Субъект отсутствует

- Не трогай меня.

В этих трёх словах было столько настоящего страха, что Андрей остановился. Кирилл достал из кармана маленький металлический накопитель и протянул мне.

- Не бери, - сказал Андрей.

Я взяла.

Флешка оказалась тёплой от руки. Маленький кусок металла. В таких вещах теперь хранились чужие смерти, банковские пароли, любовные переписки, компромат, детские фотографии, последние документы, вся человеческая попытка доказать: вот, это было, вот, я существовал, вот, не верьте памяти, память слабая, а файл лежит.

Три дня. Мои. С четырнадцатого по семнадцатое мая, почти непрерывно. Кирилл сказал, что я сама согласилась на запись. Зачем - «вот это как раз стоит увидеть». Андрей попытался забрать флешку. Рука ушла назад быстрее мысли.

- Не смейте.

Он посмотрел на меня. В его лице не было злости. Это было хуже. Злость хотя бы оставляет собеседнику равный статус. Он смотрел так, будто видел не мой выбор, а будущую травму.

- Там не память.

- В каком смысле?

- Запись не вернёт вам память.

Кирилл впервые посмотрел на него почти с ненавистью.

- Перестань решать за неё.

- Ты уже однажды дал ей посмотреть.

- А ты уже однажды помог ей забыть.

Вот так. Коротко, без поэзии, без красивых метафор. Один сохранил. Другой помог потерять. Два мужчины стояли в дверях и спорили о моей жизни так, будто обсуждали повреждённый файл, ответственность за который у каждого частичная. Российская сцена до боли: информация есть у всех, кроме той, кого она касается; каждый мужчина уверен, что скрывал из лучших побуждений; женщина посреди коридора должна ещё поблагодарить за заботу, если выживет.

- Хватит.

Они замолчали. Я спросила, кто из них сейчас расскажет, что произошло с четырнадцатого по семнадцатое мая.

Никто.

Это было почти смешно. Один не совсем человек, второй строил математические модели человеческой воли, и оба внезапно обнаружили удивительное единодушие в вопросе моего права знать собственную жизнь.

Кирилл оставил визитку. Имя, телефон, адрес на Дербеневской набережной. Завтра. В десять утра. На флешке, по его словам, была запись, но не объяснение. Сейчас он мог бы объяснить, только я не поверила бы. Почему? Потому что Андрей уже однажды сделал так, что я не поверила.

В комнате стало холоднее. Или мне показалось.

- Приходи одна, - добавил Кирилл.

- Она не придёт, - сказал Андрей.

Я посмотрела на него.

- Обязательно приду.

Кирилл кивнул. В его лице мелькнуло что-то странное. Не удовлетворение. Скорее облегчение человека, который наконец передал слишком тяжёлый предмет другому. Он пошёл к лестнице.

- Кирилл.

Он остановился.

- Почему ты сохранил эти записи?

Ответил не сразу.

- Потому что ты попросила.

Андрей резко повернулся к нему, но Кирилл уже спускался. Я закрыла дверь. Несколько секунд мы стояли молча. Потом флешка поднялась между нами, как маленькое вещественное доказательство против всех версий меня сразу.

- Объясняйте.

- Выбросьте её.

- Неудачное начало.

Андрей сказал, что Кирилл не соврал. Я действительно просила сохранить записи. И да, я действительно просила Андрея помочь мне забыть. Одно не отменяло другого. Очень удобно устроилась моя предыдущая версия: одного просит сохранить, второго - уничтожить.

- Может, поэтому она выжила, - сказал Андрей.

Я подошла ближе. Голод шевельнулся, но не поднялся. Вместо него внутри становилось горячо от злости. Хорошее чувство. Моё. Не чужое.

- Что вы сделали с моей памятью?

- Ничего.

- Андрей.

- Я не умею стирать память.

- Тогда куда делись три месяца?

- Вы их отпустили.

- Не играйте словами.

- Я не играю.

В нём снова появилось то спокойствие, которое хотелось разбить чем-нибудь тяжёлым. Желательно предметом с понятной юридической судьбой. Лампа подходила плохо: дорогая, дизайнерская, наверняка без чека.

Память, сказал Андрей, не шкаф. Нельзя открыть голову и вынуть оттуда май. Воспоминание существует потому, что человек продолжает связывать произошедшее с собой: это случилось со мной, это сделала я, это почувствовала я. Майская Анна попросила ослабить эту связь.

Его слова ложились слишком ровно. Почти убедительно. И от этого хотелось сопротивляться сильнее. Мужчины вообще любят объяснять насилие состоянием женщины в момент согласия: ты же тогда хотела, ты же сама пришла, ты же сама попросила. Удобная магия. Произнеси «сама» достаточно раз, и ответственность начинает выглядеть как бытовая доставка: заказ оформлен, услуга оказана, претензии принимаются только при наличии чека.

Андрей утверждал, что предупредил о последствиях. Прекрасно. Жаль, я не помнила. Он выдержал удар и ответил, что когда соглашалась, помнила. Значит, Анна в мае решила, что Анне в сентябре лучше ничего не знать. Не совсем, сказал Андрей. В мае я не знала, будет ли Анна в сентябре.

Это прозвучало просто. И поэтому страшно. Голод всё ещё жил внутри, но стал тише. Страх иногда действует лучше еды.

После Кирилла я начала меняться. Сильнее, чем сейчас. Иногда несколько раз за минуту. Почему - Андрей не знал. Кирилл, вероятно, думал, что знает. Сам Андрей думал, что Кирилл ошибается. Уже прогресс.

Флешка медленно перекатывалась между пальцами. Маленькая металлическая личинка будущего кошмара.

Андрей видел часть записей и теперь просил не открывать их сегодня. Не из-за тайны. Из-за памяти. Если я увижу себя на экране и узнаю комнату, голос, одежду, привычки, мозг начнёт достраивать недостающее. Через неделю я смогу быть уверена, что помню вещи, которые на самом деле только видела на записи. Люди постоянно смотрят свои старые видео, но люди обычно помнят, что существовали до включения камеры и после неё.

На это сразу не нашлось ответа.

Старые фотографии всегда казались людям доказательством прошлого. На самом деле они часто работают как воры. Сначала помогают вспомнить. Потом подменяют. Через несколько лет человек уже помнит не день рождения, а снимок с дня рождения: кто стоял слева, какой был торт, как падал свет. Всё остальное исчезает. Люди называют это памятью, потому что им повезло умирать раньше, чем подмена становится слишком очевидной.

У меня такой роскоши не было.

- Значит, не смотреть?

- Сегодня - нет.

- А завтра Кирилл покажет мне то же самое и объяснит в удобной ему версии.

- Да.

- И это вас устраивает?

- Нет.

- Тогда пойдём вместе.

- Он потребовал прийти одной.

- Я слышала.

- И вы собираетесь его послушать?

- Возможно.

Андрей коротко усмехнулся.

- Вот этого в вас я не скучал.

Фраза прозвучала раньше, чем он успел её остановить.

Я замерла.

- Не скучали?

Он ничего не сказал.

- Мы были знакомы насколько хорошо?

- Достаточно.

- Насколько?

- Не сейчас.

- Мы спали?

Молчание. На этот раз дольше. Желание Андрея изменилось. Не усилилось. Стало болезненным. Ответ пришёл раньше слов.

- Нет, - сказал он.

И тут я впервые поняла, что для него «нет» не всегда означало отсутствие желания. Иногда оно означало отказ. Почти профессионально интересно. Почти лично обидно.

- Хотели?

- Анна.

- Значит, хотели.

- Вы сейчас опять пытаетесь питаться.

Я прислушалась к себе. Он был прав. Совсем немного, почти рефлекторно, что-то внутри уже потянулось к тому, что происходило в нём. Не к пище даже. К привычной власти. К старому доказательству: если мужчина хочет, значит, мир всё ещё работает.

Тяга остановилась.

Сама.

Андрей заметил. Что-то мелькнуло в его лице.

- Видите?

- Что?

- Можете.

- Что именно?

- Не брать.

Мне не понравилось, с какой лёгкостью эти два слова попали внутрь. Будто он назвал не действие, а дверь.

- Не превращайте это в духовное достижение.

- Не собирался.

- Хорошо.

- Это просто выбор.

- Ещё хуже.

Выбор всегда хуже природы. Природа даёт алиби. Голод велел. Тело потребовало. Инстинкт сработал. Очень удобно. Люди обожают природу именно за это: на неё можно списать всё, что не хочется признавать решением. Стоит назвать поступок выбором - и сразу появляется субъект. А субъекту уже можно предъявить счёт.

Я встала. Домой, решила я. Андрей напомнил, что после контакта с ним у меня уже был приступ. Переживу. Другой человек, сказал он, может не пережить. Вот это остановило. На секунду перед глазами возник молодой мужчина у машины, его внезапно побледневшее лицо, рука, которой он держался за дверь.

Андрей предложил остаться до утра.

Почти пустая квартира. Один диван. Один мужчина, которого нельзя есть. Одна флешка с тремя исчезнувшими днями моей жизни. Отличная компания для ночёвки.

- Очень хитро.

- В каком смысле?

- Пригласить суккуба переночевать и при этом оказаться единственным мужчиной в Москве, которого она не может использовать.

- Вы можете уйти.

- Только что было нельзя.

- Я сказал, что это опасно. Решаете вы.

Неожиданно пришла усталость. Не человеческая - та проходит после сна, еды, душа, нормального анализа крови. Эта находилась глубже, в самом усилии непрерывно быть кем-то определённым. Сутки назад я была Анной, консультантом агентства, женщиной, которая питается мужским желанием и платит налоги с зарплаты, как всякая приличная нечисть в современной России. Теперь я была Анной, Лидией, майским провалом, почти убийцей Кирилла, последним вопросом Андрея и будущей идиоткой, которая завтра, скорее всего, всё равно пойдёт на Дербеневскую.

Пальто легло на спинку стула.

- Диван мой.

- Разумеется.

Андрей ушёл на кухню. Я осталась одна. Флешка лежала в ладони. Три дня. Семьдесят два часа человека, которого я считала собой и совершенно не помнила.

В человеческой жизни три дня почти ничего не значат. Люди теряют их в отпусках, больницах, запоях, командировках, сериалах. Но человек живёт семьдесят или восемьдесят лет и может позволить себе забыть несколько четвергов. Когда живёшь несколько столетий, происходит обратное. Времени так много, что память перестаёт быть складом прошлого и становится редактором. Она оставляет несколько лиц, запахов, смертей, постелей, улиц. Остальное выбрасывает без разрешения. В конце концов уже не знаешь, действительно ли прожила жизнь или просто много раз рассказывала себе её сокращённую версию.

Может быть, человек и есть то, что его память решила не удалять.

Тогда у меня была проблема.

Моя память что-то удалила намеренно.

Ноутбук лежал в сумке. Поставить его на стол оказалось слишком легко. Открыть - ещё легче. Флешка подошла к разъёму без переходника. Удобство вообще часто предшествует катастрофе. Человечество создало множество способов уничтожить себя, но самые успешные обязательно помещались в карман, подключались без инструкции и имели понятный интерфейс.

Металл замер у порта.

Из кухни донёсся голос Андрея:

- Не надо.

Рука остановилась.

- Вы меня видите?

- Нет.

- Тогда откуда знаете?

Пауза была короткой.

- Потому что я вас помню.

Это подействовало сильнее запрета.

В мире, где форма держалась на подтверждении, фраза прозвучала почти нежно. И почти неприлично. Тот, кто помнит тебя лучше, чем ты сама, может спасти. Может удержать. Может стать последней ниткой, когда всё остальное расходится. А может получить власть, для которой даже любовь - слишком мягкое название.

Флешка вышла из разъёма.

Не потому, что он попросил. Во всяком случае, так я сказала себе.

Когда я легла на диван, накопитель остался в руке. Из кухни доносился шум воды. Андрей не входил. Не проверял. Не произносил ни одной из тех фраз, которыми люди обычно портят даже правильный поступок.

Перед сном пришла странная мысль. Кирилл сохранил мои три дня, потому что я попросила. Андрей помог мне их потерять тоже потому, что я попросила. Два человека выполнили две противоположные просьбы одной женщины.

Оставалось выяснить, какая из них была мной.

И зачем одной понадобилось спасать меня от того, что другая так боялась забыть.

Глава пятая

Я проснулась от собственного голоса.

Сначала решила, что говорю во сне. Потом поняла, что голос идёт с кухни. Или из комнаты. Или откуда-то между ними, потому что в чужой квартире звук первые секунды не принадлежит пространству. Я лежала на диване Андрея в одежде, накрывшись его пальто вместо одеяла. За окном уже светало. Голова была ясной, голод - терпимым, лицо ощущалось своим, насколько вообще можно доверять такому ощущению после вечера, когда зеркало дважды пыталось меня потерять.

С кухни снова донеслось:

- Ещё раз.

Мой голос. Не похожий. Не записанный «в целом». Мой. С той неприятной точностью, с которой человек иногда слышит себя со стороны и впервые понимает, почему окружающие не всегда его любят.

Я села.

Ноутбук стоял на столе открытым. Флешка Кирилла была вставлена. На экране шло видео. Майская я сидела в светлой комнате перед большим экраном. За стеклянной перегородкой виднелись люди. Среди них Кирилл. На столе передо мной лежали датчики, хотя ко мне ничего не было подключено. Из динамиков снова прозвучал мужской голос:

- Ещё раз.

Экранная я раздражённо посмотрела в сторону стекла.

- Я слышала.

Я подошла ближе и нажала паузу.

Несколько секунд смотрела на собственное лицо. Я не помнила этих слов. Но они были моими. Даже интонация была моей. Не Лидии. Не какой-то древней версии, которую удобно объявить виноватой и похоронить в чужом имени. Анны. Вот что всегда неприятнее всего в доказательствах: они редко выглядят чужими. Обычно они приходят твоим голосом.

Из кухни послышался шум. Андрей вошёл босиком, в тёмных брюках и футболке. Увидел ноутбук. Потом флешку. Потом меня.

- Я же просил.

- Я не включала.

Он подошёл к столу и посмотрел историю воспроизведения. Полоска стояла примерно на тридцать седьмой минуте. По его лицу я поняла, что это плохо, ещё до того, как он спросил, сколько я посмотрела.

Сейчас - минуты две. До этого - не знаю. И это было самым честным ответом. Я помнила диван. Пальто. Металл накопителя в ладони. Мысль о Кирилле, который сохранил, и об Андрее, который помог забыть. Потом темнота сна. Между этим и пробуждением не было ничего. Никакого вставания, никакого ноутбука, никакого решения. А видео уже шло. Мой голос жил в комнате раньше меня.

Андрей вытащил флешку. Я потребовала вернуть. Он положил накопитель на стол, но ладонью накрыл сверху. Сказал, что я опять теряю время.

- Я спала.

- Возможно.

Вот это слово мне уже начинало надоедать. «Возможно» - любимая территория людей, которые знают больше тебя, но хотят оставить себе право не отвечать. Если он хотел сказать, что ночью я вставала, смотрела видео и потом всё забыла, пусть хотя бы произнесёт это вслух. Андрей не произнёс. Он не знал. Но подозревал. С мая.

Раздражение мгновенно вернуло бодрость.

- Замечательно. Что ещё вы забыли сообщить?

- Многое.

- Это уже даже не смешно.

- Я и не шучу.

Я выдернула флешку у него из-под руки. Он не стал удерживать. Это раздражало почти так же, как запреты: человек, который сначала не даёт, а потом даёт слишком легко, выглядит не уступившим, а снова решившим за тебя.

- В десять я еду к Кириллу. Одна.

Запрета не последовало. Я ждала его почти с надеждой, потому что с запретом легче спорить, чем с молчаливым согласием. Андрей только смотрел. Желание снова возникло в нём - спокойное, глубокое, совершенно бесполезное для моего голода. Но рядом с ним было другое. Страх. Не передо мной. За меня.

Это оказалось неожиданно приятно.

Слишком приятно.

Я сразу отступила.

- Не надо, - сказал Андрей.

- Что?

- Вы опять начали.

- Я ничего не делала.

- Начали.

Он был прав. Почти незаметно я уже тянулась к тому, что происходило внутри него. Не чтобы насытиться. Чтобы убедиться, что его страх действительно связан со мной. Есть особая жалкость в желании быть причиной чужого страха, если этот страх похож на заботу. Мужчины веками путали контроль с любовью; женщины иногда начинали путать тревогу за себя с доказательством собственной ценности. Я презирала эту механику, что, разумеется, не мешало ей работать.

Пришлось остановиться.

Самой.

Андрей заметил. На его лице мелькнуло почти одобрение. Я сразу возненавидела это выражение.

- Не делайте из меня ученицу.

- Не собираюсь.

Флешка ушла в сумку.

- Тогда кофе.

- У меня нет.

- Вы живёте в Москве без кофе?

- Я почти не живу здесь.

Я осмотрела квартиру ещё раз. Вчера она показалась временной. Теперь стало ясно, насколько. Ни фотографий. Ни книг. Ни сувениров. Ни случайной кружки из поездки, купленной потому, что в какой-то день человеку захотелось доказать самому себе, что он был в другом городе. Даже одежды почти не было. Андрей жил так, будто заранее не хотел оставлять миру лишних доказательств собственного присутствия.

Когда он сказал, что живёт в разных местах, потому что так удобнее не привязываться, я посмотрела на него почти с уважением.

- То есть у вас даже интерьер философский?

Он улыбнулся.

- Кофейня через дорогу.

На улицу мы вышли вместе. Москва была серой и холодной. Люди шли на работу, смотрели в телефоны, покупали кофе, раздражались на такси, опаздывали. Город снова выглядел нормальным. Но теперь я чувствовала его иначе. Вчера вечером он пах едой. Сегодня - движением. Желания вокруг были сотнями маленьких векторов, стрелками без карты. Кто-то хотел успеть. Кто-то хотел понравиться начальнику. Женщина возле перехода хотела, чтобы ребёнок перестал плакать. Мужчина у кофейни хотел сигарету сильнее, чем хотел бросить курить.

Раньше я автоматически делила желания на полезные и бесполезные. Сегодня впервые спросила иначе: откуда они взялись?

Мы зашли в кофейню. За соседним столиком молодой человек листал каталог автомобилей на экране планшета. Я чувствовала его довольно ясно. Он действительно хотел машину. Но если майская запись была правдой, вопрос состоял не в этом. Хотел ли он её до рекламы? До коллеги, который купил похожую? До отца, который однажды сказал, что мужчина без хорошей машины похож на временного жильца в собственной жизни? До первого детского воспоминания, где чужой автомобиль означал богатство, безопасность, взрослость, право говорить громче?

В какой момент чужая причина превращается в собственное желание?

Москва была идеальным местом для такого вопроса. Здесь человек мог считать себя свободным, стоя в очереди за кофе, купленным потому, что телефон показал скидку, офис ждёт к девяти, ипотека требует стабильности, тело требует бодрости, а жизнь требует хотя бы маленькой покупки до начала рабочего дня. Российская свобода вообще часто выглядит как выбор между тремя видами зависимости: от денег, от страха и от людей, которые умеют оформлять первые две в документы.

Я поймала себя на том, что смотрю слишком долго. Андрей поставил передо мной чашку.

- Не ешьте людей до завтрака.

- Я думаю.

- Это иногда ещё опаснее.

Кофе оказался отвратительным.

- Может быть, вы всё-таки ангел смерти.

- Почему?

- Человек, добровольно пьющий такое, явно уже не слишком дорожит жизнью.

Впервые Андрей рассмеялся. Совсем коротко. Мне понравилось. И это тоже было моё. Я начинала привыкать к этой странной роскоши - желаниям, которые не приходили ко мне от других.

К десяти без пяти я была у здания Кирилла. Андрей не поехал. Только сказал перед расставанием:

- Если почувствуете голод - уходите.

- Я знаю.

- Нет. Этого вы пока не знаете.

И ушёл.

Компания Кирилла занимала два этажа бывшего промышленного здания на Дербеневской. Стекло, бетон, открытые потолки, растения в кадках, переговорные с названиями городов. Всё выглядело как место, где старую индустриальную оболочку вычистили от станков, смазки, шума и рабочих рук, а потом поселили туда людей, которые производят уже не вещи, а поведение. Раньше в таких корпусах собирали металл. Теперь - человека из кликов, тревог, покупок, переписок и маленьких задержек взгляда.

Кирилл встретил меня сам. Без вчерашней рубашки. Тёмная водолазка, джинсы. Он всё ещё боялся. Страх ощущался почти физически. Но в нём было и другое. Интерес. Жертва, которая остаётся исследователем, - один из самых неприятных типов людей. Такого трудно пожалеть без раздражения.

Он посмотрел за моё плечо, будто всё-таки ожидал увидеть Андрея.

- Одна, - сказала я. - Как просили.

Кирилл провёл меня через офис. Людей было немного. Никто не смотрел на меня дольше обычного. Это радовало. После вчерашнего города любое обычное равнодушие казалось вежливостью высшего порядка. Мы вошли в переговорную. На стене висел большой экран. На стеклянной двери тонкой белой плёнкой было написано «Lisbon». Видимо, здесь считали, что если назвать комнату городом, разговоры в ней станут менее похожи на совещание. Не стали.

Кирилл закрыл дверь.

Он спросил про флешку и напрягся, когда узнал, что я смотрела немного. Всех, как выяснилось, очень волновал этот вопрос. После первого просмотра я изменилась. В прямом смысле.

- С начала, - сказала я.

Он открыл ноутбук. Пальцы у него были спокойными. Слишком спокойными для человека, который вчера стоял у чужой двери со страхом в лице. Хорошие специалисты вообще многое умеют делать спокойными пальцами: подписывать отчёты, запускать модели, открывать файлы, в которых человек перестаёт быть человеком и становится набором параметров.

На экране появилась схема. Сначала я решила, что смотрю на обычный граф связей: точки, линии, группы, цветовые зоны. Потом заметила подписи. Покупки. Отношения. Карьера. Статус. Политика. Тело. Дети. Секс. Страх.

Не человек. Его разобранный двигатель.

Кирилл назвал это моделью мотивации конкретного человека. Точки и линии заполняли экран так плотно, будто у этого человека были серьёзные проблемы. Кирилл сказал, что у всех примерно так. Было унизительно: люди любят думать о себе как о романах, а выглядят, если достаточно отдалить взгляд, как схема метро после аварии.

Сначала компания Кирилла просто прогнозировала действие: что человек купит, куда пойдёт, на что нажмёт, от кого отпишется, когда сменит работу. Потом они поняли, что действие - слишком поздно. Когда человек уже что-то сделал, решение, по сути, мертво. Настоящая власть начинается раньше, там, где причина ещё выглядит случайностью.

Кирилл увеличил участок графа. Человек увидел новый тип ипотечной программы. Ничего не сделал. Прочитал статью. Услышал от знакомого про купленную квартиру. Банк показал рекламу. Жена начала чаще говорить о детях. Аренда подорожала. Тревожность стала выше. На экране линии постепенно сходились в один яркий узел. Через семь месяцев он купил квартиру и был совершенно уверен, что решил сам.

- Мы не создавали решение, - сказал Кирилл. - Мы меняли вероятность того, что одни причины окажутся заметнее других.

- Красивое оправдание.

- Это математика.

- Математика вообще часто используется как красивое оправдание.

Кирилл улыбнулся с усталой узнаваемостью.

- Ты сказала почти то же самое в апреле.

- Я начинаю себе нравиться.

Он переключил экран. В переговорной стало тише, хотя звуков и до этого почти не было. Только слабое жужжание вентиляции, далёкий офисный гул за стеклом и сухой щелчок клавиш под пальцами Кирилла. Появились записи с мужчиной из утреннего файла. Тот самый тип желания: машина, статус, безопасность, возможность не доказывать, что имеешь право на собственное место в мире. Кирилл объяснил: участнику три месяца показывали разный контент - объявления, статьи, рекомендации, видео. Ничего незаконного, ничего грубого, ничего такого, что нельзя было бы назвать обычной средой. В итоге мужчина захотел выбранную системой машину. Не купил, но захотел.

- И это тебя не пугало?

- Сначала радовало.

- Почему?

- Потому что работало.

Честность иногда страшнее оправдания. Оправдание хотя бы пытается выглядеть человеком. Честность хорошего специалиста просто показывает устройство механизма и ждёт, оценишь ли ты качество сборки.

Потом появилась я.

Не из воздуха, конечно. Через одного инвестора. Имя Кирилл назвал ровным голосом. Я знала этого мужчину. Очень хорошо. Три года назад он почти полгода пытался развестись с женой ради меня, хотя я никогда его об этом не просила. Питательный был человек. Удобный. Из тех, кто считает свою готовность разрушить семью доказательством глубины чувства, а не слабости характера.

Майская Анна заметила в нём изменение. Его желания стали пустыми. Это слово. Пустыми. На аудиозаписи мой голос сказал: «Он хочет всё то же самое. Но раньше желание росло из него. Теперь оно как будто приходит уже готовым».