Голос из пепла

Утро в «Дубраве» всегда пахло одинаково: смесью дорогого кофе, тумана, поднимающегося от озера, и едва уловимым ароматом кожаных седел из конюшен. Это был запах успеха. Запах моей жизни, которую я по крупицам собирала последние десять лет, склеивая разбитое сердце золотым клеем благодарности.

Я стояла у панорамного окна нашей спальни, кутаясь в шелковый халат цвета жемчуга. На пальце тускло блеснуло кольцо с массивным бриллиантом — подарок Стаса на нашу пятую годовщину. Завтра будет десятая. Розовая свадьба. Олово и розы. Символ гибкости и нежности.

— Кира, ты опять встала ни свет ни заря? — низкий, обволакивающий голос мужа раздался из глубины комнаты.

Стас подошел сзади, его руки привычно легли мне на плечи. Тяжелые, собственнические. Он прижался губами к моей макушке, и я невольно закрыла глаза. Десять лет я убеждала себя, что это и есть счастье. Спокойное, надежное, выстроенное на руинах той, прошлой жизни, которая сгорела в карельских лесах вместе с частным джетом Евгения.

— Нужно проверить готовность манежа к завтрашнему празднику, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты же знаешь, я люблю, чтобы всё было идеально.

— Ты сама — идеал, — Стас развернул меня к себе. В его глазах, как всегда, читалось восхищение, смешанное с чем-то еще… Чем-то, что я раньше принимала за заботу, а теперь — всё чаще — за контроль коллекционера над редким экспонатом. — И не забудь, сегодня к нам заедет Егоров обсудить аукцион.

Он поцеловал меня — быстро, по-деловому — и скрылся в ванной. Я осталась стоять посреди комнаты, чувствуя странный холод, который не мог прогнать даже подогрев пола.

Мой муж, Стас Субботин. Человек, который подобрал меня, когда я была лишь тенью самой себя. Беременная, раздавленная гибелью Жени, я не хотела жить. Стас был его лучшим другом, его партнером. Он взял на себя всё: похороны, суды, мои истерики. Он дал моему сыну, Николаю, свою фамилию и окружил нас роскошью, о которой другие только мечтают. Я была ему должна. Должна каждую секунду своего благополучия.

Я вздохнула и подошла к гардеробной. Нужно было собрать вещи Стаса для химчистки — он терпеть не мог, когда этим занималась прислуга, доверяя только моим рукам.

Пиджак от Brioni пах его парфюмом — горьким цитрусом и сандалом. Я механически проверяла карманы. Привычка эксперта по антиквариату: всегда проверять тайники, прежде чем выставить вещь на свет.

В боковом кармане пальцы наткнулись на плотный комок бумаги. Я вытащила его, ожидая увидеть чек из ресторана или визитку партнера.

Это была салфетка. Обычная бумажная салфетка из нашего загородного клуба. На ней размашистым, хорошо знакомым мне почерком Стаса был написан адрес.

«Солнечный проезд, 14. 14:00, вторник. Жду. Не забудь ключ».

Внутри меня что-то оборвалось. Тихий щелчок, словно в старинном механизме лопнула пружина. Солнечный проезд… Это же адрес Светланы. Моей Светланы. Лучшей подруги, юриста нашей компании, женщины, с которой мы вчера три часа выбирали декор для завтрашнего торжества.

«Не забудь ключ».

Слова пульсировали перед глазами, выжигая сетчатку. Ключ? От чего? Светлана жила в элитном коттедже одна после развода. Зачем моему мужу ключ от её дома? И почему встреча назначена на сегодня, на два часа дня, когда у Стаса по расписанию «совещание с инвесторами в городе»?

Я медленно опустилась на пуфик, сжимая салфетку в кулаке. Сердце, которое я считала надежно запертым в ледяной панцирь, вдруг зашлось в неровном, болезненном ритме.

— Мам? Ты чего?

В дверях стоял Андрей.. Мой сын. Моя искра. В свои неполные десять лет он был пугающе похож на Женю. Тот же разлет бровей, та же манера чуть склонять голову набок, когда он о чем-то задумывался. Только глаза были мои — серо-голубые, как предгрозовое небо.

— Ничего, милый, — я быстро спрятала салфетку в карман халата и натянуто улыбнулась. — Просто задумалась о меню. Ты готов к школе?

— Почти. Папа сказал, что завтра подарит мне настоящего жеребца. Это правда?

— Если папа сказал — значит, так и будет, — ответила я, чувствуя, как слова горчат на языке.

Стас любил быть дарителем. Он покупал преданность, как покупал редкие статуэтки на аукционах.

После того как Андрей уехал с водителем, а Стас, поцеловав меня в щеку, укатил на своем «Майбахе», я осталась в пустом доме. Тишина поместья вдруг стала давящей. Каждый шорох, каждый стук часов в гостиной казался обвинительным приговором моей слепоте.

Я не могла ждать. Не могла просто сидеть и гадать.

Я переоделась в лаконичный брючный костюм, собрала волосы в тугой узел — мой боевой раскрас «алмазной леди», как называли меня в офисе.

До Солнечного проезда было пятнадцать минут езды. Но я не поехала на своей машине. Я взяла старый внедорожник, который мы использовали для объезда левад, и припарковала его за два дома до участка Светланы, в тени разлапистых елей.

Часы на панели показывали 13:55.

Мир вокруг казался застывшим в янтаре. Я видела, как к дому Светланы подъехал черный автомобиль Стаса. Он не стал парковаться у ворот, а привычно нажал на пульт, и створки гаража услужливо поглотили его машину.

У него был пульт. У него был ключ.

Я вышла из внедорожника, стараясь не шуметь. Мои движения были точными, почти механическими. Я знала этот дом — мы строили его вместе со Светланой, я помогала ей с ландшафтным дизайном. Я знала, что за гостевым флигелем есть калитка, которая ведет прямо к террасе спальни. Светлана всегда хвасталась, что это её «путь для тайных побегов».

Трава мягко пружинила под ногами. Воздух стал тяжелым, предвещая грозу. Я подошла к панорамному остеклению террасы. Жалюзи были приспущены, но не закрыты до конца.

Я увидела их сразу.

Стас стоял у окна, его пиджак был брошен на кресло. Светлана… моя «верная» подруга, женщина, которой я доверяла все свои страхи, — прижималась к нему со спины, запуская руки под его рубашку. На её шее я увидела то самое колье — изумрудную каплю в платине, которую Стас показывал мне в каталоге месяц назад, говоря, что это «инвестиция для фонда».

Инвестиция сейчас сияла на коже моей подруги.

— Ты обещал, что сегодня скажешь ей, — голос Светланы донесся до меня через приоткрытую створку. — Завтра этот нелепый праздник. Ты действительно собираешься стоять там и клясться ей в верности?

Стас обернулся, перехватил её руки и притянул к себе. Его лицо, которое я считала родным, сейчас казалось маской чужого человека.

— Потерпи, Света. Развод — дело тонкое. Мне нужно, чтобы она сама отказалась от доли в «Дубраве». Ты же знаешь, контракт составлен так, что при её измене или добровольном уходе я забираю всё. Мне нужно лишь еще немного времени, чтобы дожать её. Она и так верит каждому моему слову. Она же до сих пор чувствует себя виноватой за то, что выжила, а её Женя — нет.

Он засмеялся. Тихим, сухим смешком, от которого у меня по коже поползли ледяные мурашки.

— Она такая предсказуемая, Света. Десять лет я лепил из неё то, что мне нужно. Она думает, что я её спас. На самом деле, я просто занял пустующее кресло директора её жизни.

Я стояла за стеклом, и мне казалось, что земля под моими ногами превращается в зыбучий песок. Каждый звук, каждое слово Стаса впивалось в меня раскаленными иглами.

Это не была просто измена. Это была ликвидация. Десять лет моей жизни были не браком, а тщательно спланированной операцией по захвату моих активов, моих чувств, моего сына.

Я почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота, но я переборола её. Я не имела права на слабость. Не сейчас.

Я медленно достала телефон и включила камеру. Руки не дрожали. В этот момент во мне родилась та Кира, которую они еще не знали. Кира, которая не плачет, а вырезает опухоль без анестезии.

Я засняла их поцелуй. Засняла, как он надевает ей на руку браслет из того же комплекта.

В какой-то момент Стас посмотрел прямо в сторону окна. Его глаза сузились. Я не шелохнулась. Я знала, что из-за бликов на стекле он меня не видит, но я видела его — во всей его низости.

Я развернулась и так же тихо ушла.

Когда я села в машину, начался ливень. Огромные капли барабанили по крыше, смывая пыль с лобового стекла. Я смотрела вперед, на дорогу, и видела руины своего мира.

Десять лет. Три тысячи шестьсот пятьдесят дней лжи.

Я вспомнила Женю. Вспомнила его теплые руки и то, как он обещал, что мы будем вместе всегда. Если бы он был жив… Но он погиб. И Стас был тем, кто принес мне эту весть.

«Я просто занял пустующее кресло…»

— Нет, Стас, — прошептала я, сжимая руль так, что побелели костяшки. — Ты не занял его. Ты его украл.

Я завела мотор. У меня было четыре часа до его возвращения. Четыре часа, чтобы стереть слезы и превратиться в ту, кем я была на самом деле до того, как он меня сломал. В эксперта, который умеет отличать подделку от оригинала.

И сейчас передо мной была самая масштабная подделка в моей жизни.

Приехав домой, я прошла мимо горничной, которая что-то щебетала о доставке цветов. Я заперлась в кабинете. Мне нужно было составить план.

Виталий Егоров. Мне нужен Виталий. Старый друг моего отца, человек, который всегда недолюбливал Стаса, но молчал из уважения ко мне.

Я открыла ноутбук, и в этот момент в комнату зашел Андрей. Он вернулся из школы раньше.

— Мам, а ты обещала сегодня посмотреть со мной то шоу, — он заглянул мне в лицо. — Про певцов. Помнишь? Финал же.

Я хотела отмахнуться, сказать, что мне плохо, что у меня много дел. Но я посмотрела в его глаза — глаза Жени — и сердце сжалось.

— Конечно, котенок. Давай посмотрим.

Мы устроились в домашнем кинотеатре. Огромный экран светился яркими красками. Шоу «Голос времени».

Я сидела, глядя в экран, но видела только лица Стаса и Светланы. В голове крутились цифры, счета, пункты контракта. Я уже выстраивала стратегию войны.

— А теперь — наш фаворит! — прокричал ведущий. — Человек, чей голос заставляет сердца замирать. Николай Светлаков!

На сцену вышел мужчина. На нем был простой черный костюм. Его лицо… оно было странным. Слишком правильным, словно вылепленным из воска, с глубокими тенями у глаз. Пластика. Очевидная и не самая дорогая.

Но когда он запел…

Я почувствовала, как у меня перехватило дыхание. Это был не просто голос. Это был разряд тока, прошивший меня от макушки до пяток.

Он пел романс, который когда-то пел мне Женя в нашу последнюю ночь перед его вылетом. Те же интонации. Тот же едва уловимый хрип на высоких нотах. Та же манера чуть растягивать гласные.

— Мам… — Андрей замер, подавшись вперед. — Мам, смотри!

Мальчик показал на экран. Певец на сцене, заканчивая куплет, привычным жестом поправил манжет левой руки и чуть дернул плечом, словно ему мешал пиджак.

Это был жест Андрея. Это был жест Жени. Генетический код, который нельзя подделать.

Я вскочила с дивана, роняя пульт. Экран заполнило лицо певца крупным планом. Он смотрел прямо в камеру, и в его глазах — темных, бездонных — я увидела ту же тоску, которая жгла меня все эти годы.

В этот момент в прихожей хлопнула дверь. Вернулся Стас.

— Дорогая, я дома! — его голос, такой жизнерадостный и фальшивый, прорезал тишину.

Я посмотрела на экран, где «Николай Светлаков» брал последнюю ноту, и на дверь, за которой стоял мой муж-предатель.

Голос из пепла. Он вернулся. И на этот раз я не позволю пламени затухнуть.

Глава 2 (Стас)

(от лица Стаса)

Щелчок запонки отозвался в висках коротким, приятным эхом. Я застегнул манжету, поправил тяжелые часы и мазнул взглядом по своему отражению в зеркале, висевшем в прихожей у Светланы. Из амальгамы на меня смотрел мужчина, у которого было всё. Идеально посаженный пиджак, уверенный разворот плеч, взгляд человека, который не просит, а берет.

— Стас, ты ведь не забудешь про документы? — голос Светы долетел из спальни, вязкий и ленивый, как патока.

Я не обернулся. Мне не нужно было смотреть на неё, чтобы знать: она сейчас лежит среди сбитых шелковых простыней, полуобнаженная, с тем самым вызывающим блеском в глазах, который я так ценил. Света была как выдержанный коньяк — обжигающая, статусная и чертовски дорогая. В отличие от Киры, которая в последние годы напоминала мне родниковую воду. Чистая, прозрачная, необходимая для жизни, но совершенно пресная.

— Юридический отдел подготовит финальный вариант к утру, — ответил я, поправляя галстук. — Завтра на банкете подпишем. Кира даже вникать не станет, она сейчас вся в своих лошадях и подготовке к юбилею.

Я вышел на крыльцо, вдыхая тяжелый, напоенный озоном воздух. Гроза собиралась долго, небо над Солнечным проездом наливалось свинцом, и первые капли уже начали разбиваться о гранитные плиты дорожки.

Сев в «Майбах», я на мгновение прикрыл глаза. В салоне пахло новой кожей и едва уловимым ароматом духов Светланы — чем-то мускусным, хищным. Я достал из бардачка флакон своего парфюма и дважды нажал на распылитель. Горький апельсин и кедр быстро вытеснили запах измены. Это был мой ритуал. Очищение перед возвращением в семейное гнездо.

Машина мягко тронулась. Я любил эти минуты тишины. В них я чувствовал себя по-настоящему великим. Десять лет назад я сделал самую выгодную ставку в своей жизни, и сегодня я пожинаю плоды.

Я невольно вспомнил тот дождливый вечер в больнице. Бледная Кира, огромные, сухие от горя глаза и её едва слышный шепот: «Стас, я беременна. Женя не знал… Я не успела сказать».

Тогда внутри меня что-то хищно щелкнуло. Евгений, мой «лучший друг», мой удачливый партнер, всегда был на шаг впереди. У него были лучшие контракты, лучшая машина и… лучшая женщина. Его смерть в той карельской глуши стала для меня билетом в высшую лигу. Но Кира… Кира была жемчужиной, которую я не мог упустить.

Я помню, как взял её за ледяные руки. Помню, как вкрадчиво, слово за словом, вливал ей в уши яд, замаскированный под спасение. «Я позабочусь о тебе. О ребенке. Никто не узнает, что он не мой. Ты же знаешь, его родственники оберут тебя до нитки, если узнают о наследнике без брака. Я — твоя единственная защита».

И она поверила. Она вцепилась в меня, как тонущий в обломок мачты.

Я дал Андрею свою фамилию. Я дал Кире статус, о котором она и мечтать не могла. Я выстроил «Дубраву» на костях империи Евгения, и никто, решительно никто не посмел бы сказать, что я занял чужое место. Я его не занял. Я его купил. Ценой десяти лет имитации любви.

Дорога к поселку петляла между вековыми соснами. Ливень хлынул стеной, дворники ритмично смахивали потоки воды. Я лениво похлопал себя по карманам пиджака в поисках телефона и вдруг замер. Пальцы нащупали пустоту.

Та салфетка. Адрес Светланы и время.

Холодная волна прошла по спине, но я тут же заставил себя расслабиться. Черт, наверное, выронил в ресторане, когда мы обедали, или в машине у Светы. Кира… Кира никогда не проверяет мои карманы. Это ниже её достоинства. Она слишком «правильная», слишком благородная для такой низости. В этом была её слабость, и в этом было моё спасение.

Машина въехала на территорию «Дубравы». Охранник на КПП вытянулся в струнку, козыряя. Я едва заметно кивнул. Весь этот мир — конюшни, манежи, гостевые дома, гектары ухоженной земли — принадлежал мне. И завтра, после подписания документов, юридически он станет моим окончательно.

Светлана всё рассчитала верно. Мы создали новую управляющую компанию, куда перейдут все основные активы. Кире останется роль «почетного президента» без права подписи и небольшой процент на шпильки и овес для её любимчиков. Пора было заканчивать с этой благотворительностью. Я устал играть роль вечного должника перед памятью Жени.

Андрей… Сыну было девять с небольшим, и он был единственным пятном на моем безупречном полотне. Мальчишка рос слишком похожим на того, другого. Та же посадка головы, тот же взгляд, от которого мне порой хотелось выругаться. Я никогда не любил его. Я терпел его, как терпят неизбежный дефект на дорогой картине. Но скоро и это перестанет иметь значение.

Я заглушил мотор в гараже и несколько секунд просто слушал, как остывает двигатель. Тишина дома всегда казалась мне немного искусственной.

Открыв массивную дубовую дверь, я вошел в прихожую.

— Дорогая, я дома! — мой голос прозвучал уверенно, заполняя пространство холла.

Я ожидал услышать её легкие шаги, почувствовать едва уловимый аромат её духов — чего-то цветочного и мягкого. Но дом ответил мне молчанием. Лишь издалека, из глубины первого этажа, доносились приглушенные звуки телевизора.

Раздражение кольнуло под ребрами. Обычно она встречала меня, готовая выслушать отчет о моем «тяжелом дне». Я сбросил туфли, небрежно оставив их на ковре, и прошел в сторону домашнего кинотеатра.

— Кира? Андрей? Вы где?

Я толкнул дверь в темную залу. Единственным источником света был огромный экран. Моя жена и этот мальчишка сидели на диване, замерев, словно соляные столпы. Они даже не обернулись на мой вход.

— Что за посиделки в темноте? — я подошел ближе, натягивая на лицо маску добродушного отца семейства. — Андрей, ты почему еще не в кровати? Завтра важный день, приедет твой новый тренер.

Я положил руку на плечо Киры. Она вздрогнула так сильно, будто я ударил её током. Её кожа была ледяной, даже через ткань тонкого костюма.

— Кира, что случилось? — я нахмурился, переводя взгляд на экран.

Там шло какое-то музыкальное шоу. Камеры выхватывали лица судей, восторженную толпу, а в центре сцены стоял мужчина. Он пел.

Голос… Этот голос прошил тишину комнаты, и у меня внутри всё перевернулось. Это было физическое ощущение, будто кто-то засунул руку мне в грудь и сжал сердце холодными пальцами.

Я не меломан. Я не разбираюсь в нотах. Но этот тембр… этот чертов хрипловатый выдох на концах фраз… Я слышал его тысячи раз в другой жизни. В барах, в караоке, в кабинете, когда Женя, закинув ноги на стол, напевал свои дурацкие романсы.

Я застыл, не в силах отвести взгляд. Лицо певца было чужим. Слишком симметричным, слишком неподвижным, словно маска из дорогого фарфора. Пластика. Профессиональная работа. Но глаза…

— Мам, смотри, он поправляет волосы точно как я, — шепот Андрея прозвучал как выстрел в упор.

Я посмотрел на сына. Мальчик сидел, подавшись вперед, и его лицо в синеватом свете экрана было жуткой, уменьшенной копией лица того человека на сцене.

— Ерунда, — мой голос сорвался на сип, и я поспешно откашлялся. — Просто похожий жест. Кира, выключи это. Хватит забивать голову мусором.

Она медленно повернула ко мне голову. В её глазах не было привычного тепла. Там была пустота, такая глубокая, что мне на мгновение стало страшно. Она смотрела на меня, но я чувствовал, что она видит не Стаса Субботина, своего мужа и спасителя, а кого-то другого.

— Этот голос, Стас… — прошептала она. — Ты же слышишь его? Ты не можешь его не слышать.

— Я слышу посредственного певца, Кира, — я резко отобрал у Андрея пульт и нажал на кнопку. Экран погас, погружая комнату в вязкую темноту. — Завтра у нас десятилетие брака. К нам приедут сотни людей. А ты сидишь здесь и пугаешь ребенка своими фантазиями.

Я чувствовал, как в кармане брюк вибрирует телефон. Света. Наверняка пишет что-то игривое. Я подавил желание вытащить его прямо сейчас.

— Андрей, марш в кровать. Сейчас же, — я добавил в голос стали.

Мальчик молча поднялся и вышел, даже не взглянув на меня. Когда дверь за ним закрылась, я снова повернулся к Кире.

— Что с тобой происходит? Ты из-за этого типа так дернулась? Мало ли в мире похожих голосов. Женя погиб! От самолета ничего не осталось,кроме пепла,я сам был на месте аварии,Очнись,Кира!!!

— Он спел нашу песню, Стас. Песню, которую Женя написал для меня за неделю до вылета. Её никто не знал. Никто, кроме нас троих.

В комнате стало невыносимо душно. Я расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, чувствуя, как галстук душит меня.

— Это совпадение, — отрезал я. — Случайный набор аккордов. Не смей портить завтрашний праздник этой чепухой. Ты переутомилась. Иди прими душ и ложись спать.

Кира поднялась. Она двигалась как автомат. Проходя мимо меня, она даже задела меня плечом, хотя места было достаточно.

Я остался в темноте один. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. «Этого не может быть, — твердил я себе. — Самолет разлетелся в щепки. Я сам видел отчеты. Я был на месте той аварии.Я сам опознавал его вещи. Он сгорел. Сгорел дотла».

Я достал телефон. Сообщение от Светланы: «Всё готово. Завтра „Дубрава“ станет твоей по-настоящему. Жду не дождусь, когда мы отпразднуем это в нашем номере».

Я закрыл глаза, пытаясь вызвать в памяти образ Светланы, её смех, её тело. Но перед глазами стояло лицо того певца с мертвой мимикой и живыми, полными боли глазами.

«Надо будет проверить этого Светлакова, — подумал я, и мои пальцы невольно сжались в кулаки. — Завтра, сразу после банкета. Если это просто подражатель — я сотру его в порошок. А если…»

Я не додумал эту мысль. Она была слишком опасной.

Я вышел из кинозала и направился в свой кабинет. Мне нужно было выпить. И мне нужно было убедиться, что бумаги, которые Кира подпишет завтра, не оставят ей ни единого шанса на отступление. Десять лет я строил эту крепость, и я не позволю какому-то призраку из телевизора разрушить её стены.

Кира была моей. «Дубрава» была моей. И даже память о Жене должна была принадлежать мне, надежно упакованная в архивную папку с грифом «Закрыто».

Я плеснул в стакан виски, не разбавляя льдом. Горькая жидкость обожгла горло, принося минутное успокоение. Завтра всё закончится. Завтра я стану абсолютным хозяином.

А призраки… призраки не имеют права голоса в мире живых. Я позабочусь об этом. Так же, как позаботился десять лет назад.

Глава3

Тяжелый шелк простыней казался наждачной бумагой. Я лежала неподвижно, глядя в потолок, где в предрассветных сумерках дрожали тени от старых сосен. Рядом ритмично, пугающе спокойно дышал Стас. Мужчина, который вчера в чужой спальне планировал мою «утилизацию», спал сном праведника. Его рука, тяжелая и горячая, собственнически покоилась на моем бедре, и мне стоило колоссальных усилий не вскрикнуть от брезгливости.

Вчерашний вечер выжег во мне всё живое, оставив лишь холодный, как жидкий азот, рассудок. Голос из телевизора — голос Жени — всё еще вибрировал в моих барабанных перепонках, вступая в резонанс с тихим стуком часов на прикроватной тумбе.

Стас заворочался, пробормотал что-то невнятное и убрал руку. Я тут же выскользнула из постели, стараясь не тревожить матрас.

В зеркале ванной на меня смотрела незнакомка. Бледная кожа, тени под глазами, которые не скроет ни один консилер, и взгляд — острый, как скальпель хирурга. Сегодня был день нашего десятилетия. День, который должен был стать триумфом «идеальной семьи Субботиных», а станет началом конца.

Я вспомнила обрывки их разговора. «Мне нужно, чтобы она сама отказалась от доли… Нужно дожать её». Значит, бумаги готовы. И сегодня, во время торжественного приема, он подсунет их мне под видом какой-нибудь доверенности или праздничного сюрприза. Стас всегда знал, что в юридических тонкостях я доверяю ему безраздельно. Точнее, доверяла.

Мне нужно было увидеть эти документы до того, как они окажутся на праздничном столе. И я знала, где они. Светлана никогда не оставляла важные папки в офисе — она была слишком подозрительна для этого. Её дом, её крепость, скрывал не только моего мужа, но и механизм моей казни.

Выпив обжигающе черный кофе на кухне, я наблюдала, как Стас спускается вниз. Он был в прекрасном расположении духа: насвистывал какой-то мотив, поправил манжеты и подошел ко мне, чтобы поцеловать в висок. Я заставила себя не отпрянуть.

— Прекрасно выглядишь, дорогая, — его голос сочился патокой. — Сегодня будет великий вечер. Наберись сил. У меня с утра пара встреч, заеду в офис, проверю, всё ли готово к банкету.

— Конечно, Стас. Увидимся на приеме, — улыбнулась я одними губами.

Как только его «Майбах» скрылся за воротами, я пошла в комнату Андрея. Сын спал, раскидав руки, его лицо в утреннем свете казалось невероятно хрупким. Вчерашний эфир потряс его не меньше моего, хотя он и не понимал до конца, почему этот чужой певец вызвал у него такую бурю эмоций. Я поправила одеяло и вышла. У меня было мало времени.

Светлана должна была быть в элитном спа-центре — она записалась туда еще неделю назад, я сама подтверждала её визит через нашу общую секретаршу. Около трех часов блаженного одиночества для меня в её доме.

Я не стала брать машину. В нашем поселке автомобили узнавали по звуку мотора, а лишние глаза охраны мне были ни к чему. Я надела старый спортивный костюм темного цвета и вышла через заднюю калитку конного клуба.