После измены наступает осень

Глава 3

Дом стоял тихо и красиво, как всегда.

Четыре этажа светлого камня, лепнина под окнами в виде тонких виноградных лоз, чугунные балконы, высокие арочные двери с латунными ручками. Современный дом, но не стеклянная коробка, а что-то с художественным вкусом: архитектор явно играл с историей и не боялся смеяться над ней. В окнах первого этажа горел мягкий свет, во дворе под фонарём золотел клён, и опавшие листья лежали на дорожке так аккуратно, словно их кто-то выкладывал вручную.

Я стояла перед дверью и не могла сделать шаг.

Сердце билось так, что я слышала его в висках, в кончиках пальцев, в горле. Руки тряслись, и ключи в них позвякивали тонким, жалким звоном. Мне казалось, что стоит мне ещё раз вдохнуть, и воздух закончится, и я просто перестану дышать, прямо здесь, на ступенях, под этим фонарём. Слёзы текли сами, без рыданий и без всхлипов, просто катились по щекам, как дождевые капли по стеклу, и я даже не вытирала их.

Плед Артёма я прижимала к груди обеими руками. Он пах кофе, красками и чем-то тёплым, и это единственное было сейчас настоящим.

«Войди, — сказала я себе. — Просто войди и забери вещи. Это же только вещи».

Я толкнула дверь.

В парадной горел мягкий свет, пахло белыми лилиями из высокой вазы у стены. Мраморный пол блестел так, что в нём отражались бронзовые светильники. За стойкой в углу сидел Георгий Петрович, пожилой, подтянутый, в тёмном жилете. Он не был консьержем, как в обычных домах. Он следил за порядком внизу, принимал почту, встречал гостей и знал, кто с кем и когда пришёл. Здесь всё было безупречно чисто, до того, что становилось не по себе: ни пылинки, ни следа от обуви.

— Добрый вечер, Анастасия Александровна, — поднял он голову, и его вежливое лицо едва заметно дрогнуло. — Вы… в порядке?

— Да, спасибо, — выдавила я.

Мне стало жарко от стыда. Что он видит? Всю такую зарёванную, растрёпанную, в помятой кофте и клетчатой юбке, обнимающую какой-то клетчатый плед. Я быстро прошла мимо и свернула к лестнице, но на площадке первого этажа замерла. Прямо напротив висело большое зеркало в тёмной раме.

Я не узнала себя.

Волосы, мои любимые золотистые волны, торчали в разные стороны. Тушь размазалась тёмными пятнами под глазами, нос покраснел, губы распухли. Я выглядела, как девочка, которую выставили под дождь.

Я торопливо достала из сумки пачку бумажных платочков и принялась тереть лицо. Кожа горела. Пригладила волосы ладонью, как смогла, перекинула на плечо. Выдохнула.

А если кто-нибудь из соседей встретится?

В этом доме жили серьёзные люди. На втором этаже, я знала, обитала Элеонора Викторовна, вдова коллекционера, элегантная дама лет семидесяти с серебряными волосами и тонкой тростью, у которой в гостиной висели два настоящих Серова. Этажом выше жила семья Гершвиных, они занимались арт-поездками и экспертизой: возили коллекционеров по аукционам и мастерским, раскладывали по полочкам чужие картины. В доме жили галеристы, реставратор, известная владелица ресторанной сети. Все они были «не последними людьми» в своих сферах и знали друг друга так же, как знают друг друга в маленьких деревнях. Сергей любил это. Ему нравилось, что его соседи именно такие.

Если они меня сейчас увидят, такую, они подумают…

И вдруг меня кольнуло, неожиданно и остро: а что подумал Артём?

Его серые глаза, его усмешка, этот внимательный взгляд, когда он увидел меня в галерее, всю в слезах, с мокрыми ресницами. Он ехал со мной в машине, дал мне плед, а я сидела, как жалкий котёнок. Наверное, он решил, что я истеричка. Или девушка, которая вечно влипает в неприятности. Господи, как же стыдно. Он, наверное, думает обо мне ужасно.

Я тряхнула головой. Не сейчас. Не об этом.

Лестница была широкая, с ковровой дорожкой цвета слоновой кости, и каждая ступенька казалась мне выше предыдущей. Третий этаж. Четвёртый. Квартира Сергея занимала весь верхний этаж, огромная, на сотни квадратных метров, и он очень этим гордился.

У двери я постояла ещё, прислушиваясь. Тишина. Ключ повернулся мягко, почти без звука.

Я вошла. Прихожая встретила меня полумраком и запахом дорогого дерева. Я закрыла за собой дверь как можно тише, будто воровка.

Квартира была красивой. Это нужно сказать честно: она была по-настоящему красивой, как обложка глянцевого журнала. Огромная гостиная с панорамными окнами, за которыми огоньками мерцал Вельбург. Тёмный мрамор на полу, стены цвета мокрого асфальта, длинный диван из серой кожи, стеклянный стол, чёрная люстра в виде переплетённых стальных ветвей. На стенах висели картины: абстракции, холодные синие и серые пятна, купленные не потому, что нравились, а потому, что стоили дорого и подтверждали статус. Всё было выстроено, выверено и абсолютно мертво.

Я смотрела на эту гостиную, и в горле вставал ком. Сколько раз я мечтала сделать её живой! Повесить тёплые занавески, поставить на подоконник герань или хотя бы фикус, положить на диван пёстрый плед, разложить на полках свои этюды, поставить старую керамическую вазу, которую привезла из дома. Один раз я принесла охапку красных кленовых листьев и поставила в стеклянный кувшин. Сергей посмотрел и сказал: «Это мусор, Настя. Выброси». Я выбросила. В другой раз купила маленькую лампу с бежевым абажуром. Он поморщился: «Не вписывается в концепцию». У него всегда находился аргумент. Убедительный, спокойный, с этой снисходительной улыбкой: «Ты же художница, ты должна понимать». И я понимала. Я каждый раз понимала.

Я сделала несколько шагов по холодному мрамору и остановилась в центре гостиной. И тогда я почувствовала странное: мне не хотелось расставаться с ним. Вот так, прямо сейчас, посреди его мёртвой красоты, я вдруг ясно ощутила, что люблю его. Или думаю, что люблю. Я смотрела внутрь себя, как в тёмный колодец, и пыталась разглядеть там хоть что-то настоящее. Любовь ли это? Или привычка? Или страх остаться одной? Три года вместе. Он был первым, кто принял меня в этом огромном городе. Он водил меня в театры, показывал Вельбург, знакомил с нужными людьми. Он был сильным, уверенным, и мне казалось, что рядом с ним я в безопасности.

Но потом перед глазами встали рыжие волосы, и платье, сползшее с плеча, и его рубашка, застёгнутая наспех.

Измена.

Слово встало в груди, тяжёлое, как камень. Это была измена, самая настоящая, и мне предстояло решить, смогу ли я её простить. И могу ли. Мысли путались, сталкивались, как льдины. Я хотела простить. Я хотела не прощать. Я не знала, чего хочу.

Из глубины квартиры донёсся голос.

Громкий, срывающийся, злой. Сергей кричал в кабинете, и я замерла, как зверёк. Он говорил по телефону. Слова долетали обрывками:

— …я сказал, что отдам! Да, отдам, ты слышишь? Не надо мне угрожать! Мне нужно ещё две недели, и тогда всё будет, абсолютно всё… Я не собираюсь это обсуждать по телефону!

Пауза. Потом снова:

— Какие проценты? Мы так не договаривались!

Я не понимала этого разговора. Кто-то требовал у него денег, это было ясно. Кто-то опасный, раз Сергей, всегда такой уверенный, так срывался. Но кто и сколько, я не знала.

Ноги сами понесли меня по коридору. Я не должна была подходить. Нужно было просто пройти в спальню, забрать вещи и уйти. Но что-то тянуло меня к двери кабинета, как тянет к краю обрыва. Я остановилась перед приоткрытой створкой и осторожно, на самую малость, заглянула внутрь.

Он стоял спиной ко мне, у окна, в той же расстёгнутой рубашке, и держал телефон у уха. Плечи его были напряжены. Я смотрела на этого человека и не узнавала его: это был не тот Сергей, которого я привыкла видеть, не уверенный хозяин жизни, а загнанный зверь.

Руки у меня тряслись. Ноги тряслись. Всё тело ходило ходуном, а дыхание стало поверхностным, быстрым, лихорадочным. Я боялась. Или просто так сильно переживала того, что сейчас услышу от него, что тело не выдерживало.

Он вдруг резко обернулся.

Наши глаза встретились. На мгновение в его лице мелькнуло что-то беспомощное. Но тут же всё скрылось под волной злости, лицо исказилось, и он швырнул телефон. Тот ударился о стену рядом с моей головой, разлетелся на куски. Я вскрикнула и отпрянула.

— Ты?! — Он шагнул ко мне. — Ты опять?! Что тебе нужно?! Ты вообще понимаешь, что ты устроила? Ты врываешься, подглядываешь, ты…

— Сергей, я… — Я попятилась. — Я просто… я пришла за вещами. Я не хотела… Я не знала, что ты…

Я слышала собственный голос и ненавидела его. Жалкий, дрожащий, оправдывающийся. Это ведь я должна была закатить скандал! Это я должна была кричать, бить посуду, требовать объяснений. Это его застали на диване с другой женщиной, а не меня. А я стояла, с красным носом, и оправдывалась, как нашкодившая девчонка.

— Я передумал! — заорал он. — Слышишь? Я передумал жениться на тебе! Я ошибся! Я все эти годы ошибался!

— Что?..

— Карина, — произнёс он это имя почти с нежностью, и меня обожгло. — Вот кто мне нужен. Вот истинная любовь, понимаешь? А ты? Ты же пресная! Как вода! Амёба! Ты ничего не умеешь, кроме как рисовать свои картинки и ходить со мной за ручку. Ты даже скандал нормальный устроить не можешь! С тобой скучно, Настя, до тошноты скучно!

Каждое слово било, как пощёчина. Я хотела закрыть уши, но руки не поднимались.

— И знаешь что? — продолжал он, уже тише, но от этого страшнее. — Ты сама виновата. Сама. Если бы ты была другой, если бы хоть немного старалась, я бы не искал на стороне. Ты довела меня. Ты вечно ходила с этим своим несчастным лицом, жалела себя, ни разу не поддержала, не вдохновила. Мужчине нужна женщина, а не тряпка. Так что не строй из себя жертву.

Пол уходил у меня из-под ног. «Сама виновата». Я ведь и сама думала об этом по дороге, и теперь, услышав это вслух, чуть не поверила. Он умел это: говорить так уверенно, что сомнение оседало в голове само собой, как пыль.

— Забирай свои вещи, — бросил он и махнул рукой куда-то в сторону коридора, так небрежно, словно отгонял муху. — И убирайся. Тамара Павловна всё уже собрала. Твоя сумка в моей спальне.

Он отвернулся и подошёл к окну.

У меня задрожали губы. Хотелось сказать ему всё: что он лжец, что трус, что я три года отдавала ему себя по кусочкам, а он топтал, и что я, может быть, не амёба, а просто слишком долго была доброй. Хотелось закричать так, чтобы задрожали стёкла. Но я не смогла. Слёзы лились снова, и всё, на что меня хватило, это тихо, с достоинством, которого сама от себя не ожидала, сказать:

— Ну и прекрасно. Я и сама думала съезжать.

Он не ответил. Я развернулась и пошла по коридору, всхлипывая, но с гордо поднятой головой.

В нашей, вернее, уже не в нашей спальне было темно. Тамара Павловна, пожилая женщина, которая приходила убирать у нас три раза в неделю и всегда относилась ко мне по-доброму, оставила на кровати мою сумку. Старую, небольшую, потёртую, с которой я три года назад приехала в этот город и переступила порог его дома. Я смотрела на неё, и у меня сжалось сердце. Она выглядела такой маленькой. Такой жалкой.

Я расстегнула молнию. Внутри лежали мои старые вещи: джинсы, пара свитеров, ночная рубашка, простое бельё, потрёпанный блокнот для набросков. Именно то, с чем я сюда въезжала.

Я прошла в гардеробную. Она была огромной, отдельной комнатой с зеркалами и подсветкой. Половину занимали вещи Сергея, ровными рядами рубашек и пиджаков. На моей половине висели платья, пальто, кашемировые свитера, сумки, туфли. Красивые вещи, которые я покупала себе потом, когда жила с ним, на свои заработанные деньги. Мне хотелось чувствовать себя достойно рядом с ним, в его кругу.

Ничего из этого не было собрано.

Я вернулась к кабинету, чувствуя, как вместо слёз поднимается другое, горячее.

— Сергей. Почему мои вещи не собраны? Там только старая сумка. Моё пальто, платья, всё, что я покупала…

Он обернулся, и на лице его была спокойная, холодная усмешка.

— А что, ты хотела унести всё?

— Это мои вещи! Я их купила на свои деньги!

— На свои? — Он поднял брови. — Настя, ты хоть понимаешь, на что ты жила последнее время? Ты жила здесь. Бесплатно. Не платила за аренду, не платила за коммуналку. Всё, что ты сэкономила на жилье, ты потратила на эти тряпки. Так что давай честно: это возмещение. За твоё проживание у меня. Считай это платой.

Я смотрела на него и не верила, что слышу это.

И тогда я вспомнила про кредит.

Тот самый, который оформила на себя ещё тогда, когда работала, ради нашей свадьбы. Все эти месяцы платежи шли, как-то сами, и я не вникала: Сергей говорил, что сам разберётся с банком. Он говорил, что платил. А теперь…

— Хорошо, — сказала я, и голос, как ни странно, стал твёрже. — Тогда верни мне деньги, которые мы взяли на свадьбу. Тот кредит оформлен на меня. Если свадьбы не будет, они должны быть у тебя.

— Какие деньги? — лениво усмехнулся он.

— Кредит на свадьбу!

— Их нет, Настя. Всё потрачено.

— Как потрачено? — прошептала я. — Я даже платье не купила! Мы ничего не заказали! Куда они могли уйти?

— В ресторан, — отрезал он. — Нужно было вложить. У меня сейчас сложный период, ты же видишь. Так что считай, что это тоже возмещение. Моих ущербов. Разбирайся со своим кредитом сама, это твоя проблема.

Мир качнулся.

Я стояла посреди его кабинета и вдруг ясно, как будто туман рассеялся, увидела всё целиком. Я осталась без дома: мне некуда идти. Без работы: я бросила её по его настоянию. Без денег: последняя стипендия, и та копеечная. С кредитом, который теперь висел на мне одной, тяжёлым камнем. Три года моя жизнь зависела от этого человека, и он знал это.

Губы у меня опять затряслись. Колени подгибались. Хотелось упасть на пол и разрыдаться.

А потом что-то внутри меня щёлкнуло.

Тихо, почти беззвучно, как щёлкает замок. Откуда-то из глубины, из самого дна, где ещё оставалось что-то целое, поднялась злость. Она была чистой и холодной, как вода из горного ручья. Я выпрямила спину. Подняла голову. Посмотрела на него долгим, прямым взглядом, и впервые за три года он отвёл глаза первым.

Я ничего не сказала. Просто развернулась и вышла.

В спальне схватила сумку, закинула на плечо. В коридоре, у самой двери, на полу валялся мой дипломный тубус с эскизами и вся папка с работой, над которой я трудилась больше года. Видимо, Сергей, или кто-то по его указанию, выкинул её туда, как мусор. Сердце у меня сжалось. Я подняла папку, прижала к груди вместе с пледом Артёма, и мои пальцы вцепились в неё так, что побелели костяшки.

Больше я ни на что не оглянулась.

Дверь хлопнула за мной тяжело и окончательно. Я спустилась по лестнице, мимо зеркала, мимо Георгия Петровича, который что-то тихо сказал мне вслед и не получил ответа, мимо лилий и мрамора, и вышла в холодный воздух.

Ночь была глухая, тёмная, без единой звезды. Ветер гнал по тротуару листья, и они шуршали под моими ногами, как чужие слова. Фонари стояли редкие, и свет их тонул в тумане. Я шла, не зная куда, со старой сумкой, с дипломной работой под мышкой, в чужом пледе, накинутом на плечи, и со всей своей бедой. Позади остался дом, три года жизни, любовь, которую я так и не поняла. А впереди была только ночь.

И, как ни странно, она не пугала меня так, как пугала та квартира, из которой я только что вышла.

Глава 4

Я остановилась на каком-то перекрёстке, под фонарём, который гудел, как усталая муха, и вдруг поняла, что дальше идти некуда.

Не в смысле дороги. Дорог в Вельбурге много, они сплетаются в узлы, расходятся по мостам и набережным. Но каждая из них вела туда, где у меня не было ни крыши, ни тёплого окна. Ночь стояла плотная, сырая. Руки у меня замёрзли, и я села на каменный бортик клумбы, где торчали остатки увядших бархатцев, поставила рядом сумку и папку с дипломом и сначала просто дышала.

«Надо куда-то ехать», — подумала я. Мысль была простая и очень далёкая, как огонёк в тумане.

Телефон. Я привычно потянулась к карману и вдруг вспомнила, что телефона у меня нет. Руки сами полезли в сумку, просто чтобы чем-то заняться, пальцы нашарили боковой кармашек на молнии, тот, что я не проверила, когда забирала вещи. Там что-то лежало. Гладкое, прямоугольное.

Мой телефон.

Я вытащила его и несколько секунд тупо смотрела, не веря. К нему была приклеена жёлтая бумажка, исписанная аккуратным, круглым почерком: «Настенька, телефон привезли курьером из ресторана, нашли в коридоре. Берегите себя, родная. Т. П.». Тамара Павловна. Она положила его мне в сумку, не сказав ни слова, и теперь эта бумажка казалась мне последним тёплым прикосновением, которое осталось от прошлой жизни. У меня опять защипало в носу.

Экран засветился. Заряд ещё держался, процентов пятнадцать. Я смахнула уведомления и увидела: «Пропущенный вызов, Маша». Потом ещё один. Потом ещё. Одиннадцать пропущенных. И три сообщения: «Настя, это ты звонила с незнакомого?», «Ты где?», «Ответь мне, пожалуйста, я волнуюсь».

Я прижала ладонь ко рту. Маша.

Кроме Маши, у меня никого не было. Это вдруг стало ясно с оглушительной простотой. Три года в большом городе, и я так и не обзавелась ни одним человеком, к которому могла бы прийти ночью в слезах. Подруги по курсу разъехались по своим компаниям, и я, занятая Сергеем, отдалилась от всех. Остались только Маша и пустота.

Я нажала на вызов. Она ответила после первого же гудка.

— Настя! Господи, ты где? Я с ума сходила!

— Маш, — сказала я и поняла, что голос не слушается. Он ломался, как сухая ветка. — Мне очень нужна твоя помощь. Прости. Мне так стыдно. Я не знаю, к кому ещё…

— Эй, эй, тише, — её голос стал мягким, быстрым, собранным. — Ничего не объясняй. Тебе нужна поддержка, я поняла. Всё хорошо. Ты сможешь добраться до меня?

Она жила на самой окраине, в районе, который в Вельбурге называли просто «за заводами». Там не было ни мостов, ни набережных, ни золотых клёнов: бесконечные девятиэтажки, гаражи, трубы. Маша снимала комнату в коммунальной квартире, потому что на нормальное жильё у неё не хватало денег, пока она доучивалась и подрабатывала. Автобусы туда в такое время не ходили. Пешком я шла бы часа два, а то и больше.

— Да, — сказала я. — Я постараюсь. Возьму такси.

— Тогда я жду. Адрес помнишь? Я выйду к подъезду. Только не бойся, слышишь? Просто приезжай.

Я нажала отбой и вызвала машину. Цену мне показали такую, что я зажмурилась. Огромные деньги для той, у кого нет ни работы, ни жилья. Но пешком, в таком виде, ночью, через «заводской» район… Хотя, честно говоря, мне уже нечего было терять, и выглядела я так, что меня, пожалуй, обошли бы стороной даже грабители.

Пока машина ехала, я пересчитала в голове свои сбережения. Хорошо, что я никогда не была транжирой: все покупки, которые я позволяла себе, были редкими, обдуманными. Я копила на каждую вещь, откладывала, прикидывала. Сейчас это спасало меня. Не на долго, нет, но на первое время хватит. Эта мысль на мгновение меня подбодрила, как маленькая лампочка в тёмной комнате.

Такси подъехало быстро: серая машина с шашечками. Водитель, крепкий мужчина лет пятидесяти с седыми висками, поздоровался и помог убрать сумку и папку в багажник. Я села сзади, закутавшись в плед Артёма, и машина тронулась.

За окном проплывал ночной Вельбург. Огни, мосты, тёмная вода. Я смотрела на него и думала, что вчера этот город казался мне домом, а сегодня стал чужим, как гостиница, в которой кончился срок проживания.

Водитель то и дело поглядывал на меня в зеркало заднего вида. Не нагло, нет, как-то осторожно, украдкой. На третьем светофоре он не выдержал:

— Девушка, у вас всё хорошо?

Я сжала телефон в ладони.

— Да, — ответила я и даже попыталась изобразить улыбку, но она вышла неубедительной. — Всё хорошо, спасибо, что спросили.

Он кивнул, больше не сказал ни слова, но включил печку посильнее и убавил радио.

Чтобы хоть как-то отвлечься, не думать, не вспоминать, я открыла соцсеть. Раньше я выкладывала туда сторис и фото про свою учёбу: наброски на пленэре, мазки красок, кусочки света на холсте, вид из окна Академии. У меня было несколько сотен подписчиков, в основном однокурсники и случайные ценители. Я зашла в раздел просмотров, сама не зная зачем. Наверное, из какого-то глупого желания проверить, смотрел ли Сергей. Смотрел ли он, хоть раз за эти три года, на то, что я делаю? Этот вопрос был и смешным, и больным.

Сергея среди просмотревших не оказалось. Конечно. Но в самом низу, под последней сторис, я заметила имя, которого раньше не видела. Аккаунт с лаконичной подписью и аватаркой: фотография, где мужчина стоял спиной, у огромного холста, засыпанного брызгами золотой краски.

«Артём Лавров. Галерея „Янтарный час"».

Я моргнула. Потом ещё раз.

Он смотрел мои сторис.

Сердце сделало глупый, радостный скачок, и я даже не успела удивиться самой себе. Палец сам нажал на аватарку. Профиль открылся, и я пропала.

Там были фотографии картин, залов, мазков света на стенах галереи. Утренний туман над Вельвой, снятый с моста. Руки, измазанные краской, на деревянном столе. Огромное полотно с осенним лесом. Снимок собаки, лохматой, рыжей, в плаще из какой-то ткани. Подпись под ней: «Сторож». Он писал короткие подписи, остроумные, с лёгкой самоиронией, и в каждой слышался его голос, тот самый, низкий, чуть насмешливый.

Я смотрела на него, приближая пальцами одну фотографию, потом другую. Вот он улыбается, и на щеках ямочки, которых я днём не заметила. Вот он, задумавшись, стоит перед картиной, и свет падает ему на профиль. Я растягивала снимки, возвращала обратно, разглядывала то руки, то волосы, то прищур серых глаз. И забыла. Совершенно забыла про измену, про Сергея, про кредит, про позор. Я сидела в тёмной машине, закутанная в его плед, и улыбалась, как дурочка, глядя в экран.

Не заметив, как это произошло, я поставила лайк. Потом ещё один. Потом на фотографию с собакой. Потом на осенний лес. Пальцы бежали сами, и только когда счётчик показал восьмой подряд, до меня дошло, что я делаю.

Господи.

Я залилась краской до корней волос. Что он подумает? Что я его преследую? Что девушка, которая днём рыдала у него в галерее, вечером лайкает его пальцы и собак? Я торопливо закрыла приложение и спрятала телефон в сумку, как будто он обжигал.

Но улыбка не сходила с моих губ до самого конца пути.

Такси остановилось у серого девятиэтажного дома, в окружении таких же серых коробок. Над подъездом тускло мигала лампочка. Пахло сыростью, соляркой и чем-то горелым. Я расплатилась, поблагодарила водителя, и он на прощание неожиданно сказал:

— Держитесь, девушка. Всё наладится.

Я не успела ответить, как он уехал.

— Настя!

Маша выбежала из подъезда в домашней кофте и тапочках, растрёпанная, с тревогой на лице. Маленькая, быстрая, с тёмной чёлкой и огромными карими глазами. Она кинулась ко мне, и мы обнялись прямо посреди двора, под мигающей лампочкой. Я уткнулась в её плечо и впервые за этот вечер почувствовала, что можно перестать держаться.

— Тихо, тихо, Настюш,— шептала она. — Я здесь. Пойдём, ты вся ледяная.

Она взяла мою сумку, и мы поднялись на пятый этаж. Подъезд был обшарпанный, с исписанными стенами, лифт не работал. Дверь квартиры открывалась тугим, скрипучим ключом.

Коммунальная квартира встретила нас длинным, узким коридором, заставленным чужими ботинками, велосипедом, ящиками. Пахло борщом, табаком и старой мебелью. Лампочки висели голые, на проводах. На стенах слезали обои. В конце коридора находилась общая ванная и туалет, один на всех, с облупленной дверью, на которой кто-то написал мелом: «Не забывайте выключать свет». Когда Маша включила свет дальше по коридору, по полу молниеносно разбежались несколько юрких тараканов, и она виновато поморщилась.

— Не обращай внимания. Мы с ними живём в мире.

Но стоило ей открыть дверь в свою комнату, как я невольно выдохнула.

Это была другая планета.

Комната была небольшая, но каждый сантиметр в ней дышал заботой. Я помнила, как мы делали здесь ремонт, как прошлой весной, в две пары рук, мы шпаклевали стены, выравнивали их, красили в тёплый сливочный цвет. Я рисовала эскизы, Маша таскала мешки со смесью. Мы вместе мастерили перегородку из реек и белой ткани, которая отделяла спальную зону от остального пространства. У окна стоял аккуратный матрас на низком деревянном основании, застеленный клетчатым пледом и подушками с вышивкой. Крошечная кухонька, которую мы обустроили прямо в комнате, помещалась в углу: две полочки, электроплитка, миниатюрная раковина, баночки с крупами, которые Маша расставила по цвету. На подоконнике зеленели горшки с растениями. Над столом висела гирлянда из лампочек, тёплый свет которой делал всё вокруг уютным, как в сказке.