительстве. В доме Доллахов внутри крепостных стен был подписан выгодный договор, по которому обученный гарнизон Лендльхейма по первому требованию усиливал оборону города в обмен на регулярные выплаты из городской казны.

Для Корнелия же возвращение в Лендльхейм не сулило ничего хорошего: именно там, а не где-либо еще, находилась и семейная экзекуторская5[18] – темный, глухой, с единственной узкой дверью каменный мешок в подземелье под главной башней. Впрочем, отбывание наказания было вовсе не единственной его функцией. Этого места все члены семьи побаивались, но уважали. Спрятанное от посторонних глаз, оно тем не менее было овеяло легендами, передававшимися в округе не один век, еще с тех незапамятных времен, когда замка на холме еще не было, а покоились на нем священные языческие валуны с человеческий рост, уложенные в ровный круг силой страшного великана. Первый же из рода Доллахов – то ли осенив себя крестом, то ли заключив сделку с нечистой силой (что вероятнее), – сразился с великаном и победил его, после чего заставил служить себе и вбить те камни в твердь холма на глубину в десяток локтей, чтобы на этом фундаменте возвести первую, главную башню своего замка. Шептались, что Доллахи до сих пор приносят в том подземелье страшные, человеческие жертвы, воздавая потусторонним силам положенную дань, что замок, построенный на таком фундаменте, будет стоять до Второго Пришествия и падет лишь накануне конца света.

На самом деле место это и вправду служило роду, но вовсе не так, как любили рассказывать дряхлые старики длинными зимними вечерами, пугая страшными сказками женщин и детей. В круге древних камней жила сила рода, черпать которую имел право только одаренный член семьи. Здесь он проходил ритуал пробуждение дара, здесь он мог усилить слабый дар и усмирить сильный. Здесь можно было снять сглаз, порчу и даже мощное проклятие. Здесь падали завесы и рушились защиты, а попытка солгать причиняла физические страдания. Здесь можно было унять боль и быстрее заживить рану, пережить скорбь и потерю, что иссушают душу. Здесь даже можно было, если повезет, увидеть будущее, хотя Доллахи отродясь не владели даром ясновидения. И единственной жертвой, которую тут нужно было принести, была беспощадная честность перед самим собой. Здесь нужно было заглянуть в себя в такую пропасть, куда любому другому путь заказан, и принять правду о себе — какой бы она ни была. Никто из рода не мог бы однозначно сказать, чем было для них пребывание в этом месте: правом или обязанностью, наградой или наказанием.

Предписанное Корнелию покаяние за проступок предстояло отбывать тоже здесь. Узкая дубовая дверь, окованная железом, со скрипом закрылась за его спиной. Пламя свечей в канделябре дрогнуло и выровнялось, не нарушаемое ничем, кроме дыхания узника. Он обернулся, заранее зная, что надежды на освобождение нет: проводивший его до порога Конрад был также неумолим, как и дядя. Как все Доллахи! Как весь мир, сговорившийся против него!

Напутствие Конрада было коротким:

– Очень серьезно подумай над тем, кто ты есть.

Бастард! Теперь уже дважды бастард! Незаконнорожденный, совсем не знавший своего отца и плохо помнивший мать. Лишенный всяческих прав, униженный самим появлением на свет, тот, кого закон ставит ниже наемных бойцов и бродячих актеров! И оказавшийся одаренным! Одаренным, который даже не знает, от кого унаследовал свой дар! Одаренным, зачем-то великодушно пригретым великими Доллахами! Зачем? Ради его дара, который он так долго от них скрывал, боясь разоблачения? Нет, о его особом даре никто не знал! Даже он сам! Значит, они знали! Знали и молчали! Знали, что ему суждена великая сила! Что когда она пробудится в нем, ему не будет равных! Знали, что он ничем не хуже любого из них! Возможно, даже знали, кто его настоящий отец!

Корнелий тупо смотрел на дверь, не в силах заставить себя отойти от нее и борясь с желанием колотить в нее кулаками, чтобы хотя бы таким образом выместить на бездушном дереве всю накопившуюся обиду и злость. И ярость бессилия. Последняя вспышка гнева была такой, что на висках и спине выступил холодный пот. Теперь его струйки высыхали и спине стало холодно. Он сдержался: со стороны бессильный гнев мог показаться жалким, хотя тут больше не было никого, кто мог бы его увидеть.

Некоторое время Корнелий стоял, успокаиваясь. Тишина подкралась сзади, как призрак. Собственное дыхание казалось теперь особенно неровным и нервным. Воздух пах землей и лекарственными травами, пучки которых для усиления полезных свойств Конрад щедро развешивал по стенам. Каменные стены, сложенные из древних валунов, казались живыми — они будто дышали в такт его сбившемуся дыханию. Ощущение чужого взгляда кольнуло меж ребер, заставив втянуть голову в плечи.

Нет! Если его засадили сюда, чтобы припугнуть, то у них ничего не получится! Корнелий отвернулся от двери и выставив вперед руку, держащую канделябр, сделал шаг вперед. Еще. И еще. Шаги давались с трудом. И каждый отдалял его от рухнувшей за спиной надежды. Почему все это произошло? Почему он сидит в каменном мешке вместо того, чтобы стоять рядом с троном короля, который лучше всех понимает, что это такое – родиться бастардом! Почему никто не оценил, какую гениальную комбинацию он подготовил!? Почему никто не спросил, чего ему это стоило? Он всё сделал для этой победы! Он выразил верность и преданность новому королю. Он добился признания заслуг Доллахов на поле боя! Он вовремя подал идею сделать дядю главнокомандующим Черной армии! Даже Мартин, героически оборонявший это чертово знамя, погиб не зря! Благодаря этому знамени дядя получил бы жезл военачальника из рук монарха. Почему никто не хочет признать масштаб его замысла? Почему свет клином сошелся на каком-то мелком оруженосце, пусть даже это оруженосец баронского сына?

Ему стало тяжело дышать. Как будто те пять-шесть шагов к центру залы он шел сквозь сильный, бьющий в лицо ветер. Но воздух был по-прежнему холоден и неподвижен. Однако, Корнелий запыхался.

Посреди круглой залы стояла широкая деревянная скамья с резкой спинкой. При желании на ней можно было даже спать. Он поставил на нее канделябр и в изнеможении опустился сам. Колени подкашивались. К горлу неожиданно подступила тошнота, как тогда, во время неудачной последней попытки бегства. Зря он взял с собой молодого Кинижи. Конечно, если бы попытка удалась, он приобрел бы в лице его отца знатного и влиятельного союзника, но Кинижи, привыкший передвигаться исключительно верхом, оказался обузой. Нужно было его бросить под каким-нибудь удобным предлогом.

Он судорожно вздохнул. Воздух стал гуще, тяжелее, и его было мало, как будто грудь сдавливал тяжелый камень. Камень! Он с ненавистью обвел взглядом стены. Ему стало казаться, что они стали ближе к скамье, оттого ему тут тесно и душно, как в клетке.

За что его наказывают клеткой? За простое желание жить? Разве можно судить кого-то за желание выжить? В бою или в миру, но вся его жизнь – лишь попытка выжить! Выжить любой ценой!

Волна его гнева отразилась от холодных камней и вернулась к нему эхом:

– Все хотят выжить.

Он вздрогнул, словно и впрямь услышал голос.

– Да, я хотел выжить!

И настороженно прислушался. Новая волна принесла ответ:

– Ты хотел не просто выжить. Ты хотел, чтобы за тебя умер другой.

– Не правда! Корнелий рванул на шее тесный ворот колета. – Мартин хотел славы. А слава требует высокой цены! Он заплатил за то, чего хотел!

– Ты тоже хотел славы, разве нет? Но цену жизни за твою славу должен был заплатить другой.

Он вскочил и огляделся. Стены безразлично молчали. Пламя свечей запрыгало от его резкого движения. Некоторое время он стоял, напряженно вглядываясь в темноту. Потом поднял канделябр и двинулся к одному из огромных черных камней, чья гладкая, отполированная поверхность напоминала кривое зеркало. Но первый же шаг заставил его остановиться: теперь ему стало казаться, что пол под ногами шатается и даже пульсирует, отдаваясь в ступнях глухими толчками. Он двинулся вперед, бездумно считая шаги, но уже где-то после пятого шага Корнелия качнуло и, не рассчитав равновесия, он вдруг оказался у самого валуна. Чтобы не врезаться в него, пришлось выставить вперед руку.

Пальцы обожгло! Камень был горяч, как уголь в очаге! Но совершенно не давал тепла. Корнелий отдернул руку и попятился. Один, два, три… Под колени ему уперлась спасительная скамья, и он рухнул на нее, с трудом сдержав стон. Три шага!

– Вы не сломаете меня! – хрипло выдохнул он, нащупывая на шее защитный амулет.

Лунный камень – лучший оберег для тех, чей дар, как у него, связан с наваждением и туманом.

Темнота усмехнулась:

– Ты сломаешь себя сам. Никто не поможет тебе в этом.

Корнелий судорожно стиснул кулаки, ногти впились в ладони. Физическая боль вернула на мгновение ощущение контроля хотя бы над собственным телом, но не над сознанием. Мысли скакали в голове, смешиваясь в стремительный поток, отражавшийся от стен волна за волной, наваждение за наваждением.

– Я всё равно… — голос сорвался, и фраза повисла в воздухе.

Он не смог договорить, но вырвавшийся из-под контроля дар было уже не остановить. Яркие видения, многократно усиленные и приумноженные, теперь лились на него со всех сторон, и в каждом из них от видел себя. Только себя! В богатой одежде на белом жеребце во главе процессии! Торжествующим победителем в беспощадном поединке! Мудрым советником, к чьим словам прислушивается сам король! Владельцем Лэндельхейма, гордо взирающим с крепостной стены на подвластный ему лен. Единственным владельцем!

– Я смогу все это! Смогу!

– Конечно, - согласились камни. – Тебе идти твой путь. Никому другому.

Он сжал амулет в ладони, словно приносил на нем клятву воплотить увиденное. Но теперь ему казалось, что холодный маленький камушек растворился в горячей ладони, и сквозь пальцы течет что‑то липкое, тёмное, похожее на кровь. И видения взорвались огнем пылающего костра, на котором сгорало его тело. Под улюлюкающие вопли его голова падала под взмахом топора, и палач поднимал ее за волосы, чтобы показать толпе. И острый нож вспарывал его грудь, проникая под ребра до самого сердца.

– Хватит! – прохрипел он, хватая ртом горячий, обжигающий воздух. –Хватит! Это не я! Не я!

Гордыня, затаенная, но упрямая, клокотала в горле и рвалась наружу, не позволяя сдаться. Стены снова откликнулись, и на этот раз голосов было много, они звучали насмешливым хором:

– Не ты? Разве не ты идешь по своему пути?

– Это не мой путь!

– Но твои ноги уже на нем! Разве ты не понял, куда он ведет?

Он повалился на скамью ничком и заткнул уши руками, но голоса шли не извне — они рождались внутри, вырывались из самых тёмных уголков души, которую он так долго пытался обмануть. Наваждения, что он привык насылать на других, теперь окутывали его самого, сплетаясь в непроницаемый кокон лжи, из которого уже не было сил вырваться.

Пол снова дрогнул, на этот раз сильнее. Камни вокруг шевелились, словно живые, сжимались тугим кольцом, будто хотели задушить. Он закрыл голову руками и закричал. Но отчаянное, обжигающее понимание уже было не сдержать: он сам создал себе эту ловушку! Каждый обман, каждое предательство, каждая ложь, которым он всегда находил оправдание, теперь стали камнем в стене его собственной тюрьмы. Он своими руками вымостил себе этот путь! Он сам собирался идти по нему! Идти до конца, невзирая ни на что! Отбрасывать по дороге ненужные привязанности, приносить в жертву случайных попутчиков. Идти по трупам, если будет нужно! Ползти на коленях, если придется! Чтобы дойти! Только чтобы дойти!

Он отшвырнул лунный камушек и тот гулко ударился об пол.

– Иди! – издевательски шептали камни. – Иди, не оглядывайся!

– Я не хочу!

Рыдания рвались из груди, и он не в силах был удержать их.

– Не хочу! Нет!

Он плакал отчаянно, как в детстве, захлебывался слезами с единственным желанием больше никогда, никогда не чувствовать такого же безутешного горя, такого окончательного, неизбежного понимания собственного одиночества, такого глубокого, безнадежного разочарования в том, кого он так малодушно и трусливо прятал от самого же себя. И над ним безжалостно молчала утомленная тишина.

Пытка каменным мешком оказалось единственной, но не потому, что Корнеля сочли достаточно наказанным и быстро простили. Просто те, кто имел власть карать его и мловать, были слишком заняты великими делами, чтобы отвлекаться на мелкие. Конрад Лайбах, выполняя указ барона, засадил бастарда за душеспасительные книги. Заключение в библиотеке немногим отличалось от каменного мешка, потому что все равно было заключением. Раз уж он оказался неспособным привыкнуть к шуму битвы, ему снисходительно советовали привыкать к тишине монастыря и религиозным рассуждениям. Капеллан надвратной часовни Лэндельхейма – покорный воле Доллахов старичок, услужливо составил для Корнелия список книг, которые ему следовало проштудировать, чтобы не предстать перед епископом Веспрема полным неучем и не уронить родовую честь Доллахов перед епископской кафедрой. До всего остального Доллахам дела не было.

Вести приходили в Лэндельхейм со всех концов: барон держал руку на пульсе политики, который в период междуцарствий бился особенно нервно. Надеждам Корнеля не суждено было сбыться, даже сохрани он свободу распоряжаться собой по своему умыслу: претензии Яноша Корвина на корону оказались такими же чахлыми, как и его мужество. После первых же неудач он стал неимоверно сговорчив и без особого нажима разменял власть, щедро доставшуюся ему от отца, на титул бана Хорватии, Славонии и правителя Боснии. Молва доносила, что во время коронации Владислава отдавший отцовскую корону Януш Корвин лично нес ее перед своим более успешным соперником. Избрание королем Венгрии Владислава Ягеллона, короля Богемии, предпринятое вопреки договору с императором Фридрихом, предсказуемо привело к новой войне. Максимилиан Габсбург, последовательно возвращавший себе австрийские земли, не собирался отказываться от венгерских. Осень принесла ему новые победы: войска его наемников вторглись в Западную Венгрию и последовательно взяли несколько важных опорных пунктов: Шопрон, Кёсег, Рохонц, Веспрем, вплотную подойдя к самому Секешфехервару – престольному белому граду, называемому имперцами Альба Регия6[19], месту коронования и погребения венгерских королей, начиная с Иштвана I. Взятие города доходчиво демонстрировало намерение Максимилиана возложит корону на свою голову.

Призыв Максимилиана ко всем подданным в Штирии явиться полностью вооружёнными в Хартберг в день святого Михаила, чтобы встать под знамена империи, игнорировать было нельзя. Раздав приказы и собрал свежие силы, барон Доллах вновь покинул Лэндельхнейм ради войны.

Снабженный деньгами и письмом к епископу Иоганну, Корнелий под присмотром небольшого отряда, возглавляемого одним из вассалов барона, отбыл в Веспрем. Прощание братьев вышло сухим и формальным: Гора вновь ждала война, а перед Корнелием угрюмо маячила тень монастыря.

Примечания