Перстень Святителя Зиновия и тайна отеля "Гранд Брианц"

Отряд за его спиной разразился издевательским хохотом. Лицо Пала Кинижи при жёлтом свете факелов стало тёмно‑багровым.

— Ты не смеешь… — начал он. — Ты, наёмник Матиаша, не смеешь говорить о чести! Разве не за деньги ты служил покойному королю? Твои земли далеко отсюда. Что же ты с честью не подчинился своему прежнему господину? Или ты не знаешь, чьей короне раньше служили в твоей Штирии и Каринтии3[3]?

Молодой Доллах резко развернулся, чтобы ответить, но отец остановил его взмахом руки.

— Не стоит спорить о чести с графом, — в устах старшего Доллаха титул прозвучал как очередная насмешка. — Его сиятельство имеет богатый опыт в том, как с выгодой выбрать себе короля. Нам за ним не угнаться.

Он снова обернулся к Кинижи.

— Не переживай, — бросил барон. — Я сам отец и даю тебе слово, что волос не упадёт с головы твоего сына, если ты проявишь благоразумие.

— Я дам тебе любой выкуп! — вскричал Кинижи. — Назови свою цену!

— Мне не нужен выкуп, — оборвал его барон Доллах. — Но я хочу спокойно и без помех с вашей стороны похоронить своих мёртвых, а потом довести свой отряд до цели. После этого я отпущу твоего сына на все четыре стороны.

— Куда ты двинешься? — уже куда спокойнее спросил Кинижи, удовлетворённый данным ему словом.

— Тебе лучше не знать, — ответил Доллах.

Он обернулся к своему сыну, всё ещё стоявшему рядом с Дьёрдом Кинижи.

— Ты нашёл брата?

Тот покачал головой.

— Ну так не стой тут! Мы и без тебя любезно побеседуем.

Гораций Доллах взял вновь зажжённый для него факел, чтобы продолжить поиски, и в этот момент со склона холма раздалось:

— Нашёл!

Молодой Доллах бегом кинулся на крик. Барон выдохнул, как показалось его солдатам, с облегчением и тоже поворотил коня вслед за сыном.

Отряд возобновил поиски, пока командиры были заняты пленниками, и теперь сгрудился у кучи лежащих тел, под которыми был погребён тот, кого они так долго искали. Оруженосцы расступились, чтобы дать дорогу Горацию Доллаху. Он медленно опустился на колено и хотел перевернуть лежащее ничком тело, всё ещё, как ни странно, облачённое в дорогой миланский доспех. Вероятно, тот, кто первым осматривал павших в месте, где яростней всего кипела схватка, не заметил под грудой покойников дорогую брешианскую сталь4[4].

Но стоило Горацию Доллаху коснуться плеча мёртвого, как тонкий звон неожиданно прорезал ночную тишину. Доллах одёрнул руку, но это не помогло: звон не прекратился, а продолжал нарастать, словно тонкую струну, что вот‑вот порвётся, мучила чья‑то безжалостная рука. И от этой струны во все стороны распространялась по воздуху какая‑то неприятная вибрация, так что сам воздух вдруг перестал быть прозрачным. Убитого вмиг окутал странный, неизвестно откуда появившийся туман. Слёзящимися от этой белёсой пелены глазами Доллах пристально вгляделся в лежащее тело. Видавшие и не такие виды воины на мгновение суеверно подались назад, стараясь подальше отступить от расползающегося марева. Ещё секунда — и ночная тьма задрожала и пошла волнами, как от камня, брошенного в воду. С негромким хлопком зудящий звук, наконец, оборвался, и последние хлопья морока, неярко вспыхнув, пеплом осыпались на истоптанную землю.

— Наваждение! — выдохнул кто‑то из отряда.

Барон Доллах в мрачном предчувствии ждал завершения случившегося.

Теперь уже всем, обступившим убитого, было отчётливо видно, что скрывалось под только что развеянными чарами. Никакого миланского доспеха на теле больше не было, но на изорванном, залитом кровью табарде5[5], надетом поверх куда более скромной брони, ещё видна была вышитая чёрная птица со змеиным хвостом.

Гораций Доллах осторожно перевернул погибшего лицом вверх. Расстегнуть и снять помятый ударами шлем с заклиненным забралом оказалось непросто, но, когда это удалось, Доллах со стоном отвернулся, словно смотреть в мёртвое лицо у него не было сил.

— Мартин! — выдохнул он.

Солдаты снова сгрудились, опустив факелы, чтобы лучше рассмотреть лежащего, но в этот момент на безжизненном лице вдруг открылись молодые, совершенно безумные, уже покрытые какой‑то мутной дымкой, но всё ещё живые глаза.

Кто‑то вскрикнул. Доллах резко развернулся к лежащему. Барон нагнулся в седле.

— Быстро! — приказал он.

Младшего Доллаха оттеснили. Ловкими, привычными к такому делу руками солдаты принялись освобождать тело от доспехов и срезать кожаные ремни, которыми крепились латные части. Кто‑то уже ощупывал через кольчугу окровавленную грудь лежащего. Но ни звука, ни хрипа не раздалось в ответ. Всё это время молодой Доллах провёл с плотно закрытыми глазами, словно боялся слишком прямым взглядом спугнуть внезапно вспыхнувшую надежду. Но она оказалась напрасной.

Самый старший из воинов поднялся и, глядя на барона, отрицательно покачал головой.

— Не жилец, — коротко доложил он.

Гораций Доллах дёрнулся, словно от удара. Барон промолчал. Воины негромко переговаривались, обсуждая увиденное: «Это оруженосец молодого Доллаха», — «А как он оказался в доспехах его брата?», — «А кто ж его знает? Ты же видел? Наваждение!», — «А где тогда Корнелий?», — «А чёрт его знает!», — «А кто же тогда защищал знамя, когда убили Барта?», — «Наверное, Мартин», — «А Корнелий?», — «Да нету тут Корнелия!».

— Мы возьмём его с собой! — безжизненным голосом приказал Гораций Доллах.

— Нет, Гор, — глухо возразил барон, впервые обращаясь к сыну по имени. — Это бессмысленно. Ты только продлишь его мучения. Мне жаль. Но это война.

Он обернулся к воинам и приказал:

— Завершите всё.

Старший воин потянулся за кинжалом.

— Нет! — Доллах остановил его руку. — Я сам. Отойдите.

Солдаты почтительно расступились.

— Я сказал: отойдите!

Они испуганно отпрянули в стороны.

Гораций Доллах снова опустился к распростёртому телу. Губы его беззвучно шевелились, но шептал ли он молитвы или проклятия, было не разобрать. Наконец он очнулся, нагнулся ниже к своему оруженосцу и, осторожно приподняв его запрокинутую голову, поймал последний взгляд затуманенных глаз. Теперь никто не увидел вспышки — только мягкое свечение, похожее на нимб святого, разлилось вокруг головы умирающего, начало бледнеть и вскоре погасло. Солдаты перекрестились. Их командир бережно закрыл мёртвому глаза и, словно спящего, приподнял тело, чтобы отнести к телеге с остальными погибшими. Ему попытались помочь, но он резко дёрнул головой, отгоняя желающих. Ему подвели лошадь. Труп положили поперёк седла.

— Пора! — приказал барон, пристально наблюдавший за сыном.

Дьёрда Кинижи — единственного пленника — усадили на лошадь, и отряд стал медленно спускаться с холма к телегам, оставленным у его подножия. Молодой Доллах нагнал отца и молча поехал рядом, на полшага позади. Тяжело нагруженные повозки двигались медленно. Отправленные вперёд разведчики уже вернулись, подтвердив, что дорога до деревеньки Хетень была свободна. Гонец, посланный в Хетень, чтобы договориться с приходским священником об отпевании и погребении, сообщил, что могильный ров ещё не заполнен и простых воинов захоронят после заупокойной мессы, а знатных, ежели барон пожелает, подготовят в последний путь к месту погребения в родовых землях.

Барон слушал доклады, отдавал распоряжения, но иногда оборачивался, чтобы бросить на сына испытывающий взгляд. Но тот, погружённый в свои мысли, смотрел в темноту широко открытыми тёмными зрачками, в которых плясали отблески зажжённых факелов.

— Ты ничего не хочешь спросить, Гор? — не выдержал наконец отец, обращаясь к сыну.

Тот отрицательно покачал головой.

— Знаешь, куда мы двинемся? — продолжил барон.

— Думаю, догадался, — Гораций Доллах кивнул на пленника, уныло трясущегося в седле по другую сторону от барона. — Чтобы нагнать Корвина в Пече, нам не понадобился бы заложник.

Барон удовлетворённо кивнул.

Сзади к ним подъехал тот воин, который осматривал покойного Мартина.

— Господин, — осторожно обратился он к младшему Доллаху, — если вы повезёте тело Мартина домой, я хочу отдать вам его медальон. Я снял его, чтобы вернуть матери.

На крепкой металлической цепочке болтался круглый, вставленный в простую оправу полупрозрачный мутно‑белый камень.

— Медальон? — удивился Гор, выходя из своей задумчивости. — Я никогда не видел у него никакого медальона.

Барон резко обернулся. Его сощуренные глаза упёрлись в кристалл.

— Селенит? — Барон протянул руку, чтобы взять находку, с сомнением всмотрелся в неё и подтвердил: — Лунный камень. Да очнись ты, Гор! Лунный камень, усиливающий наваждения! Твой Мартин отродясь не был одарённым. Тем более настолько сильным, чтобы выдать себя за другого. Хотел бы я знать, чья рука надела ему на шею этот амулет! Ты запомнил след?

Гор прикрыл глаза, отводя их в сторону, словно пытался вспомнить тот самый зудящий звон одинокой струны, вспоровшей наведённый морок, и медленно кивнул.

— Я найду эту руку, — сквозь зубы тихо ответил он. — И, клянусь, я отрублю её по локоть!

Примечания