- -
- 100%
- +
Кристина
Я не спала всю ночь. Опять.
Тридцать девять и два. Цифры на экране градусника кажутся мне сейчас единственной реальностью в этом размытом мире бессонных ночей. Я сижу на краю детской кровати, и мои пальцы автоматически поглаживают горячий лоб дочери. Кира ворочается во сне, её дыхание прерывистое, губы сухие и потрескавшиеся.
— Мама…, — её голосок, обычно такой звонкий, сейчас хриплый и слабый.
— Я здесь, солнышко, — шепчу я, поправляя одеяло. Мои веки тяжелые, словно налитые свинцом.
Нашей малышке всего три года, а она уже знает на вкус все детские сиропы от жара.
А утром, как по заказу, сыпь на теле у Сашки. Красная, зудящая. Она полезла по шее, спине, животу.
— Максим, — толкаю мужа в бок, пока он бреется. — Сашку в клинику нужно. У него опять сыпь. Скорее всего, аллергия. Надо понять, на что в этот раз.
Он даже не поворачивается, продолжая бритье.
— Не могу, — бритва скользит по щеке. — Совещание с московскими в десять.
— Тогда посиди с Кирой. Хотя бы до обеда.
— Кристин, — он поворачивается, и в его глазах я вижу ту самую холодную раздражительность, которая за последний год стала привычнее, чем его прикосновения. — Ты слышала слово “дедлайн”? Хотя о чем это я? Ты же у нас дома сидишь.
Удар. Тихий, точный, в самое больное место. Я не отвечаю. Просто разворачиваюсь и иду собирать вещи. Звоню маме, отменяю все запланированные онлайн занятия с учениками, кормлю Киру и еду с сыном в больницу.
И вот я сижу в регистратуре с Сашкой. Под глазами — мешки. В голове — вата. Ноги будто налитые свинцом, и всё, чего я хочу, — это провалиться куда-нибудь, где тихо, темно и никто не дёргает за рукав.
Но я здесь.
В этой клинике, где мы с Сашкой наблюдаемся с рождения. Все осмотры, все прививки, все выписки — всё отсюда. Ему уже тринадцать. Тринадцать лет мы приходим в этот холл, узнаём одних и тех же медсестёр, пьём один и тот же чай из автомата.
Сашка утыкается в телефон, капюшон натянут на глаза. Я сижу, сжимая справки, и думаю, как бы не уснуть прямо здесь в ожидании заключения врача и рецепта. Всё остальное — потом.
— Мам, чё там долго ещё?
Он бурчит из-под капюшона, не отрываясь от телефона. Голос раздражённый. Подростковый. Как всегда.
— Почти, Саш. Потерпи.
Я не злюсь. Уже не могу злиться. В голове пульсирует от усталости, пальцы мёрзнут, спина просит лечь и больше не вставать. Вот вернемся домой, уложу Киру спать и лягу вместе с ней. Хотя бы на пару часов, просто чтобы перевести дыхание.
— Кристина Олеговна? — зовёт администратор.
Я поднимаюсь.
— Всё. Сейчас поедем.
— Ок, — кивает Саша, не отрываясь от экрана.
Забираю заключение. Гляжу на список лекарств, потом на анализы. Всё как всегда.
— Саш, пошли, — оглядываюсь, но его нет.
— Спасибо, — говорю девушке и выглядываю за угол.
Он стоит чуть поодаль, как вкопанный. Смотрит вперёд, не двигается. И я понимаю, на кого он смотрит.
Лера.
Я останавливаюсь. Сердце падает куда-то в живот. Это не та Лера, что звонко смеялась на моей свадьбе, будучи подростком. Другая. С потухшими глазами и слишком дорогой сумкой через плечо. А рядом с ней ребенок. Маленький мальчик с ее глазами.
— Лера?! — вырывается у меня слишком громко. Как же давно я ее не видела.
Она вздрагивает, как пойманная воровка. Мальчик прижимается к ней, пряча лицо.
— Крис… Кристина? — её голос срывается на шепот.
— Боже, — я улыбаюсь, хотя что-то внутри уже сжимается в комок. — Катя с ума сходила! Где ты пропадала?! — я подхожу, всё ещё не веря собственным глазам. — Твоя сестра чуть с ума не сошла! Говорит, ты будто не своя. Она звонила тебе, а ты только “всё нормально” и пропадаешь. Мы уже думали, что у тебя что-то серьёзное случилось. А ты вон… красивая, да ещё и с ребёнком. Катя-то хоть в курсе, что стала тётей?
— Д-да, — отвечает она как-то неуверенно и отводит взгляд. — Я… я говорила ей. — Лера, — я улыбаюсь, хотя внутри все напрягается от странного предчувствия. — У тебя точно всё в порядке?
— Да. Кристина, я правда лучше пойду, — улыбается она. — Только не говори Кате, ладно? Не хочу, чтобы она волновалась…
— Подожди, — останавливаю ее, хватаясь за рукав. — Как ты? Тебе точно не нужна помощь?
Я смотрю на её сына. Мальчик снова прячется, уткнувшись ей в бедро, и в нем я замечаю что-то знакомое. Едва уловимое, но от этого внутри все холодеет.
— Сколько ему?
— Два года и… три месяца, — тихо выдает она словно боясь говорить эту цифру вслух.
— Твой сын?
— Да. Кристина, прости… я все же пойду, — настаивает она, чем вызывает еще больше подозрений, но я отгоняю их как можно дальше.
Она делает шаг, и в этот момент за её спиной открывается дверь. Медленно. Беззвучно.
— Лерунь….
Я узнаю этот голос ещё до того, как он заканчивает фразу.
— Диагноз подтвердился. У нашего сына...
Максим. Мой муж. Он читает медицинскую карту, не поднимая головы. Рядом с ним стоит медсестра. Она на автомате кивает и продолжает говорить.
Он всё же отрывает взгляд от карты. Видит меня. Секунда, и я вижу, как его лицо меняется.
Мир замедляется.
Я вижу, как его пальцы сжимают карту. Как медсестра за спиной что-то говорит. Как Сашка резко поворачивается, и его капюшон спадает.
— Папа? — голос сына ломается.
Максим не двигается. Лера прижимает ребенка так сильно, что он хнычет.
— Лера. Максим, — шепчу я. — Это... что все это…значит?
Лера сжимает губы. Опускает голову вниз. Родная сестра моей лучшей подруги, которая всегда общалась со мной на равных. Сейчас стоит напротив меня. Мнется, переступая с ноги на ногу, и молчит.
Сашка вдруг резко смеется — горько, по-взрослому:
— Ну что, пап? Тебя можно поздравить? — ядовито говорит Саша, и я не узнаю его голос. — Как ты там мне постоянно говорил? “На тебя никакой надежды”. Я так понимаю, ты решил исправить ситуацию и второго сына заделать?
Максим бледнеет.
— Александр!
— Что Александр?
Максим молчит. Сжимает губы в тонкую линию. Так, как он делает всегда, когда что-то идет не по его плану.
Я стою, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Стены начинают вращаться перед глазами.
— Кристина…, — Максим выдыхает и делает шаг ко мне. — Что ты здесь делаешь?
Полностью игнорирую его вопрос. Поднимаю голову вверх. Смотрю в его глаза, в которых читается: “ну вот опять она за свое” и спрашиваю:
— Что…, — мой голос предательски дрожит. — Что значит… у нашего сына?
Он открывает рот, будто хочет сказать, что это не то, что я думаю. Но уже поздно. Всё уже сказано.
— Поговорим дома, — холодно бросает он. — Лера! Лера, стойте! — выкрикивает он и срывается с места, словно ничего не произошло. За ней. Не за нами. Не спросив, как Саша. Он бежит за ней.
Мои дорогие!
Моя книга очень нуждается в вашей поддержке.
Я буду очень благодарна, если вы напишете даже самый короткий комментарий или поставите книге звездочку. А если еще и добавите книгу в библиотеку и подпиштесь на автора, то я буду на седьмом небе от счастья.
Глава 2
Кристина
Я почти не чувствую тела. Руки двигаются автоматически, ноги прирастают к коврику машины, пальцы с силой сжимаются на руле, но внутри будто не я. Всё происходит на каких-то рефлексах. Мозг гудит, сердце давит, будто его сжимает кто-то изнутри. Дышу рвано и воздух рвёт горло.
Сашка рядом. Молчит. Его дыхание — короткое, резкое. Как после пробежки, но это не усталость. Это злость. Он сдерживается изо всех сил, но напряжение видно даже в том, как он держит плечи. Их словно придавило тяжелым грузом.
В клинике он держался, как взрослый. Спокойный, собранный, упрямо-угрюмый. Не проронил ни слова, пока я приходила в себя, но я видела, как в нём что-то вспыхнуло и застыло. Сейчас он смотрит в окно. Брови сдвинуты, губы плотно сжаты. Краем глаза замечаю, как он сжимает кулаки. Костяшки белеют.
Он всё понимает. Он видел. Он слышал.
Максим. Его голос. Выражение лица, когда он увидел нас с Сашкой рядом с Лерой. “Диагноз подтвердился. У нашего сына…”
Эти слова будто гвоздями вбиты в голову. Они повторяются. Звенят.
Сколько раз он говорил, что уезжает в командировку? Сколько раз задерживался, отключал телефон, придумывал оправдания?
Я верила. Или делала вид, что верила. Потому что иначе пришлось бы признать, что мой брак трещит по швам. Что человек, с которым я живу, мне врёт. Смотрит в глаза и врёт без угрызений совести. Иногда ведь что-то скребло внутри. Тревожно щелкало. Я чувствовала. Но гнала эти мысли прочь, отмахивалась. Потому что страшно. Потому что дети. Потому что не хотела разрушать дом, который строила столько лет. Или просто не хотела верить в то, что со мной может случиться нечто подобное.
А теперь поздно.
Сашка поворачивает голову. Смотрит на меня внимательно. Практически в упор.
— Мам, ты в порядке?
Я отвечаю честно. Не в силах притворяться, потому что все уже написано на моем лице:
— Нет, но я справлюсь. Ты со мной? — поворачиваюсь в его сторону. Он смотрит на меня глазами, полными боли. Мой сын. Тринадцать лет. У него и так сложный период в жизни. Подростковый возраст, гормоны, девочки на уме, а тут отец и такое…
Он кивает. Резко. Почти зло, но я вижу, как в его взгляде что-то ломается. Он в таком же шоке, как и я.
— Конечно.
Он тянется ко мне и обнимает. Не на секунду, не скользко. По-настоящему. Сильно. Я, сжав губы, прижимаюсь к его плечу. Не плачу. Просто дышу.
Он мой. Мой сын. Единственный, кто сейчас рядом и готов меня поддержать.
Мы подъезжаем к дому. Серый фасад кажется особенно холодным. Как бетонный тупик. Я торможу. Смотрю на Сашу.
— Не вздумай пока сказать бабушке.
— Мам, ты серьёзно? — он поворачивается ко мне. Взгляд острый, как нож. — Я готов всё разнести к чертовой матери. Эту его…Леру. Всю эту ложь. Ты вообще понимаешь, что он натворил? Это не мимолетная интрижка. У них растет сын. И ему нихрена не два месяца.
— Понимаю. Не совсем ясно, но понимаю, — говорю, а у самой в голове не укладывается, как такое могло произойти. — Но у бабушки сердце. Ей нельзя. Мы сначала сами разберёмся. Внутри семьи, — хотя в душе мне хочется все крушить. Как и ему. Хочется дать волю эмоциям. Показать, что я рассыпаюсь на части от одной только мысли, что все, чем я жила, оказалось ложью.
Он долго молчит. Сжимает зубы. Я вижу, как ходят скулы. Это в нем бурлит горячий, кипящий гнев, но он сдерживает его ради меня. Ради бабушки. Ради Киры.
— Хорошо. Но он не имеет права… Он… как…, — замолкает он так и не договорив.
— Я знаю, — останавливаю его, понимая, что сейчас не могу мыслить нормально. Все в голове смешалось. — Давай пока отложим этот разговор. Я еще…
— Я понял, мам, — тише говорит он, и его рука ложится поверх моей.
Я выхожу первой, ловлю глоток прохладного воздуха. Он кажется острее обычного. Холодней. На фоне внутреннего жара — почти ледяной. Саша идёт рядом. Молча. Мы поднимаемся по лестнице. Я достаю ключи, поворачиваю замок. И стоит двери открыться, как меня сбивает с ног мой маленький ураган.
Кира.
— Мамочка! У меня уже всё прошло! Голова больше не болит, честно-честно! Мы с бабушкой чай пили, я играла, мишку лечила! — тараторит она, потом поворачивается к брату. Сводит брови к переносице. — А почему Саша такой злой?
Она тянет меня за руку, обнимает, прилипает щекой к животу. Я рефлекторно улыбаюсь. На автомате. Внутри — пустота, боль, злость. Но она — моя девочка. Моя радость. Ради неё я должна держаться.
— Просто устали. Сейчас разденемся, и я всё расскажу. Потом почитаем твою любимую книжку. Про енота и выпьем лекарство.
— Ура! — она прыгает, хлопает в ладоши и убегает в комнату. — Бабушка! Мама вернулась!
Я вешаю куртку, снимаю обувь, смотрю на Сашу. Он напряжён, как струна.
— Спасибо, — говорю тихо. — Что рядом.
Он только кивает, а затем уходит в свою комнату и закрывает дверь. И я его понимаю. Ему так же, как и мне, требуется время, чтобы принять новую реальность. Только он может показывать свои эмоции, а я нет.
Я прохожу в гостиную. Мама сидит в кресле, укрытая пледом, и листает журнал. Потом поднимает голову, смотрит на меня с теплотой.
— Как клиника? Уточнили что-то?
— Да, подтвердили, что у Саши сильная пищевая аллергия. Я распечатаю результаты и покажу потом тебе. Надо будет ещё к гастроэнтерологу, но в целом понятно. Как Кира?
— Как егоза. Такое ощущение, что совсем не болеет, но глаза все равно видно, что больные.
— Хотя бы температуры нет, а это уже хорошо.
Я слышу, как ровно звучит мой голос. Словно я читаю чужой текст. Она кивает.
— Я рада, что с Сашкой разобрались. Ему ведь плохо было. Наконец-то точка поставлена.
— Да. Осталось пропить лекарства, еще пара обследований и все.
Я сажусь рядом. Не прижимаюсь, хотя мне это сейчас было бы необходимо. Просто дышу рядом. Она гладит мою руку.
— Ты у меня сильная. Всё будет хорошо.
Я молчу. Не могу ни кивнуть, ни возразить. Просто молчу, потому что если скажу хоть слово, то сорвусь. Заплачу. Дам волю эмоциям, чем напугаю не только Киру, но и маму.
Кира прибегает, сжимая в руках книжку.
— Мам, почитаем?
Я вытягиваю руки. Обнимаю её, сажаю на колени.
— Конечно. Давай вместе.
Мы читаем. Она хохочет в нужных местах, переживает, когда енот теряется в лесу, и аплодирует, когда мама находит его.
Я читаю, как робот. Слова звучат сами по себе. Я будто не здесь. Но держу её крепко. Обнимаю. Глажу волосы. Вдыхаю её запах — тёплый, сладкий, родной. Вот ради чего я должна встать. Ради кого нельзя рухнуть. Мои дети. Они здесь, и я не позволю Максиму меня сломать.
Визуал Максима
Максим. Высокомерный муж, с которым точно не будет просто. Он еще не раз покажет себя во всей "красе":
Визуал Кристины
Кристина. Узнала о предательстве мужа, но не позволит себе раскисать. Потому что у нее есть те, ради кого стоит держаться.
Глава 3
Кристина
— Мамочка, я уже спать не хочу, — Кира зевает, тянет руки к потолку, потом обнимает мишку. Щёчки розовые, волосы пушатся. Я укладываю её, поправляю одеяло, целую в лоб. — Давай, я вместе с тобой буду папу ждать.
Ее слова режут по больному. В груди все сжимается. Папа. Она даже не подозревает, что все это время, пока она росла, у ее отца была другая жизнь. Другая семья. Другой ребенок.
— Даже если не хочешь, все равно закрой глаза. Просто отдохни. Ты же больше не хочешь болеть?
— Не хочу.
— Значит, надо поспать, — она послушно закрывает глаза.
— Мам, а завтра... когда папа придет... мы поиграем в больницу?
А придет ли наш папа домой? И хочу ли я его вообще видеть после того, что узнала?
— Конечно. Ты будешь врачом, а я пациентом. Или наоборот.
— А папа? — бормочет она сквозь зевок и ее глаза закрываются.
Молчу. Не знаю, что ей сказать. Не знаю, как объяснить, что все уже не будет так, как раньше.
Она засыпает быстро. Её дыхание становится ровным, глубоким. Мишка уткнулся ей в шею, ресницы дрожат, но не открываются. Смотрю на неё долго. Маленькая. Моя. Такая беззащитная, такая счастливая.
И она даже не догадывается, что наш крохотный мир рухнул.
В другой комнате мама собирается уходить. Я слышу, как шаркают её тапочки, как тихо звякает застёжка на сумке. Оставляю Киру и выхожу к ней.
— Мам, спасибо, что помогла. Доедешь сама?
— Конечно, дочка. Электричка через двадцать минут, Саша сказал, что проводит меня.
Саша действительно уже стоит в коридоре. Куртка накинута, капюшон торчит. Я ловлю его взгляд. Он не хочет уходить, но понимает, что бабушке одной нельзя.
Я киваю.
— Будешь дома, позвони.
Саша подходит ближе ко мне. Наклоняется и осторожно, чтобы не услышала мама, шепчет:
— Мам… ты держишься?
— Держусь. Не переживай. Обними бабушку. Она в этом нуждается больше, чем я.
Он кивает, помогает ей одеться. Я провожаю их до двери, смотрю, как они уходят вниз по лестнице, а я остаюсь одна. В полном одиночестве и гнетущей тишине.
Уже десятый час, а Максима все нет.
Ни звонка. Ни сообщений. Ни привычного “я задержусь”, ни “не жди”, которые сейчас обрели совершенно иной смысл. Теперь-то я понимаю, где на самом деле он задерживался и почему всегда опаздывал к ужину.
Смотрю на телефон. Бесполезно. Ни вибрации, ни звука. Пустота.
Он с ней? С Лерой? С их ребенком?
Когда наши дети болеют, он проводит время с ней. Он выбирает между двух семей. И этот выбор не в нашу пользу.
В груди что-то переворачивается. Сердце сжимается, как в стальных тисках. Я даже физически чувствую эту боль. Все внутри рвёт. Больно, мерзко, липко.
Каждую минуту без объяснений, без правды, словно новый гвоздь в самое сердце.
Сажусь на кухне. Шторы открыты и медленно качаются от ветра.
Прохладный воздух не освежает. Он щиплет кожу, напоминает, что я всё ещё здесь. Что мне ничего не приснилось.
Я подогреваю себе молоко. Медленно, стараясь не расплескать, наливаю в стакан. Сижу. Держу его двумя руками. Грею пальцы о стекло. Смотрю на телефон. Он как камень.
Я должна узнать правду, а в этом мне может помочь лишь один человек.
И тогда я набираю номер.
Катя. Моя лучшая подруга. Слишком близкая, чтобы молчать. Слишком родная, чтобы безжалостно предать меня или… она тоже предала меня?
Глава 5
Кристина
Я слушаю гудки. Один. Второй. Третий.
— Привет, — голос Кати сонный, но теплый. — Ты чего, не спишь?
— Не могу уснуть. Прости, что поздно.
— Всё нормально. Что-то случилось?
Я молчу несколько секунд. Стараюсь подобрать слова. Придумать, с чего начать. А потом просто спрашиваю:
— Ты знала? — спрашиваю тихо, с лёгкой ноткой тревоги.
— Что? — Катя напрягается, на мгновение ее голос срывается. В нем не звучат привычные нотки. — О чём? — я слышу, как она шаркает ногами по полу. Потом как щелкает чайник на ее кухне.
— Лера родила, — говорю спокойно, стараясь не выдавать внутреннего напряжения. — Ты знала?
— Конечно, знала. Она сказала всем практически сразу после родов. А что такое?
— Ты знаешь ее мужа? — продолжаю, чуть медленнее, чтобы не дать понять, что я уже всё поняла.
— Насколько мне известно, она не замужем, — ну вот. Опять эта натянутая интонация. — Гражданский брак вроде. Ты ее видела? Откуда такие вопросы посреди ночи?
— Кать, ты правда не знаешь, от кого она родила? — не унимаюсь, продолжая допытываться до правды, но в груди уже все пылает. Я догадываюсь о том, что она знала. По этому тремору в ее голосе, по заминкам в ответах.
— Нет. Она как тогда укатила от нас, так мы особо и не общались. Да я и не уточняла, от кого. Я вообще сначала думала, что случайный какой-то. Она увиливала. Я у неё спрашивала, но она всё в шутку переводила. Я и не лезла больше, — Катя вздыхает, её голос становится чуть тише.
Ложь. Она ее сестра и не могла не знать абсолютно ничего. Как минимум, Лера рассказала бы ей правду, когда узнала о беременности. Они раньше всегда были близки. Она не стала бы скрывать это от Кати.
— А что такое, Крис? Мама вроде говорила, что там не первый прохожий. Вроде как он помогает ей с ребенком. Не знаю насчет чувств и прочего, но мама когда звонит ей, то часто слышит мужской голос на фоне. Так что думаю, он не редкий гость и принимает активное участие в воспитании ребенка, — слишком активное. Настолько, что ему наплевать на наших детей. — Крис, мне совсем не нравятся твои вопросы. Все это довольно странно и…
Я слушаю и чувствую, как внутри всё накаляется. В её ответах слышится тень уклонения, тень скрытой правды. Она правда думает, что я ничего не пойму?
— Когда ты ее видела в последний раз? — перебиваю ее, чувствуя, как сердце все больше разрывается от ее слов.
— Недавно. На дне рождения у мамы. Она приехала, быстро поздравила и тут же уехала. Я даже с ней поговорить толком не успела. Она приезжала одна, без ребенка, если что. Мы с ней не особенно близко в последние три года, ты же знаешь. А что такое? Кристин, ты меня пугаешь.
Я вдыхаю. Беру стакан в руки и молоко чуть расплескивается. Капля падает на стол, растекаясь бесформенным пятном.
— Кать…
Пауза. На мгновение мне кажется, что она уснула, но она отвечает.
— Да?
— Твоя сестра родила от моего мужа.
На том конце — тишина. Долгая. Глубокая. Катя будто окаменела.
Потом еле слышно:
— Что ты сейчас сказала?
— Ты всё правильно услышала. Я сегодня была в клинике. Мы пришли по поводу Сашки. У него опять аллергия. Она была с ребёнком. С его ребёнком. Врач говорил с ними, как с парой. Максим сказал: “У нашего сына подтвердился диагноз”. У их сына, Кать. У меня только появилась Кира, а в тот момент они уже…, — голос срывается, не позволяя мне закончить фразу.
Катя не отвечает. Я только слышу её дыхание. Частое, прерывистое, будто она пробежала марафон.
— Я… не знала, — выдыхает она наконец. — Кристин, клянусь тебе. Я не знала. Боже! Я… Кристина… я…я не знаю, что сказать.
Не верю. Ни единому слову ее не верю, но вместо этого отвечаю:
— Верю.
— Господи… Он… Они… Ты уверена?
— Я видела всё собственными глазами. Этого нельзя было не заметить. Они не пытались даже прятаться. Он был с ней. Лера сбежала, а он.... Он рванул за ней. Как будто я не стояла там. Как будто мы не прожили вместе пятнадцать лет. Как будто у нас нет детей. Он выбрал ее, понимаешь?
Я сжимаю стакан трясущимися руками, но не пью. Только держу, наблюдая за тем, как молоко в нем колышется от тремора рук.
Катя молчит. Потом глухо говорит:
— Я просто… Кристин, я не знала, правда. Мы с ней уже давно не близки. Мы разные. Она всегда была… ну, ты понимаешь. Я даже на тот день рождения пошла, потому что мама умоляла. Она избегала меня, шутила странно. Но чтоб такое…
— Максим мне ничего не объяснил. Не пришёл. До сих пор. Скоро десять, а его нет.
— Ты дома одна?
— С Кирой. Саша пошел проводить маму.
— Я приеду.
— Не надо. Правда. Просто… мне нужно было сказать. Спросить. Убедиться, что ты не знаешь и не скрывала этого от меня.
Как же больно слышать ложь. Опять. От самого близкого человека.
— Я бы не смогла о таком смолчать, Крис.
Но смолчала. Не сказала ни слова.
— Спасибо, Кать.
— Нет. Это тебе спасибо, что позвонила. И… я не оставлю это просто так. Обещаю. Я поговорю с мамой, спрошу, знает ли она. Может…, — она не договаривает, потому что все понимает.
Так же, как и я. Ее мать, скорее всего, знала, но молчала. Как и она. Как и Максим. Они все молчали, прекрасно зная о том, чей это ребенок.
Я отключаюсь. Смотрю на молоко — оно давно остыло. Пальцы дрожат.
Я даже не плачу. Не могу. Я просто сижу в кухне, в тишине.
Окно чуть приоткрыто. Лёгкий ветер шевелит шторы.
А я не двигаюсь.
Потому что иначе — рухну.
Глава 6
Кристина
Дверь хлопает неожиданно громко. Резко, с сухим звуком, будто кто-то ударил кулаком по внутренней стороне груди. Я вздрагиваю. Из спальни доносится тихий всхлип. Кира начинает ворочаться, что-то бормочет во сне, вскидывает ручку. Слышу, как ее мишка падает на пол, она вздыхает, но не просыпается.