- -
- 100%
- +
Глава 1
В тот день Вельбург пах яблоками и дождём.
Я бежала по набережной Вельвы, и осень бежала вместе со мной. Она была ещё не окончательной, не обречённой: трава под липами оставалась упрямо зелёной, на клумбах догорали последние астры и бархатцы, а между ними уже лежали первые жёлтые листья, мокрые и блестящие, будто кто-то рассыпал по мостовой золотые монеты. Над каналами висел тонкий туман. Мосты, как всегда, казались нарисованными тушью на серой бумаге неба.
Я не просто шла. Я летела.
Кремовый вязаный свитер с крупной косой, которую я так любила, ловил ветер. Клетчатая юбка выше колена хлопала по ногам. Волосы, мои длинные, непослушные волны почти до самой поясницы, выбились из-под заколки и лезли в лицо, цеплялись за ресницы, но мне было всё равно. В сумке, прижатой к боку, лежал бумажный пакет, и я прижимала его так бережно, словно там билась живая птица.
Салфетки.
Смешно, правда? Взрослая девушка, двадцать три года, последний курс Академии художеств, а счастлива из-за салфеток. Но я искала их два месяца. Два месяца! Я обошла все бумажные лавки, перерыла каталоги, заказывала образцы, получала не то. Одни оказывались холодно-белыми, как больничная простыня. Другие были такого жёлтого цвета, что напоминали скорее старую газету. Третьи прекрасно выглядели, но стоили так, что у меня темнело в глазах.
А эти… Эти были цвета сливок, тёплые, чуть шероховатые на ощупь, с тиснёным узором в виде тонких веточек по краю. Они ложились точно в нашу палитру: кремовый, золотой, глубокий бордо. И цена, о, эта цена! Я пересчитала три раза, потом ещё раз на салфетке же, чтобы убедиться, что не ошиблась ни на копейку.
«Сергей будет доволен», — думала я, перепрыгивая через лужу.
Я думала так каждый раз. Каждый раз, когда находила что-то для нашей свадьбы, мне казалось: вот оно, наконец-то он скажет «молодец» и улыбнётся так, как улыбался раньше, в самом начале. Только улыбался он всё реже. Он вообще всё реже со мной соглашался.
Ресторан он выбрал сам. Вернее, не выбрал, а настоял, чтобы праздновать мы будем именно у него, в его собственном заведении «Орловъ», с этим тяжёлым тёмным деревом, чугунными люстрами и стенами цвета запёкшейся крови. Дизайн там был сложный, давящий, как музей, в котором страшно громко дышать. Я представляла нашу свадьбу совсем иначе: светлый зал с большими окнами, живые ветки в вазах, много воздуха. Я даже нарисовала эскиз. Сергей посмотрел на него две секунды и сказал:
— Милая, это детский сад. Люди придут в серьёзное место, а не на утренник.
Я убрала эскиз в папку и больше его не доставала.
Потом он отказался оплачивать дизайнера и организатора свадеб. «Ты же у меня художница, — сказал он, целуя меня в висок. — Вот и займись, раз такое образование». Всё легло на мои плечи: рассадка, цветы, скатерти, программа вечера. Я не жаловалась. Я правда не жаловалась. Я думала, что так выглядит любовь: ты просто делаешь, делаешь, делаешь, и однажды всё сложится.
Поэтому сегодня я решила не звонить. Просто прийти и положить пакет ему на стол. Увидеть, как он удивится.
До «Орловъ» оставался последний поворот, и я свернула за угол, не глядя.
Удар был настолько неожиданным, что я не сразу поняла, что произошло. Что-то твёрдое и тёплое выросло передо мной, моя сумка вылетела из рук, а пакет с салфетками шлёпнулся прямо в лужу.
— Осторожнее! — услышала я над головой.
— Это вы осторожнее! — выпалила я, вскинув глаза.
Передо мной стоял мужчина. Высокий, мне пришлось запрокинуть голову, примерно на полголовы выше меня. Кремовый плащ, расстёгнутый на груди, светлая рубашка, джинсы и коричневый кожаный ремень. Светлые волнистые волосы, чуть длиннее, чем принято у мужчин, падали ему на воротник. На щеках лежала лёгкая небритость, а глаза… Серые, как вельвский туман, и очень внимательные. Слишком внимательные для случайного прохожего.
Он наклонился и ловко выудил из лужи мой пакет, оглядел его, поморщился.
— Кажется, это было что-то важное.
— Это были салфетки, — сказала я сквозь зубы, выхватывая пакет. Бумага размокла, веточки по краям поплыли. — Они были идеальные.
— Простите, — сказал он, и в уголке его губ мелькнуло нечто похожее на усмешку. — Но, если вдуматься, вы сами в меня врезались.
— Я спешила!
— Заметно. Вы мчались, как будто за вами гнались.
— А вы стояли посреди тротуара, как фонарный столб!
Он приподнял бровь. Я вдруг заметила, что мы стоим слишком близко, что от его плаща пахнет кофе и чем-то тёплым, древесным, и что у меня горят щёки, совсем некстати.
— Фонарный столб, — повторил он серьёзно. — Меня ещё никогда так не называли.
Я хотела ответить что-нибудь колкое, но в голову не пришло ни слова. Вместо этого я буркнула: «Извините, мне пора», — и обошла его, почти задев плечом. Спиной я чувствовала его взгляд, пока не дошла до тяжёлых дверей «Орловъ» и не толкнула их ладонью.
Внутри было тепло, пахло жареным мясом, розмарином и дорогим деревом. Время до вечерней смены ещё не пришло, зал стоял полупустой: официанты расставляли приборы, бармен протирал бокалы. И все они, как по команде, подняли головы и застыли.
Я привыкла, что мне улыбаются. Меня здесь знали, я приходила не раз. Но сегодня на лицах была не улыбка. Метрдотель, Павел, всегда невозмутимый, вдруг побледнел, и его рука с планшетом дёрнулась.
— Анастасия Александровна? — сказал он каким-то чужим голосом. — А мы… мы вас не ждали.
— Я сюрпризом! — я улыбнулась, поднимая мокрый пакет, как трофей.
Одна из девушек-официанток уронила ложку. Звон разнёсся по залу, как выстрел.
— Может, кофе? — торопливо проговорил Павел, делая шаг мне наперерез. — Или перекусить? У нас сегодня чудесный тыквенный суп, Анастасия Александровна, давайте я посажу вас у окна…
— Спасибо, не сейчас, — отмахнулась я. — Сергей Николаевич у себя?
Они переглянулись. Это длилось одно мгновение, но я заметила, и что-то холодное шевельнулось у меня под рёбрами. Однако радость ещё несла меня вперёд, как волна, и я не стала слушать внутренний голос. Я прошла мимо Павла, мимо барной стойки, по длинному коридору с тёмными панелями, увешанными картинами в тяжёлых рамах. Каблуки глухо стучали по паркету.
Дверь кабинета была приоткрыта. Из щели лился тёплый свет, и я услышала приглушённый смех. Женский.
Я подумала: наверное, бухгалтер. Или кто-то из поставщиков.
Я распахнула дверь, широко, без стука, с готовой улыбкой на губах, и слова «Смотри, что я нашла!» уже сложились у меня на языке.
И замерла.
Время словно вынули из мира, как вынимают нитку из ткани. Я увидела всё сразу и ничего целиком: тёмный кожаный диван у стены, сбитые подушки, чью-то туфлю, лежащую на ковре. Сергея, моего Сергея, с растрёпанными волосами, в расстёгнутой рубашке, которую он поспешно, судорожно запахивал в брюки. И девушку. Рыжие волосы рассыпались по её плечам, платье сползло на сторону, а она, пунцовая, вскочила и прижала к груди смятую ткань, отворачиваясь к окну.
Никто не произнёс ни слова. Было слышно только, как за стеной звякнула посуда и как стучит моё сердце, громко, оглушительно, прямо в ушах.
Мне нужно было что-то понять. Я изо всех сил искала объяснение: может, ей стало плохо? Может, это его двоюродная сестра? Может, они репетируют какую-то сценку для праздника? Мысли метались, как испуганные птицы в комнате, бились о стёкла и не находили выхода. А тело уже знало. Тело, как всегда, знало раньше головы: ноги стали ватными, ладони ледяными, а в горле встал твёрдый ком, как будто я проглотила камень.
— Я… — выдавила я. Голос прозвучал тонко и жалко. — Простите. Я… я не знала. Простите, пожалуйста.
Это было самое ужасное: я извинялась. Стояла посреди кабинета своего жениха, видя то, что видела, и просила прощения, как провинившаяся школьница.
Сергей поднял голову. Я ждала, что он скажет что-нибудь, что угодно: «Настя, это не то, что ты думаешь», «Дай мне объяснить». Любую глупую, избитую фразу, за которую я смогла бы ухватиться.
Но его лицо, его красивое, спокойное лицо, которое я целовала столько раз, исказилось от злости.
— Ты что здесь делаешь?! — рявкнул он так, что я вздрогнула. — Тебя кто звал? Тебя вообще кто просил приходить?
— Я хотела… салфетки… — пролепетала я и, как дурочка, протянула ему мокрый пакет.
— Какие, к чёрту, салфетки?! — Он шагнул ко мне, и я невольно отступила. — Тебя не учили стучать? Ты в приличном месте или на базаре?! Это мой кабинет! Мой! Вон отсюда, слышишь? Вон! И чтобы я тебя здесь больше не видел, пока я сам не позову!
Каждое слово ударяло, как пощёчина. Я хотела сказать что-то, хоть что-нибудь, но губы не слушались. Пакет выскользнул из пальцев и упал на пол, и размокшие салфетки рассыпались у моих ног, сливочные, нежные, ненужные.
Я развернулась и побежала.
Коридор с тёмными картинами смазался, превратился в тёмную реку. Я пронеслась мимо Павла, который что-то говорил мне вслед, мимо бледных лиц официантов, и тяжёлая дверь «Орловъ» впустила меня в сырой, холодный воздух. Я врезалась плечом в массивную створку, потом ещё раз, в чей-то зонт, и кто-то охнул мне вслед, но я не обернулась.
Слёзы пришли не сразу. Сначала было странное, звенящее ничего. А потом они хлынули, горячие, неудержимые, и мир расплылся: жёлтые листья стали золотыми пятнами, фонари обернулись размытыми звёздами, а мосты поплыли, как отражения в воде.
Я бежала по набережной, по той самой, по которой ещё полчаса назад летела навстречу своему счастью. Теперь осень была другой. Она уже не казалась мне тёплой и золотой, она пахла сыростью и концом. Ветер рвал волосы, швырял их мне в мокрое лицо, а я всё бежала и бежала, не разбирая дороги, не зная куда, лишь бы подальше, лишь бы туда, где нет ни этих стен цвета запёкшейся крови, ни этого смеха за приоткрытой дверью, ни его голоса.
Я бежала, и в груди у меня что-то ломалось тихо и окончательно, как хрупкая ветка под ногой.
И не было на всём свете ни одной улицы, которая вела бы домой.
Глава 2
Не помню, сколько я шла.
Река вела меня, как поводырь ведёт слепого. Я просто шла вдоль неё, мимо чугунных оград, мимо скамеек, на которых сидели какие-то люди, мимо мостов, один, другой, третий. Слёзы то подступали, то отпускали, и тогда лицо стягивало солью, как после моря. Внутри было пусто. Не больно, а именно пусто, как в доме после переезда, когда вынесли всю мебель и по комнатам гуляет эхо. Что-то во мне разбилось там, в кабинете, и теперь осколки перекатывались внутри и тихо звенели при каждом шаге.
Я не понимала, что происходит вокруг. Видела людей, но не видела лиц. Слышала трамваи, но не понимала, откуда они. Мир шёл мимо меня, а я шла мимо мира.
А в голове, как на заевшей плёнке, снова и снова вставала одна и та же картинка: диван, смятые подушки, расстёгнутая рубашка, рыжие волосы. И вдруг, на очередном мосту, посреди белого шума, картинка дрогнула и приобрела имя.
Я узнала её.
Карина. Её звали Карина, и она возила кофейные зёрна в «Орловъ». У неё была маленькая обжарочная мастерская на окраине, и раз в неделю она приезжала с мешками, в джинсах и мужской рубашке, с этими рыжими волосами, собранными в небрежный пучок. Сегодня волосы были распущены, и я не сразу сообразила. Я видела её раньше, не раз. Даже здоровалась. Однажды она вежливо похвалила мой рисунок, который я оставила на столике в баре. А Сергей между делом, как о чём-то совсем незначительном, говорил: «Наш лучший поставщик, с ней проще, чем с другими. Умная баба».
Умная баба.
Я остановилась, вцепившись в холодный парапет, и меня замутило.
Давно ли? Эта мысль ударила следом. Сколько раз она приезжала по средам, и Сергей «задерживался на закупках»? Сколько раз он возвращался поздно, и от него пахло не коньяком, а чем-то горьким и жареным, и я думала: наверное, пробовали новый сорт? Я вспоминала и вспоминала, а воспоминания, как карточки, перетасовывались, и каждая вдруг ложилась другой стороной.
А потом пришло то, чего я боялась больше всего: а вдруг я сама виновата?
Вдруг я была слишком занята своими эскизами, этой свадьбой, выпускной работой? Вдруг я мало внимания ему уделяла, редко готовила, плохо слушала? Вдруг, если бы я была другой, более яркой, более уверенной, более женственной, этого бы не случилось? Я прокручивала эти «вдруг», как чётки, и мне было стыдно за себя, будто это меня застали, а не его.
И всё же внутри, под всеми этими «вдруг», лежало твёрдое, холодное знание, и оно не оставляло места для оправданий. Я прекрасно понимала, что это было. Это была измена. Никакая не сценка, никакая не двоюродная сестра. Измена, простая и некрасивая, как и все они.
Когда небо потемнело, я заметила, что вокруг зажглись фонари.
Я остановилась и огляделась, и поняла, что понятия не имею, где нахожусь. Вельбург, мой Вельбург, в который я приехала несколько лет назад из маленького городка с одним светофором, всё ещё оставался для меня огромным и чужим. Я знала Академию, знала дорогу до «Орловъ», знала дом Сергея. Остальное было белыми пятнами на карте. А тут какие-то набережные с незнакомыми названиями, дома из тёмного кирпича, булыжная мостовая.
Дом Сергея.
Мысль про дом легла на меня тяжестью. Я ведь жила у него. Раньше снимала комнату на окраине и подрабатывала, где получалось: то в кафе, то у художников, то на подготовке выставок. Потом, на последнем курсе, Сергей сказал: «Зачем тебе тратить деньги на аренду? Переезжай ко мне, готовься к диплому». Я бросила подработки, осталась на одной стипендии, да и та была последней. Она кончалась в декабре. Я свела свою жизнь к его квартире, как сворачивают рисунок в трубочку, чтобы он влез в тубус.
И кредит.
Я вспомнила и про него, нехотя, как вспоминают про занозу. Кредит на нашу свадьбу. Ещё тогда, когда у меня была работа, Сергей настоял, чтобы оформила его именно я. «У меня сейчас вложения в ресторан, налоговая нагрузка, тебе проще, милая, на тебя дадут лучше». Тогда это звучало разумно. А сейчас, на холодной набережной, это прозвучало совсем иначе. Я оттолкнула эту мысль, как делала все последние недели: потом, потом разберусь, сейчас не до этого.
Мне нужно домой, решила я. Домой, поговорить. Объясниться. Узнать, что теперь будет. Ведь я его любила. Господи, как я его любила, или мне так казалось. Свадьбы не будет, это ясно, но что тогда? Вопросов в голове было слишком много, они вставали друг на друга, как кубики, и грозили обрушиться.
Я сунула руку в карман за телефоном, чтобы вызвать такси и посмотреть, где я. Карман на сумке, где он обычно лежал, оказался пустой.
Телефон я потеряла. Наверное, выпал, когда я врезалась плечом в дверь «Орловъ» или в чей-то зонт. Я нащупала на дне сумки кошелёк. Хоть он остался. Значит, деньги на такси есть. Только вот позвонить не с чего.
И тут я передумала. Нет. Не домой. Не туда, где на вешалке висит его пальто, где подушки пахнут его одеколоном. К Маше. Моей Маше, единственной настоящей подруге, которая знала меня ещё со студенческих времён первого курса. Сначала к Маше, а потом уже всё остальное.
Я огляделась в поисках таблички и посмотрела на название ближайшей улицы. Улица называлась Старолитейной. Я не знала такой.
Но тут, сквозь усталость, сквозь эту звенящую пустоту, до меня наконец дошло, где я стою.
Это место было невероятно красиво.
Набережная здесь изгибалась широкой дугой, и вдоль неё росли старые клёны и каштаны, которые ещё не сбросили листву, но уже вспыхнули всеми красками, какие только бывают у осени. Багряные, оранжевые, медные, лимонно-жёлтые, а среди них ещё зелёные, упрямые, не сдавшиеся. В свете фонарей они казались не настоящими, а написанными, мазками густого масла. Под деревьями ковром лежали опавшие листья, и ветер перекатывал их по мостовой с тихим шорохом. На клумбах у воды ещё доцветали поздние хризантемы и георгины, белые, винные, золотые. А река, тёмная и спокойная, принимала в себя огни, и вся набережная отражалась в ней вторым перевёрнутым городом, мерцающим и дрожащим.
Я стояла и смотрела. Я художница, и даже сейчас, со слезами на щеках, с разбитым сердцем, я не могла не заметить, как это красиво. Я чуть наклонила голову, прищурилась, как делаю всегда, примеряя композицию, отошла на пару шагов, потом присела, чтобы посмотреть снизу, через гроздья рябины. Под любым углом картина была совершенна. И я вдруг поймала себя на том, что улыбаюсь. Слабо, криво, но улыбаюсь. Мир не рухнул. Он по-прежнему был красив, и в этом было что-то утешительное и жестокое одновременно.
И тогда я увидела здание.
Оно стояло чуть в стороне, в глубине набережной. Старый кирпичный корпус, судя по арочным окнам, бывший склад или фабрика, а в него, словно вросла в камень, была встроена современная стеклянная пристройка, тёплая, светящаяся изнутри янтарным светом. Старое и новое не спорили, а обнимались. Над входом тянулась тонкая латунная надпись: «Янтарный час. Галерея».
Галерея. Там обязательно будет телефон. Люди, которые держат галереи, не могут не иметь телефона.
Я толкнула стеклянную дверь, и колокольчик над ней тихо звякнул.
Внутри пахло деревом, свежей краской и чем-то неуловимо тёплым, как в мастерской. Высокие стены, мягкие точечные светильники, на стенах большие полотна. Я прошла несколько шагов и остановилась, забыв, зачем пришла: это были удивительные работы. Осенние пейзажи, портреты, смелые, живые, где свет будто лежал на холсте пятнами тёплого мёда. Одно полотно, огромное, изображало женщину у окна, и в её плечах было столько тоски и столько нежности, что у меня перехватило дыхание.
— Эй, — тихо позвала я. — Здесь кто-нибудь есть?
Тишина. Только где-то глухо тикали часы.
У входа стояла стойка ресепшена, тёмная, лаковая, а на ней, о счастье, старый дисковый телефон цвета слоновой кости. Никого за стойкой не было. Я помедлила, прислушалась. Потом осторожно перегнулась через край, дотянулась до трубки и начала набирать номер Маши, цифра за цифрой, крутя тугой диск. К счастью, номер я помнила.
— Что вы делаете?
Голос раздался совсем рядом, низкий, спокойный, и я так вздрогнула, что едва не выронила трубку. Обернулась.
У арки, ведущей в соседний зал, стоял мужчина. Кремовый плащ был снят и перекинут через руку, рукава светлой рубашки закатаны до локтей, на предплечье виднелось пятнышко краски. Светлые волосы, лёгкая небритость. И серые глаза, которые я уже видела сегодня.
Фонарный столб.
— Вы?! — вырвалось у меня.
— Вы?! — повторил он с таким же изумлением, и брови его поползли вверх.
Мы смотрели друг на друга несколько секунд. Потом уголок его рта дрогнул.
— Простите, я, кажется, опять не там и не вовремя. Вы нашли способ ворваться в мою галерею так же стремительно, как врезались в меня на улице. — Он медленно оглядел меня с головы до ног: растрёпанные волосы, размазанная тушь, помятый свитер, мокрые от слёз ресницы. — Что с вами случилось? Выглядите так, будто побывали на поле боя. На побоище, я бы сказал.
Я хотела обидеться. Хотела ответить что-то язвительное, как днём. Но язвительности не нашлось. Нашлось только неожиданное, предательское дрожание подбородка.
— Мне нужно было позвонить, — сказала я тихо. — Я потеряла телефон. Я хотела попросить… Дверь была открыта, никого не было. Простите, я не хотела вторгаться.
Он перестал улыбаться. Что-то изменилось в его лице: насмешка растаяла, и на её месте появилось внимательное, чуть растерянное выражение, как у человека, который собирался пошутить, а наткнулся на настоящую боль.
— Вы плакали, — сказал он негромко. Это был не вопрос.
— Это не ваше дело, — ответила я, но вышло слишком слабо.
— Верно, — согласился он. — Не моё. Позвоните, пожалуйста, куда нужно. — Он шагнул ближе и придвинул мне трубку, которую я так и держала в руке. — А потом скажите, куда вас отвезти.
— Не нужно, я вызову такси.
— Такси в этом районе в такое время придётся ждать час. А вы, простите, выглядите так, что я не хочу, чтобы вы стояли час на набережной. Я отвезу вас. Куда вам надо?
Я открыла рот, чтобы отказаться. И закрыла. Потому что вдруг очень захотелось, чтобы кто-то просто взял меня за руку и повёз, куда нужно, и ни о чём не спрашивал.
Маша не отвечала. Гудки тянулись и тянулись. Я положила трубку.
— Хорошо, — сказала я. — Спасибо.
— Артём, — представился он, протягивая руку. — Лавров. Хозяин этого безобразия.
— Анастасия, — пробормотала я, пожимая тёплую ладонь. — Настя.
— Очень приятно, Настя. Особенно после «фонарного столба».
Я против воли хмыкнула, и он улыбнулся шире, довольный.
Его машина стояла за зданием: старый тёмно-зелёный «Вольво» с хромированными бамперами, из тех, что давно стали винтажем. Артём открыл мне дверь, придержал её, и я скользнула на бежевое кожаное сиденье, потёртое, мягкое, с запахом кофе, масляных красок и чего-то древесного, того самого запаха, который я уловила ещё днём на улице. Внутри было уютно, как в маленькой пещере. На приборной панели лежала кисть, а на заднем сиденье, закутанный в пледик, прислонился к спинке холст.
Артём сел за руль. Завёл мотор, и машина заурчала низко, по-старинному и двинулась.
— Так куда?
Я смотрела в окно, на плывущие мимо фонари. Нужно было ответить: «К подруге». Назвать Машин адрес. Но я так устала, так выбилась из сил, что язык сам, привычно, по накатанной колее выдал совсем другое. Я назвала улицу и номер дома Сергея. Потому что там мои вещи, документы, паспорт, зарядка, всё, что мне нужно будет забрать, прежде чем уйти.
Артём молчал секунду. Другую. Его руки на руле едва заметно напряглись.
— Понятно, — произнёс он наконец, и голос у него стал чуть другим, суше. Он смутился, я это видела, хоть он и старался не показывать. Адрес был явно знаком ему. Конечно, в этом городе все знали всех, а Сергей Орлов был известным человеком.
Мы ехали по набережной, и огни скользили по лобовому стеклу. Я исподтишка рассматривала Артёма. Профиль у него был красивый, чёткий: прямой нос, твёрдый подбородок, светлая щетина. Волосы, чуть волнистые, закрывали ему воротник. На сильных руках, лежащих на руле, виднелись вены и пятнышки краски. Он не походил на людей, которых я знала. Не на таких, как Сергей, всегда подтянутых, глаженых, с вечным телефоном в руке. В Артёме было что-то настоящее, живое, неприглаженное. Мужское, да, именно мужское, не мальчишеское. От этой мысли мне стало жарко, и я быстро отвернулась к окну, чувствуя, как краснеют щёки. Господи, о чём я думаю? Только что, всего пару часов назад… Мне должно быть стыдно.
— Вы замёрзли? — спросил Артём и, не дожидаясь ответа, повернул ручку печки.
— Нет, спасибо.
— Тогда почему вы дрожите?
— Это не от холода.
Он ничего не сказал. Но через минуту я заметила, как он молча стянул с заднего сиденья тот самый плед и протянул мне одной рукой, не отрывая глаз от дороги. Я укутала плечи, и от пледа пахло им, и меня опять качнуло в жар.
Он был галантен: открывал двери, пропускал вперёд, не задавал лишних вопросов. Но при этом время от времени подкалывал, будто не мог удержаться.
— Знаете, — заметил он, когда мы остановились на светофоре, — если бы вы всегда так знакомились с людьми, врезаясь в них, то у вас бы не осталось ни одного живого места.
— Я не всегда так знакомлюсь.
— Хочется верить. Я бы побоялся.
Я не знала, что ответить, и только фыркнула. Но потом заметила кое-что другое. Он смотрел на мою левую руку. Дважды, трижды. Не прямо, а украдкой, будто рассматривал дорогу, а глаза сами соскальзывали вниз, на мой безымянный палец, где поблёскивало тонкое, скромное колечко с крошечным камешком. Подарок Сергея. «Не хочу дарить большое, — говорил он тогда, — вычурность не для нас».
В глазах Артёма на секунду мелькало что-то такое, от чего мне стало неловко. Раздражение, что ли? Даже злость. Непонятно на что: на меня, на ситуацию, на себя. Он сжимал руль чуть крепче положенного и отводил взгляд, а потом снова, невольно, возвращался к кольцу.
И мне вдруг стало стыдно. Почему? Я ведь ничего дурного не сделала. Но сидела в чужой машине, укутанная в чужой плед, и украдкой рассматривала чужого мужчину, пока на моём пальце было обручальное кольцо. Пусть даже ничего не значащее теперь. Пусть даже кольцо это давно стоило снять. Я спрятала руку под плед.
Остаток пути мы ехали почти молча. Но это было не тяжёлое молчание. В нём было что-то натянутое, звенящее, как струна.
Когда «Вольво» остановился у дома Сергея, высокого, светлого, с лепниной под окнами, Артём заглушил мотор и вышел, чтобы открыть мне дверь. Я выбралась наружу, всё ещё сжимая плед. Хотела вернуть, но он отмахнулся: