- -
- 100%
- +
Получилось очень стильно, по-настоящему. Как бы ни была плоха квартира снаружи, тут, за этой дверью, жил маленький живой мир.
— Садись, — Маша усадила меня на матрас, накрыла ещё одним пледом и поставила чайник. — Чай с мятой. Потом расскажешь, что произошло. Если захочешь конечно.
Я хотела. Слова рвались наружу, и я не смогла их удержать. Я рассказала всё: про салфетки, про ресторан, про дверь, про диван, про Карину. Рассказывала сбивчиво, перескакивая, захлёбываясь слезами. Маша слушала молча, только крепче сжимала мою руку.
Когда язакончила, она тихо сказала:
— Слушай… А ты уверена? Может, тебе показалось? Может, там была какая-то ситуация, и ты просто не так поняла? Ты же была в шоке. Может, стоит ещё раз поговорить с ним, спокойно…
— Маш, — перебила я. — Я там была. Он сказал, что я пресная. Что она его настоящая любовь. Что я сама виновата.
— Он тебе это сказал?
— Он меня выгнал. Просто выгнал. Вещи в старую сумку закинул, а остальное оставил себе «возмещение». Урод.
Маша замерла. Я видела, как у неё меняется лицо: сначала растерянность, потом недоверие, потом глухая, тёмная ярость.
— Выгнал, — повторила она медленно. — Ночью. Из дома, где ты три года прожила.
— Да.
— Ну и плевать, — отрезала она и стукнула ладонью по колену. — Слышишь? Плевать на него. Ты остаёшься у меня. Прямо сейчас. Пошёл он, мудак такой. Будешь жить здесь, сколько нужно, пока не встанешь на ноги.
— Маш, тут и одной-то тесно…
— Тесно, зато нам тепло и есть крыша над головой. И я ничего не хочу слышать. Это не обсуждается.
Я заплакала снова, но по-другому: не от горя, а от того, что кто-то всё-таки был на моей стороне. Меня переполняло и облегчение, и стыд, и благодарность, всё сразу.
И тогда я рассказала ей про кредит.
Я не хотела. Мне было невыносимо стыдно признаваться в этом. Я сидела, опустив голову, и слова вылетали сами:
— Я взяла кредит. На свадьбу. Он так хотел, а я оформила на себя. Он обещал, что сам будет платить, а теперь говорит, что деньги потрачены, и чтобы я разбиралась сама. Я ничего не получила, Маш, ничего. Ни платья, ни праздника. Только долг. Какая же я дура! Как я могла? Как я могла быть такой слепой? Я же видела, я чувствовала, что что-то не так, и всё равно доверилась…
— Эй, дружочек,— Маша обняла меня за плечи и крепко прижала к себе. — Нет. Не говори так. Ты не дура. Ты просто любила. Это не преступление.
— Но кредит…
— Справимся, — сказала она твёрдо. — Вместе справимся. Мы найдём способ. Я тебе помогу. А тебе сейчас нужно думать об одном: защитить диплом. Закончить последний курс. Получить красный диплом, ты же отличница, и всё. Остальное потом. Что-нибудь придумаем, слышишь? Обязательно придумаем.
Я кивнула, всхлипывая ей в плечо. Слова ещё не успели меня утешить, но я чувствовала: она не врёт. Не бросает обещания на ветер. Она будет рядом.
Мы допивали чай, когда Маша вдруг усмехнулась.
— Знаешь, что самое смешное? Эта твоя Карина. Рыжая поставщица кофе. У неё, наверное, не только зёрна подгорают, но, видимо, и еще одно место, раз она по чужим кабинетам шастает.
Я фыркнула, не удержавшись.
— Маш!
— Серьёзно! Пусть варит свой кофе и не лезет к чужим эклерчикам, хотя у Серёжи там может пирожное картошка?
Меня прорвало. Я начала смеяться сквозь слёзы, сначала тихо, потом громче. Маша подхватила, и мы хохотали, как сумасшедшие, прижимаясь друг к другу, вытирая глаза, хватаясь за животы. Нас накрыла та самая истерика, которая приходит после слишком тяжёлого дня, когда смех и слёзы становятся одним целым. Мы смеялись над салфетками, над «фонарным столбом», над Сергеем в расстёгнутой рубашке, над его «амёбой», над всем на свете.
В стену вдруг постучали. Громко, глухо, ритмично.
— Эй! — раздался из-за стены хриплый мужской голос. — Дайте поспать, ненормальные!
Мы замерли на секунду. А потом расхохотались ещё сильнее, зажимая рты ладонями, чтобы не взвизгнуть, и от этого нас трясло ещё больше. Маша, красная, как помидор, сползла на пол и застонала:
— Всё, всё, не могу…
— Простите! — крикнула я в стену, давясь смехом. — Мы больше не будем!
— Вы нормальные вообще?!
— Нет!
И нас снова разнесло. Смех катился по комнате, как волна, и я вдруг поняла, что давно так не смеялась. По-настоящему, от души, до слёз, до боли в животе.
Потом мы всё-таки утихли. Маша постелила мне рядом со своим матрасом, на второй, надувной, и я забралась под одеяло, измученная, выжатая до дна. За окном шумел ветер, где-то далеко гудел поезд. Гирлянда над столом мягко мерцала, окрашивая потолок тёплыми бликами.
— Спи, — прошептала Маша. — Всё будет хорошо.
Я закрыла глаза. «Пожалуйста, пусть новый день будет лучше», — подумала я, и перед тем как провалиться в сон, на мгновение увидела серые глаза и лёгкую усмешку.
АртёмЯ не собирался этого делать.
Просто в какой-то момент, после того как вернулся в галерею, налил себе чаю и сел на подоконник у большого окна, телефон сам оказался в руке. Я бездумно листал ленту, мысли были далеко, а потом экран мигнул уведомлением: «Анастасия Воронцова поставила отметку „нравится"».
Одну. Потом ещё. Потом ещё несколько подряд. Под фотографией моей собаки, под старым снимком осеннего леса, под той самой картиной, которую я написал два года назад в самую тяжёлую зиму.
Я смотрел на экран и улыбался. Широко, глупо, как мальчишка. Хорошо, что никто не видел.
Её аккаунт был открыт. Набросок за наброском, этюд за этюдом: Вельва в тумане, старые арки Академии, женщина у окна, написанная такими лёгкими, живыми мазками, что у меня внутри что-то сжалось. Талант. Настоящий, нешлифованный, который сам не знает, чего стоит. Я просмотрел её истории днём, пока она была ещё случайной незнакомкой, которая в меня врезалась. Тогда это был просто профессиональный интерес. А теперь…
Я закрыл глаза и увидел её. Как она стояла у моей стойки с мокрыми ресницами и размазанной тушью, вцепившись в старую трубку. Как вздрагивала от каждого слова и всё равно пыталась держать спину прямо. Как в машине отворачивалась к окну, а в стекле я видел её отражение и понимал, что пропал.
За тридцать лет я встречал разных женщин. Красивых, умных, колких, изысканных. Некоторые нравились. Одна почти завладела мной, но оказалась не той. Я давно привык думать, что влюблённость с первого взгляда бывает только в плохих романах. А тут… В кои-то веки. Просто из ниоткуда, посреди обычного вторника, под моросящим дождём. Белокурая, смешная, неловкая, с ресницами, которые она вытирала рукавом.
И какая насмешка судьбы: она выходит замуж. За Сергея. За моего старого знакомого, которого я знаю столько лет, что давно перестал удивляться его поступкам, хотя иногда и хотел.
«Удачи вам и вашему жениху», — я сказал это ровно, спокойно, вежливо. А внутри что-то оборвалось.
Я смотрел на экран, на её последний лайк, и думал: зачем она это сделала? Случайно? От скуки? Или?..
Нет. Не надо. Она чужая невеста. Мне нечего здесь ловить.
Я отложил телефон, потёр лицо ладонями, поймал себя на том, что всё ещё улыбаюсь, и тихо выругался. Потом взял телефон снова и открыл её профиль.
Глава 5
Прошло несколько недель.
Осень за это время перевалила через середину и вошла в самую красивую свою пору. Трава на набережных пожелтела, клёны оделись в багрянец, а утренние лужи по краям затягивало тонким, хрупким ледком. Вельбург пах дымом, мокрой листвой и печёными яблоками из уличных ларьков. А я продолжала жить в Машиной комнате, спать на надувном матрасе, пить мятный чай по вечерам и собирать свою жизнь по кусочкам, как разбитую чашку.
Получалось плохо.
Жизнь за эти недели не наладилась, но как-то устроилась, приобрела форму. По утрам я вставала раньше Маши, чтобы успеть пройти в общую умывальню без очереди. Потом ехала в Академию: сначала на автобусе, который пах сырой одеждой, потом на трамвае, где толкались студенты и пенсионеры. Три месяца назад я бы ужаснулась такому маршруту. Раньше меня подвозил Сергей, ровно в девять утра, на блестящей чёрной машине, а если у него были дела, я вызывала такси и даже не смотрела на цену. Я не замечала этого. Не замечала, что живу в мягком, тёплом коконе, который кто-то согревал для меня.
Теперь кокон лопнул. Я стояла в промозглом трамвае, держась за скользкий поручень, и думала, как стремительно можно рухнуть с высоты. Не плавно, не по ступенькам, а прямо вниз, в лужу, лицом в асфальт.
В Академии всё было иначе. Раньше про меня говорили: «Настя, невеста Орлова, того самого, у которого рестораны». Говорили с уважением, с лёгкой завистью, и я чувствовала на себе их взгляды, как тёплый свет. Теперь взгляды стали другими. Любопытными, сочувствующими, холодно-насмешливыми. Слухи в нашем мире расходятся быстрее краски по мокрой бумаге: «Орлов её бросил. Говорят, у него другая». «А она ведь так хвасталась». «Бедняжка, осталась ни с чем». Я шла по длинному коридору мимо знакомых лиц, в старой куртке и в джинсах, которые носила три года назад, и чувствовала себя героиней своей собственной сказки, из которой вынули всё золото.
Больше не было красивой одежды, не было духов, не было ни машины, ни поцелуев в висок на прощание. Я не понимала, как можно так быстро сменить статус, как в театре, где меняют декорации между актами. Вот только что ты сидела в ложе, а теперь стоишь в тёмном партере.
Но больнее всего было другое.
Я ждала.
Глупо, стыдно, но я ждала. Даже когда разум твердил, что ждать нечего, сердце по привычке вздрагивало при каждом звонке. Мне казалось, что он вот-вот позвонит. Что он придёт в себя, поймёт, какую ошибку совершил, упадёт к моим ногам и будет умолять о прощении. Я представляла, как открою дверь, а он стоит с розами, измученный, виноватый, и говорит: «Настя, я был идиотом». Откуда во мне взялась эта уверенность? Наверное, оттого, что раньше у нас всё было очень хорошо. Я помнила его другим: вечера, когда мы сидели на кухне и он рассказывал про своё детство, как мы смеялись над какой-то ерундой, как он носил меня на руках через лужи. Это ведь было. Это не могло оказаться обманом.
Я смотрела в телефон по десять раз в час. Сообщений не было. Звонков не было.
А потом, одним вечером, когда Маша задерживалась на работе и в комнате стояла тишина, я не выдержала. Руки сами набрали его номер. Я не знала, зачем звоню. Что скажу? О чём спрошу? Просто хотелось услышать гудки.
Гудков не было. Механический голос сообщил, что абонент недоступен.
Я попробовала написать ему в мессенджере. Сообщение не доставлялось: рядом с его аватаркой стоял серый кружок. Зашла в соцсети. Страница закрыта, доступ запрещён. В каждой, везде. Он заблокировал меня всюду. Тихо, методично, ничего не сказав.
Я сидела на надувном матрасе с телефоном в руках и не могла вдохнуть. Это был удар под дых, хуже любого крика. Меня не просто обманули, не просто выгнали. Меня вычеркнули. Как ошибку в черновике. Как строчку, которая больше не нужна. Три года жизни стёрли одним нажатием кнопки.
Ему со мной стало совсем не интересно. Даже ссориться не интересно.
Я заплакала, тихо, сжав зубы, чтобы соседи не услышали. Плакала от боли, от обиды, от горькой, жгучей несправедливости. Я ведь доверяла ему. Любила его. Как можно так поступить с человеком, который тебе верил? Это же нечестно, это не по-человечески. Но потом я вытерла лицо рукавом и сказала себе: «Хватит. Лицо надо держать». Не ради кого-то. Ради себя самой.
И я держала. Нашла несколько подработок: по утрам разносила кофе и выпечку в маленькой кофейне у Академии, по вечерам помогала готовить фоны для фотографа, по выходным раскрашивала витрины к праздникам. Деньги были небольшие, но живые, свои. Я считала каждую монетку, как скупой рыцарь, и впервые за долгое время ощущала странную гордость: я справляюсь. Пока справляюсь.
Единственным, что оставалось у меня сверх этого, были тайные, постыдные минуты, когда я заходила на страничку Артёма.
Он обновлял её редко. Очень редко, и только если в галерее что-то происходило: открытие выставки, новая картина, приезд художника. Каждый раз, когда появлялась новая фотография, у меня внутри что-то вздрагивало. Я смотрела на неё долго, увеличивала, разглядывала его руки, его профиль, лёгкую небритость, свет на волосах. Потом закрывала и сидела с горящими щеками, как школьница.
Иногда, ночью, когда Маша спала, я брала блокнот и рисовала. Не для Академии, не для заказов, а просто так, для себя. Рисовала, как он ведёт меня по набережной, как мы идём рядом под жёлтыми деревьями, как он берёт меня за руку. Рисовала, как он ведёт меня в ресторан, не в «Орловъ» с его тяжёлыми стенами, а в какой-нибудь маленький, тёплый, с лампами и деревянными столами. Я зарисовывала его улыбку, ту самую, с уголком губ. Потом смотрела на рисунки и мне становилось стыдно, и я прятала блокнот в самый дальний угол сумки.
Потому что где я и где он?
Он владелец галереи, красивый, уверенный, взрослый. Мужчина, который, наверное, привык к женщинам в тонких каблуках и дорогих духах. А я? Брошенная невеста с долгом, в старой куртке, живущая в коммуналке. Я не позволяла себе даже мысли, что такой, как он, может на меня посмотреть. Это была просто мечта, тихая, никому не нужная, как цветок на подоконнике.
Но самое страшное было впереди.
Звонок раздался в пятницу, в обеденный перерыв, когда я стояла в коридоре Академии и пила остывший чай из бумажного стаканчика. Номер был незнакомый. Я ответила, ожидая, что это насчёт работы.
— Анастасия Александровна Воронцова? — Голос был мужской, ровный, лишённый интонаций, как у автоответчика.
— Да, это я.
— Агентство «Правый баланс». Мы выкупили ваш долг по кредитному договору. Задолженность составляет… — Он назвал сумму.
Я не сразу поняла. Цифра была слишком большой, чтобы быть настоящей. Она казалась чьей-то ошибкой, опечаткой.
— Какой долг? — прошептала я. — Вы, наверное, ошиблись. Мой жених… то есть мой бывший… он платил по этому кредиту. Он говорил, что всё в порядке.
— Ваш жених, — в голосе мелькнуло что-то похожее на усмешку, — не внёс ни одного платежа за семь месяцев. Ни одного, Анастасия Александровна. Просрочка накапливалась, начислялись штрафы и пени. Банк передал долг нам. Сумма выросла в несколько раз.
— Этого не может быть. Банк бы мне звонил, писал…
— Банк звонил на номер, который указан в договоре. Никто не отвечал.
Я стояла, и коридор вокруг плыл. Стаканчик в моей руке дрожал, и чай плескался на пальцы, но я не чувствовала жара.
— Послушайте меня внимательно, — продолжал голос, и в нём теперь появился металл. — Договор оформлен на вас. Вы заёмщик, вы и отвечаете. Нас не интересует, кто и что вам обещал. Нас интересует, когда мы получим деньги. Срок у вас неделя, чтобы внести хотя бы первую часть. Если нет, мы начнём работать иначе.
— Как иначе? — выдавила я.
— Мы знаем, где вы учитесь. Знаем ваших преподавателей, адрес вашей прописки, номера родственников. Вы ведь из маленького города, да? У вас там мама? Мы позвоним ей. И вашему руководителю диплома позвоним. И в деканат. Расскажем, какая у них замечательная студентка, которая не платит по долгам. Мы очень вежливые люди, Анастасия Александровна, но у нас много терпения только до определённой границы.
— Не надо… — Я привалилась спиной к холодной стене. — Не надо маме. Пожалуйста.
— От вас зависит. Неделя. Всего доброго.
Короткие гудки. Я сползла по стене на корточки, и телефон выскользнул у меня из рук и покатился по плитке. Сердце колотилось так, что отдавало в ушах. Мимо проходили студенты, кто-то оглядывался, но я не видела лиц.
Мама. В нашем маленьком городке с одним светофором, где она работала в библиотеке, получала скромную зарплату и каждый вечер ждала моих звонков. Она ведь гордилась мной. Рассказывала соседкам, что дочка учится на художника, выходит замуж за богатого человека. Если ей позвонят… Если ей скажут…
Я зажмурилась, судорожно вспоминая. Как же так вышло? Почему я не знала? Почему никто не сказал мне? В голове лихорадочно, как в калейдоскопе, перекатывались обрывки, и вдруг один из них встал на место.
Симка.
Старая симка, на которую я оформляла кредит. Все бумаги, все смс из банка, всё приходило на тот номер. А потом, вскоре после подписания договора, Сергей вдруг принёс мне новую сим-карту. Сказал, что нашёл выгодный тариф, дешевле, с безлимитным интернетом. «Давай перейдём, милая, я уже всё оформил». Я обрадовалась, потому что он заботился. Переставила карту, привыкла к новому номеру. Старая так и осталась лежать где-то в ящике, а письма и звонки от банка шли туда, в пустоту.
Он сделал это нарочно.
Меня как кипятком обдало. Конечно. Он всё знал: что банк будет звонить, что платежей не будет, что со мной нельзя будет связаться. Он спрятал меня от собственного долга, как прячут от маленького ребёнка опасные предметы.
И тут ещё кое-что дошло до меня, и от этого стало ещё холоднее. Человек из агентства позвонил мне на новый номер. А откуда у него этот номер? Если кредит был привязан к старому…
Я перезвонила, чтобы спросить. Дрожащим голосом, сквозь зубы, как человек на допросе. И тот же ровный голос ответил:
— Этот номер нам передали. Ваш бывший жених. Он сам дал его, чтобы с вами связались.
Я положила трубку и долго сидела на корточках, глядя в одну точку на плитке.
Он сам. Не просто не платил, а своими руками отдал меня в чужие руки. Чтобы оставить с долгом, чтобы выжать до конца, пока не придут к ней, ничего не знающей, не ожидающей. Мне казалось, что таких людей не бывает. Что такое бывает только в плохих сериалах.
В этот день я вернулась в коммуналку раньше обычного. Маша была на работе, в квартире стояла тишина, только на кухне капал кран. Я закрыла дверь в комнату, села на матрас и принялась считать. Мои подработки, стипендия, всё, что я откладывала. Сумма, которую назвали по телефону, не помещалась в эти цифры. Даже близко.
Значит, придётся искать ещё одну работу. Срочно. Сегодня же. А если не успею, если не соберу к неделе… Диплом, защита, всё, к чему я шла эти годы, всё может рухнуть. Какая защита, когда у меня звонят преподавателям? Какой диплом, когда не хватает времени на сон?
Я заплакала, зажимая рот ладонью, как тогда, в ночь, когда пришла сюда. Слёзы лились и лились, пока лицо не опухло. Тогда я решила умыться. Взяла полотенце и пошла по коридору к общей умывальне.
Там горела тусклая лампочка, жёлтая и беспощадная. Облупленная раковина, треснувшее зеркало, ржавый кран, из которого шла вода цвета чая. Я открыла холодную воду, наклонилась и стала плескать в лицо, пытаясь смыть следы слёз, а заодно и всё это, весь этот день.
— Что ж ты, деточка, так убиваешься?
Я вздрогнула и выпрямилась. В дверях стоял сосед.
Я знала его, конечно, как знают всех в коммуналке. Звали его Эдик, и фамилии никто не помнил. Жил он в самой дальней комнате, в конце коридора. Худой, жилистый, лет сорока пяти, с острым, словно срезанным подбородком и маленькими, бегающими, неприятно-липкими глазами. Волосы прилизаны назад, в уголке рта золотой зуб, на пальцах два тяжёлых перстня. Он всегда ходил в спортивном костюме, поверх которого накидывал дорогую кожаную куртку, и пахло от него табаком и приторным одеколоном. По ночам к нему приходили какие-то люди: стук шагов, приглушённые голоса, хлопки дверей. Маша предупреждала меня в первый же день: «С Эдиком лишний раз не разговаривай. У него дела. Тёмные. Все знают, но никто не лезет». И я не лезла.
Теперь он стоял, прислонившись плечом к косяку, и разглядывал меня.
— Я слышал, как ты тут плачешь, — сказал он мягко, почти ласково, и от этой ласки по спине у меня побежали мурашки. — Стены тонкие. Что-то случилось у тебя, да? Проблемы?
— Всё нормально, — пробормотала я, хватаясь за полотенце.
— Не нормально, — покачал он головой. — Я же вижу. Деточка, у тебя глаза как у загнанной. Проблемы у всех бывают. Но их можно решить, понимаешь? Нужны только деньги. Денежки нужны, да?
Я промолчала. Он сделал шаг вперёд, и умывальня вдруг показалась мне крошечной.
— Я работу ищу, — выдавила я. — Ещё одну.
— Работу, — протянул он, и золотой зуб блеснул в тусклом свете. — Есть работа. Очень быстрая подработочка, лёгкая. Как раз для такой красоточки, как ты. Платят хорошо, сразу, без задержек. Много делать не надо: приятно провести время, улыбаться, быть милой…
Он протянул руку, и сухие пальцы с перстнями коснулись моего подбородка, приподняли его. Холодные, цепкие, как лапка птицы.
Я отшатнулась так резко, что ударилась спиной о раковину. Что-то сорвалось у меня из горла, не крик, а сдавленный всхлип. Я выронила полотенце, оттолкнула его руку и бросилась мимо него в коридор, не оглядываясь, не дыша. Влетела в комнату, захлопнула дверь и повернула ключ. Дважды. Потом привалилась к ней спиной и сползла на пол.
Сердце билось так, что я боялась, что оно выскочит. Руки тряслись. Я слышала собственное дыхание, рваное, свистящее.
Через несколько минут по коридору прошли тяжёлые шаги. Они остановились у моей двери. Я зажала рот рукой.
В дверь тихо, почти вежливо постучали. Два раза.
— Деточка, — раздался за дверью масляный голос Эдика. — Ты не пугайся. Я ничего плохого не хотел. Просто помочь. Предложение моё остаётся в силе. Если что, ты только скажи. Я всегда рядом, на всё готов. Дверь-то у тебя, сама видишь, дешёвая, а предложение хорошее. Подумай.
Шаги удалились. Хлопнула далёкая дверь.
Я сидела на полу, обхватив колени, и мелко дрожала. В ту минуту я поняла: внизу, куда я упала, есть ещё одно дно. И оно совсем рядом.
Я не помню, сколько просидела так. Потом встала, дрожащими руками открыла ноутбук Маши и начала искать работу. Не любую, нет. Я перелистывала вакансии одну за другой: курьер, официантка, продавец, администратор, ночная уборщица. Всё это было возможно и спасительно, но душа тянулась к другому. Я искала что-нибудь в моей сфере. Рядом с картинами, с красками, с залами, где пахнет деревом и холстом. Но таких вакансий было до смешного мало. Художественные работы раздавали по знакомым и родственникам, а у меня не осталось ни знакомых, ни родственников, ни связей.
Я искала почти час, и уже готова была закрыть ноутбук, когда на одной из страниц взгляд зацепился за скромное, короткое объявление.
«Небольшая галерея в центре города ищет помощника по работе с картинами: инвентаризация, подготовка экспозиций, встреча посетителей. Опыт желателен, но не обязателен. Для художников приоритет. Звонить по телефону…»
Ни названия, ни адреса. Только номер.
Сердце ёкнуло. Это было то, что нужно. Именно то. Я не думала, не взвешивала, не боялась. Хватит бояться. Я схватила телефон и набрала номер быстрее, чем успела передумать.
Гудки тянулись долго. Один, второй, третий. Я уже собиралась отнять телефон от уха, когда в трубке щёлкнуло.
— Слушаю, — сказал низкий, спокойный, чуть насмешливый голос. — Галерея.
Я замерла. Всё моё тело, всё дыхание, все мысли остановились разом, будто кто-то выключил мир. Этот голос. Я слышала его в машине, пахнущей кофе и красками. Слышала в тёплом свете галереи. Я слышала его во сне, в последние недели, каждую ночь.
— Алло? — повторил он. — Вы меня слышите?
Это был голос Артёма.
Г
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.