Субъект отсутствует

Кирилл остановил запись.

Внутри стало холоднее. Вот эта нить тянулась от первых клиентов агентства, от Виктора, от директора, от людей, которые хотели всё то же самое, но так, будто внутри них уже не было хозяина желания. Готовое желание. Полуфабрикат личности. Москва всегда любила полуфабрикаты: квартиры с ремонтом от застройщика, отношения с прописанными ролями, мечты под ключ. Теперь, видимо, дошла очередь до внутренней жизни.

Я села.

Эксперименты начались не сразу. Сначала я проверяла людей. Кормилась. Они приводили участников, часть была под воздействием системы, часть нет. Я не знала, кто есть кто. Первые двенадцать человек - почти идеальный результат. Потом точность упала до случайной.

Кирилл показал таблицу. Я ненавидела таблицы, особенно когда они касались меня. В таблице любое чудовище выглядит как аккуратный набор строк, а аккуратность всегда слегка оправдывает насилие. В графе «эффективность» даже кровь высохла бы красиво.

Чем сильнее участник считал желание своим, тем меньше я чувствовала разницу.

- Значит, оно становилось настоящим.

- Вот тут мы и поспорили.

Майская я сказала тогда: если человек действительно хочет, какая разница, откуда это началось? Кирилл ответил, что разница в свободе. Очень благородно для человека, который этим зарабатывал. Я, по его словам, рассмеялась и спросила, может ли он назвать свободным хоть одно собственное желание, если честно проследит его происхождение.

Верилось легко.

Свобода вообще прекрасно выглядит, пока не начинаешь вспоминать родителей, бедность, чужие тела, рекламу, страх одиночества, школьный стыд, первый комплимент, первый отказ, город, в котором ты вырос, и пол, с которым тебя выдали миру. Женщинам столетиями объясняли, чего они «на самом деле» хотят. Замуж. Детей. Молодость. Безопасность. Страсть. Спокойствие. Свободу, но красивую. Независимость, но не пугающую. Теперь машина делала то же самое без священника, мужа, матери, психолога и редактора глянцевого журнала. Просто показывала график.

От этого становилось не менее мерзко. Только аккуратнее.

Потом майская Анна захотела проверить себя. Если воздействие работает через цепочки желания, на мне оно должно было работать иначе. Потому что я не человек. Кирилл произнёс это спокойно, словно речь шла о группе крови. Да, его это смутило. Да, эксперимент всё равно провели. Потому что я предложила доказательство.

- Меня, - сказал он.

В комнате стало тихо.

Вот где жило настоящее отвращение. Не в том, что он согласился. В том, что я предложила. Кирилл был не партнёром, не любовником, не случайной жертвой. Майская я сделала из живого человека измерительный прибор. Использовала его страх, желание, тело и риск смерти как доказательство гипотезы. Учёные хотя бы долго придумывали этические комитеты, чтобы потом обходить их со скучающим лицом. Мне, видимо, хватило собственной уверенности.

Кирилл не стал рассказывать всё подробно. Сказал только, что я показала, что могу сделать с человеком без прикосновения. Потом остановилась. Тогда он был уверен, что сама. Белый шрам у его виска стал заметнее, когда он произнёс «тогда». Рука Кирилла на секунду легла на край стола. Не дрожала. Просто легла. Иногда тело помнит страх гораздо честнее лица.

После этого меня подключили к эксперименту.

Не проводами. Стимулами. Люди, лица, истории, воспоминания, последовательности. Смотрели, меняется ли то, кого я хочу, чего боюсь, к чему тянусь. Я не просто согласилась. Составила половину протокола.

Это было неприятно похоже на меня.

Кирилл открыл другой файл. График. Несколько линий. У обычного человека модель постепенно сходится к устойчивому набору предпочтений. Можно ошибиться в деталях, но со временем система понимает, какие стимулы связаны между собой сильнее других. У меня линии расходились, сходились, снова расходились, создавали новые центры.

Сначала они решили, что ошибка. Потом добавили данные.

Стало хуже.

- Хуже?

Кирилл ткнул пальцем в несколько участков.

- В один и тот же момент система находила несколько несовместимых моделей. Одна версия тебя хотела уйти из эксперимента. Другая - продолжить. Одна боялась меня. Другая хотела меня. Третьей я вообще был безразличен.

- У людей тоже бывают противоречия.

- Конечно. Но у человека противоречия принадлежат одной модели. У тебя модели вели себя так, словно каждая считала остальные внешними.

Тело невольно напряглось.

Слишком легко было бы назвать это раздвоением личности. Слишком бытовое слово, слишком удобная полка. Кирилл даже не дал мне спрятаться туда.

- Раздвоение предполагает две, - сказал он.

Сколько же, хотелось спросить и не хотелось одновременно.

Иногда три. Иногда семь. Один раз система посчитала двадцать одну.

Я засмеялась. Он нет. Смех исчез сам.

Алгоритм мог ошибаться. Конечно, мог. Алгоритмы вообще часто ошибаются с видом людей, которые считают, что если ошибка повторилась миллион раз, она становится закономерностью. Но потом произошло то, чего алгоритм, по словам Кирилла, сделать не мог.

Он вставил мою флешку в ноутбук.

- Последний файл.

- Андрей сказал не смотреть.

- Андрей много чего говорит.

Видео открылось. Та же лаборатория. Я сидела одна перед экраном. Лидия. Или Анна. Или кто-то, кому пока приходилось отдавать моё лицо просто потому, что другого у меня под рукой не было. Из динамика звучал вопрос:

- Чего ты хочешь сейчас?

Экранная женщина молчала.

Вопрос повторили.

- Чтобы вы перестали спрашивать.

- Почему?

- Потому что вопрос неправильный.

Камера поймала, как я поднимаю глаза.

- Ты всё неправильно измеряешь.

За стеклом появился Кирилл.

- Что именно?

- Ты ищешь, чего я хочу.

- Да.

- Сначала найдите ту, которая хочет.

На записи кто-то засмеялся. Экранная я не улыбнулась.

- Я серьёзно.

Кирилл нажал кнопку связи. Он тогда ещё пытался понять, метафора это или нет. Наивный человек. Люди вообще обожают объявлять метафорой всё, что не готовы принять буквально.

Моя экранная версия посмотрела прямо в камеру:

- Если желание меняется, ты считаешь, что изменился объект желания. Если сильно меняется человек, считаешь, что изменилось состояние. А если меняется тот, кто говорит «я»?

После этого картинка дёрнулась. На экране появились технические строки. Система несколько раз перезапустила анализ. Лица моей экранной версии стали меняться. Анна. Лидия. Незнакомая женщина. Снова Анна. Потом ещё одна. Белый свет переговорной вдруг показался слишком похожим на свет той лаборатории в записи. Такой свет придумывают люди, которым нужно видеть всё и не чувствовать ничего.

Кирилл остановил запись.

Дальше, по его словам, я напала на него. Почему - он не знал. Перед этим начала говорить на языках, которых он не знал. Один потом определили как старый французский. Другой не смогли.

- Очень удобно.

- У меня есть запись.

- Потом.

Сейчас важнее было другое. После того как систему остановили, я продолжила меняться. Эксперимент закончился. Распад - нет. Кирилл сначала думал, что они меня сломали. Теперь думал, что сняли крышку.

- С чего?

Он посмотрел на меня.

- С тебя.

Очень неприятная фраза. Так говорят о банке, ящике, гробе или о женщине, которую почему-то решили наконец «раскрыть». Мне захотелось, чтобы он немедленно подобрал другой образ. Но точность, кажется, была именно в этом. Крышка. Давление. То, что слишком долго находилось внутри и теперь получило воздух.

Кирилл спросил: что если старые личности не исчезают?

- Лидия не личность.

- А кто?

- Я. Раньше.

- Почему ты в этом уверена?

- Потому что помню.

Он даже не стал напоминать, насколько можно доверять моей памяти. Хватило взгляда.

Я встала.

- Осторожнее.

Он тоже поднялся. Страх вернулся, но не отступил. И это злило почти сильнее, чем если бы он был трусом.

- Ты говоришь «я» так, будто слово решает проблему.

- Для большинства людей решает.

- Большинство людей живёт меньше ста лет и не меняет форму вместе с именем.

Представь, сказал он, что Лидия не стала Анной. Представь, что Анна просто стала сильнее Лидии. Я назвала это бессмыслицей. Лидии больше нет. Где доказательство? Обычный вопрос, но рот не нашёл ответа. Человеческий закон решил бы проблему за секунду: одно тело, один субъект, одна подпись, одна налоговая ответственность. Метафизика оказалась хуже российского документооборота: формально всё числится за тобой, но никто не может объяснить, кто именно подписал старые бумаги.

Кирилл говорил уже осторожнее. Я меняла имена, лица, привычки, языки, эпохи. Каждая новая версия считала себя продолжением предыдущей, потому что получала её воспоминания. А если это не продолжение? Если это наследование?

Слово зависло между нами.

Наследование. Не жизнь, а передача имущества. Не «я стала другой», а «другая получила доступ к архиву, телу, голоду и нескольким привычкам». В России с наследством вообще всё понятно: живой ещё не остыл, а будущее уже спорит, кому достанется квартира, долги и неприятные семейные тайны. Может быть, мои версии делали то же самое. Только делили не недвижимость. Делили право называться мной.

- Ты сейчас пытаешься убедить меня, что я убиваю себя каждые несколько десятилетий?

- Нет. Я говорю, что мы не знаем, что происходит.

- А твоя система знает?

- Нет. Она просто впервые показала, что вопрос существует.

Я подошла к окну. Внизу люди шли вдоль набережной. Каждый выглядел удивительно законченным. Наверное, потому что я не знала ничего о том, сколько разных людей помещается внутри каждого.

- Почему я попросила Андрея всё забыть?

Кирилл долго молчал.

После третьего дня я стала опасной. Не для других. Для себя.

Он достал ещё один файл. Не видео. Аудио.

- Я не хотел это показывать.

- Сегодня у всех такая привычка.

- Ты записала сама.

Он нажал воспроизведение.

Мой голос. Тихий. Уставший.

«Если это снова будет Анна, не верь ей».

Внутри всё остановилось.

Запись продолжилась. Шорох. Дыхание. Потом тот же голос:

«Она будет думать, что первая. Они всегда так думают».

Я стояла у окна и чувствовала, как офис вокруг становится слишком чётким. Стекло. Серый пол. Экран. Кирилл за столом. Светлая линия на его виске. Мир любезно сохранял резкость, пока моё представление о себе теряло края.

«Если она спросит, сколько было до неё, не отвечай. Это заставит её искать».

Кирилл выключил.

- Дальше.

- Не надо.

- Дальше.

Он посмотрел на меня и включил снова.

«Главное - не позволяй ей найти самое первое имя».

Пауза.

Потом почти шёпотом:

«Потому что его нет».

Запись закончилась.

Я стояла у окна. Город продолжал работать. Машины ехали. Люди хотели. Кирилл что-то говорил, но звук не сразу дошёл до смысла. У меня вдруг появилось очень ясное воспоминание. Ночь. Свеча. Чьи-то руки. Меня называют Агатой. За ним сразу другое: улица в Париже, другое имя, мокрая мостовая. Потом комната, которой я никогда раньше не помнила. Мужчина спрашивает, как меня зовут.

Я отвечаю.

Но имени не слышу.

Воспоминания пошли одно за другим. Не как память. Как толпа, которой открыли дверь.

Я схватилась за подоконник.

- Анна?

Кирилл приблизился.

Ошибка.

Его страх вспыхнул. Я почувствовала его вкус. Голод проснулся мгновенно. Но вместе с ним проснулось что-то ещё, и не одно. Внутри меня что-то захотело Кирилла. Другое - убить. Третье - убежать. Четвёртое почему-то знало запах его кожи. Не из видео. Не из слов. Знало так уверенно, будто когда-то уже стояло к нему слишком близко.

Я резко отступила.

- Не подходите.

Кирилл замер.

- Ты меня узнаёшь?

- Нет.

Это была правда. И одновременно неправда. Где-то внутри меня кто-то узнал его слишком хорошо.

Телефон завибрировал.

Сообщение от Андрея. Всего три слова:

«Не ищите первую».

Я посмотрела на экран. Потом на Кирилла.

- Ты ему сказал?

- Нет.

- Тогда откуда он знает?

Кирилл побледнел. И в этот момент стало ясно: впервые с начала разговора он испугался не меня.

- Анна, - сказал он. - Уходи отсюда.

Он смотрел куда-то за моё плечо.

Я обернулась.

На большом экране, который мы выключили несколько минут назад, сама собой появилась строка.

ПРОФИЛЬ ВОССТАНОВЛЕН

Ниже:

СУБЪЕКТ: АГАТА

Я не успела ничего сказать. Строка исчезла. Появилась другая.

НЕВЕРНО

Потом ещё одна.

ПОПЫТКА 2

Кирилл бросился к компьютеру. Экран погас. Через секунду включился снова.

СУБЪЕКТ: АННА

НЕВЕРНО

Холод прошёл по телу так ровно, будто кто-то провёл пальцем по внутренней стороне кожи.

- Кирилл.

Он не отвечал. На экране появилась третья строка. На этот раз без имени.

СУБЪЕКТ ОТСУТСТВУЕТ

А ниже, через несколько секунд:

ЖЕЛАНИЕ ОБНАРУЖЕНО

Я смотрела на эти слова и впервые в жизни не понимала, кто именно внутри меня испугался.

Глава шестая

Экран погас раньше, чем Кирилл успел дотронуться до клавиатуры.

Одновременно погас свет. Не только в переговорной. За стеклянной стеной исчезли мониторы, лампы, зелёные индикаторы на потолке, белая офисная уверенность в том, что всё важное обязательно подключено к резервному питанию. Помещение провалилось в серую утреннюю полутьму. У таких офисов странные отношения с реальностью: пока горит свет, кажется, что человек победил хаос с помощью стекла, бетона, пропусков и календаря встреч. Стоит электричеству моргнуть - и сразу видно, насколько всё это держалось на тонкой проводке.

Кирилл замер. Его страх вспыхнул быстро, свежо, почти болезненно. Голод сразу потянулся к нему. Не как мысль. Как мышца. Я отступила к окну раньше, чем успела придумать для этого достойную причину.

Теперь это требовало сознательного усилия. Раньше приходилось решать, брать или не брать. Сейчас решение состояло в том, чтобы не позволить чему-то внутри меня принять решение вместо меня. Большой прогресс: существо в возрасте нескольких столетий наконец научилось не есть испуганного мужчину в переговорной. Можно было бы выдать сертификат зрелости, если бы руки не стали такими холодными.

В коридоре открылась дверь. Кто-то выругался. Послышались шаги, голоса, щелчки выключателей. Через несколько секунд включилось аварийное освещение. Большой экран тоже ожил. На нём больше не было надписей. Только чёрный фон, как аккуратно закрытый рот.

Кирилл быстро захлопнул ноутбук.

- Уходим.

Я не стала спорить. Это понравилось ему ещё меньше. Люди вообще начинают нервничать, когда опасный собеседник внезапно оказывается разумным. Он первым вышел из переговорной. Я пошла следом.

Офис уже приходил в движение. Сотрудники выглядывали из кабинетов, кто-то фотографировал погасшие панели, кто-то звонил технической службе. Аномалия, произошедшая между девятью и шестью, сначала становится рабочей задачей. Конец света в офисе оформляют через заявку, потом назначают ответственного, потом спрашивают, почему не был соблюдён регламент. Даже ад выглядит менее страшно, если к нему прикрепить номер обращения.

Мы прошли метров двадцать, когда появился первый неправильный взгляд.

Девушка возле принтера смотрела на меня слишком долго. Не с интересом. Не с желанием. С узнаванием. Я не знала её. Она знала меня. Это оказалось гораздо неприятнее мужского влечения. Желание оставляет между людьми расстояние: один хочет, другая может взять, отказаться, использовать, презреть. Узнавание расстояние убирает. Оно лезет ближе, чем прикосновение, потому что сразу ведёт себя так, будто уже имеет право.

Девушка открыла рот.

- Агата?

Я остановилась. Кирилл схватил меня за локоть. Рука дёрнулась сама.

- Не трогай.

Девушка уже выглядела растерянной. Её уверенность распалась на лице, как плохой грим под дождём.

- Простите. Я вас с кем-то перепутала.

Мы пошли дальше. До лифта оставалось несколько шагов. Мужчина с чашкой кофе повернулся в мою сторону. На секунду его лицо стало лицом человека, который встретил знакомую в неожиданном месте.

- Лида?

Кирилл нажал кнопку вызова. Лифт молчал. За спиной кто-то произнёс ещё одно имя. Женское. Потом мужское. Некоторые я помнила. Большинство нет. На несколько секунд офис наполнился моим прошлым, но не как архив. Как толпа людей, которым кто-то раздал неправильные фотографии и сказал: ищите.

Лифт не приехал. Кирилл потащил меня к лестнице. На этот раз я позволила. Мы начали спускаться. На пролёте между этажами он достал телефон. Связи не было. На площадке стояла женщина лет пятидесяти в строгом костюме. Увидев меня, она прижала ладонь к груди.

- Мария?

Я прошла мимо. На первом этаже стало хуже. Охранник поднялся из-за стойки и назвал меня именем, которого я никогда раньше не слышала. Во всяком случае, мне так казалось. После последних суток фраза «никогда раньше» перестала быть фактом и стала просьбой к памяти вести себя прилично.

Кирилл открыл служебную дверь. Мы вышли во двор. Холодный воздух ударил в лицо. Я вдохнула. Город был тем же. Машины. Люди. Светофоры. Река за домами. Но ощущение нормальности уже исчезло. Офис позади нас светился серым аварийным светом, и в его окнах стояли люди. Несколько человек смотрели прямо на меня.

- Почему они меня узнавали?

- Не тебя.

- Очень утешительно.

Кирилл быстро пошёл к стоянке. Машина пикнула, открываясь. Он распахнул заднюю дверь, но я не села.

- Сейчас не время, - сказал он.

- Именно сейчас время.

Злость вытеснила страх, и это было полезно. Собственная злость по-прежнему ощущалась чище чужого желания. Я показала на здание:

- Ты только что показал мне систему, которая утверждает, что субъекта нет. Потом половина офиса начинает звать меня чужими именами. Я никуда не сяду, пока не услышу, что ты сделал.

Кирилл посмотрел на окна. Один из сотрудников всё ещё стоял за стеклом и не отводил взгляда.

- Я ничего не включал.

Он сказал это слишком быстро для лжи и слишком страшно для правды.

Система, по его словам, была отключена с мая. Доступ имели очень немногие. Пятеро. Имена - потом. Вот это «потом» стало любимым словом мужчин в моей жизни. Не время, а иерархия. Я знаю, ты пока нет. Я решаю, когда тебе можно. Цивилизация научилась пересаживать сердца, запускать спутники и учить холодильник заказывать молоко, но так и не смогла отказаться от древнего мужского жеста: придержать правду, чтобы женщина не поранилась о собственную жизнь.

Я не сказала этого вслух. Просто села в машину.

Кирилл тронулся слишком резко. На перекрёстке включил радио. Ничего необычного. Новости, пробки, реклама ипотеки. Обычный мир продолжал работать. Это раздражало почти физически. После настоящего страха хочется, чтобы реальность хотя бы немного уважала произошедшее: небо потемнело, люди замолчали, музыка оборвалась. Но миру всё равно. Ты можешь узнать, что не существуешь, а светофор всё равно будет красным.

Связь на телефоне вернулась. Три пропущенных от Андрея. Я не перезвонила. Кирилл заметил, но ничего не сказал.

Мы ехали вдоль реки. Люди на тротуаре двигались по своим коротким траекториям. Я впервые пыталась не чувствовать их желания, а смотреть, как быстро они становятся кем-то под чужим взглядом. Молодая женщина поправила волосы, увидев своё отражение в витрине. Мужчина возле дорогой машины выпрямился, когда мимо прошли двое других. Девушка в спортивной форме остановилась перед камерой телефона и втянула живот. Всё это было так обычно, что почти никто не назвал бы это превращением.

Человеческое «я» производилось непрерывно. На улице, в лифте, в зеркале, в переписке, в очереди за кофе, перед начальником, перед человеком, который может захотеть или отвернуться. Я всегда считала себя существом, которое этим пользуется. Теперь появилась неприятная мысль: может быть, я отличалась от людей только масштабом. Женщина меняет голос рядом с мужчиной, которого хочет. Мужчина меняет походку рядом с тем, кого боится. Ребёнок становится умным рядом с родителями, которые ждут от него ума. Работник становится уверенным перед начальником. Все носят десятки лиц. Просто большинство умирает раньше, чем эти лица успевают потребовать отдельные паспорта.

Я прожила достаточно долго, чтобы мои лица начали спорить за право называться мной.

Кирилл свернул с набережной.

- Куда мы едем?

- В место без сети.

Конечно. У каждого приличного человека, занимающегося управлением чужими решениями, должен быть подвал без сети. Иначе где хранить совесть.

Страх в Кирилле постепенно сменялся сосредоточенностью. Голод реагировал слабее. Это было хорошо. Я смотрела на его руки на руле. Пальцы держали кожу слишком крепко.

- Они знали мои имена.

- Похоже.

- Откуда?

Если система подняла старые массивы, сказал он, там могли быть некоторые имена. Некоторые. Во время эксперимента я сама давала их после стимулов: фотографии городов, тексты, музыка, запахи, человеческие лица. Сколько? Он не хотел отвечать. Потом всё-таки сказал.

- Сорок три.

Я рассмеялась. Не потому, что было смешно.

Сорок три. Это было уже не прошлое. Это было население.

- Я не помню сорок три имени.

- Ты тогда тоже не все помнила.

Прекрасно. Даже мои забытые версии забывали другие версии. Внутри меня, кажется, давно работало ведомство, где каждый отдел терял документы предыдущего, но продолжал требовать полномочий.

Кирилл сказал, что не говорил раньше, потому что это не доказательство. Всё, что касалось меня, почему-то требовало особенно строгих доказательств. Он ответил, что я очень быстро превращаю предположение в воспоминание.

Это уже происходило. На второй день эксперимента мне показали фотографию старого дома в Праге. Я сказала, что жила там в семнадцатом веке. Дом построили в девятнадцатом.

Сначала пришла злость. Потом пустое, неприятное место под рёбрами. Память соврала. Или фотография зацепила другое воспоминание, а я сама пришила его к дому, как поддельную подкладку к старому пальто. Кирилл говорил, что разница огромная. Возможно. Для человека с нормальной жизнью разница между ошибкой памяти и ошибкой интерпретации действительно важна. Когда за спиной несколько веков, оба варианта выглядят как дурно оформленное алиби.

Я подумала о собственной жизни. Сотни лет. Десятки городов. Мужчины, которых я якобы любила. Мужчины, которых точно использовала. Женщины, с которыми дружила. Войны. Переезды. Пожары. Лица. Сколько из этого случилось? И сколько я просто слишком много раз рассказывала себе? Память не хранит прошлое. Она каждый раз заново пишет его человеку, который существует сейчас. Может быть, поэтому людям так трудно прощать: им кажется, что они защищают событие, хотя на самом деле защищают текущую редакцию себя.

Машина остановилась возле старого административного здания. Никаких вывесок. Боковая дверь. Лестница вниз. Подвал пах пылью, холодным бетоном и тем особенным электрическим запахом старой техники, который всегда напоминает, что железо стареет честнее людей. На столе стоял компьютер без подключения к сети. Толстый корпус, старый монитор, клавиатура с вытертыми буквами. После стеклянного офиса Кирилла это выглядело почти неприлично материальным.

- Очень уютно.

- Резервное помещение.

- Для конца света?

- Для ситуаций, когда нельзя доверять сети.

- Например, когда сеть узнаёт бессмертную женщину под сорока тремя именами?

Он не ответил. Компьютер включился с низким гулом. Кирилл вставил другой накопитель. На экране появились папки. Здесь была копия эксперимента. Не полная. Полную копию после мая приказала уничтожить я. Кирилл послушался частично. Очень профессионально. Он сказал, что не доверял мне. Наконец что-то разумное.

Перед нами открылась таблица имён. Анна. Лидия. Агата. Елизавета. Потом незнакомые. Некоторые на русском. Некоторые на французском, немецком, ещё языки, которые я не сразу определила. Рядом стояли не годы жизни, не места, не человеческие даты рождения и смерти. Временные отметки эксперимента. Система не уважала биографию. Она уважала лог.

Кирилл назвал это моментами появления идентичностей.

- Не называйте их так.

- Как?

- Именами.

Он принял поправку слишком быстро. Так обычно соглашаются люди, для которых слово не меняет сути таблицы. Для него это были метки. Для меня - могилы без тел или тела без могил, тут ещё предстояло разобраться.

Кирилл открыл график. Сначала линии ничего не говорили. Потом закономерность проявилась: чем сильнее менялся набор стимулов, тем чаще менялись имена. Но некоторые возвращались. Анна. Лидия. Агата. Ещё одно. Мара.