Голос из пепла

Этот запах ударил меня в грудь сильнее любого кулака. Я остановился, хватая ртом воздух.

— Николай? Вам плохо? — Кира заглянула мне в лицо. В сумерках её глаза казались двумя бездонными колодцами, полными надежды и ужаса одновременно.

— Я… я знаю этот поворот, — выдохнул я, указывая тростью в сторону темнеющих конюшен. — Там, за углом, должна быть старая голубятня. С флюгером, который скрипит, когда ветер дует с севера.

Я увидел, как она побледнела. Она не ответила, только крепче сжала мой локоть.

Мы пошли дальше. Мои пальцы, словно помимо воли, переплелись с её пальцами. Это не было жестом вежливости или просьбой о помощи. Это было инстинктивное движение тела, которое узнало своего хозяина. Моя рука знала изгиб её ладони так же хорошо, как музыкант знает гриф своей скрипки. Каждая мозоль, каждое прикосновение — всё ложилось в старые, полустертые пазы моей памяти.

Мы подошли к леваде. Дальней, отделенной от основного манежа густым кустарником. Там, в полумраке, переступал мощными ногами огромный вороной конь. Даже в темноте было видно, как перекатываются мышцы под его лоснящейся кожей. Он фыркал, бил копытом, и в этом звуке была такая ярость, что любой разумный человек попятился бы.

— Это Гром, — тихо сказала Кира. — Стас не подпускает к нему никого. Он дикий. Он признает только…

Она не договорила. Я уже сделал шаг к ограде.

— Николай, осторожно! Он может ударить!

Я не слышал её. Вернее, слышал, но её голос доносился из-под толщи воды.

Я подошел к самому забору. Гром вскинул голову, его глаза сверкнули диким, первобытным огнем. Он заложил уши, готовясь к броску, его ноздри раздувались, выпуская пар в прохладный вечерний воздух.

Я протянул руку. Медленно. Без страха. Внутри меня не было ни тени сомнения. Я знал этого зверя. Я помнил его еще жеребенком, хотя мой мозг упорно твердил, что это невозможно.

— Тише, мальчик, — прошептал я. Голос мой изменился. Исчезла сценическая постановка, исчезла та осторожность, с которой я разговаривал в Москве. — Тише. Ты всё еще злишься на весь мир?

Конь замер. Весь его боевой напор испарился в одну секунду. Он перестал бить копытом. Он вытянул шею, жадно втягивая запах, исходящий от моей ладони. А потом произошло то, от чего я услышал судорожный вздох Киры за спиной.

Гром — гордый, неуправляемый зверь, который не давался даже лучшим берейторам — медленно, почти торжественно склонил голову. Он уткнулся своим теплым, бархатным носом прямо в мою ладонь, издавая тихий, вибрирующий звук, похожий на стон облегчения.

В этот момент в моей голове что-то взорвалось.

Не картинка. Ощущение.

Вкус первой летней грозы на губах. Запах озона. И чьи-то руки — тонкие, сильные, — обвивающие мою шею. Смех, который звучал ярче любого солнца. И обещание. Какое-то очень важное обещание, которое я унес с собой в тот огонь.

Я закрыл глаза, прижимаясь лбом к холодному лбу коня. Его кожа пахла сеном и солью.

— Я вспомнил тебя, — прошептал я. — Я помню, как ты первый раз повалил меня в леваде…

— Николай… — Кира подошла ближе. Её голос дрожал. — Вы… вы не могли этого знать. Грома привезли сюда уже после… после того, как Евгений…

Она запнулась на его имени. На моем имени.

Я обернулся к ней. Моё лицо горело, хотя вечер был прохладным.

— Я не Николай, — сказал я, и это было похоже на признание в убийстве. — Николай Светлаков умер там, на сцене, полчаса назад. Здесь… здесь я чувствую себя так, будто у меня содрали кожу, и под ней оказался кто-то другой.

Она смотрела на меня, и я видел, как по её щекам текут слезы. Вспышки камер вдали казались теперь какими-то мелкими, ничтожными искрами.

Мы пошли дальше, к озеру. Вода была черной, неподвижной, как зеркало, в котором отражались первые звезды. Здесь было прохладнее. Воздух стал влажным.

Я смотрел на темную гладь и чувствовал фантомную тяжесть мокрой одежды. Я помнил, как вода обволакивала моё тело, как мы смеялись, пытаясь выбраться на берег. Это были не мысли — это были физические ощущения. Мои плечи помнили холод, мои губы помнили вкус её кожи.

Я повернулся к Кире. Она стояла совсем рядом. Такая близкая. Такая невозможная.

— Вы привезли меня сюда, чтобы я вспомнил, — сказал я. — Но вы понимаете, что я могу вспомнить то, что убьет нас обоих?

— Я просто хочу вернуть правду, — ответила она, и в её голосе я услышал ту самую сталь, которая была скрыта под шелком её образа. — Даже если эта правда выжжет всё вокруг.

Я хотел обнять её. Мои руки сами тянулись к ней, но я испугался. Николай Светлаков, человек с перекроенным лицом и чужой биографией, не имел права касаться этой женщины. А тот, кем я был раньше… он всё еще прятался в тумане.

Мы начали возвращаться к главному дому. Свет из окон банкетного зала лился на газон длинными золотистыми прямоугольниками. Музыка стала громче — квартет начал играть что-то классическое, торжественное. Праздник лжи продолжался.

Я поднял голову.

На втором этаже, на широком балконе, огражденном кованой решеткой, стоял мужчина. Стас Субботин. Хозяин этого рая. Он стоял в тени, но свет из комнаты за его спиной обрисовывал его силуэт. Он держал в руке бокал, и я видел, как поблескивает лед в его виски.

В этот момент ветер дунул со стороны дома, принося с собой шлейф его парфюма. Дорогой, изысканный запах, смешанный с запахом хорошего табака.

И тут меня накрыло окончательно.

Это не была вспышка памяти. Это был инстинкт. Животный, первобытный сигнал опасности.

Мои ноздри раздулись. В горле возник привкус желчи. Я замер, и Кира, почувствовав мою перемену, тоже остановилась.

— Николай? Что с вами?

Я не мог оторвать взгляда от фигуры на балконе. В моем сознании этот силуэт вдруг наложился на другой. Тот, что я видел в самом конце своего прошлого.

Огонь. Запах горелого металла. Липкий, сладковатый запах крови. И этот парфюм. Тот же самый запах дорогого одеколона, который ощущался рядом с обломками, когда небо превратилось в черную дыру.

— Уходите от него, Кира, — мой голос стал хриплым, чужим. Я сам не узнавал этот тон. — Уходите как можно скорее.

— О чем вы? Стас… он ждет нашего выступления.

Я повернулся к ней, и в моих глазах, уверен, она увидела то же самое пламя, что поглотило мой самолет десять лет назад.

— Я не помню его имени в своем прошлом, — прошептал я, и каждое слово давалось мне с трудом, словно я выплевывал камни. — Но я помню этот запах. Там, в лесу, когда я лежал на земле и не мог пошевелиться… Этот человек… он стоял рядом. Он пахнет смертью, Кира. Он пахнет жженым бензином и концом моей жизни. Он не спаситель. Он тот, кто закрыл люк моей могилы.

Кира пошатнулась, её рука соскользнула с моего локтя. Мы стояли в тени деревьев, а наверху, на балконе, Стас Субботин медленно поднял бокал, словно салютуя нам.

В этот момент я понял: я приехал сюда не петь. Я приехал, чтобы забрать то, что принадлежит мне. И этот человек — всё, что стоит между мной и моей жизнью.

— Мне нужно на сцену, — сказал я, сжимая набалдашник трости до боли в суставах. — Но знайте: сегодня я буду петь для него. И я сделаю так, чтобы он услышал в моем голосе каждое свое преступление.

Я зашагал к дому, не оглядываясь. Трость гулко стучала по дорожке, отсчитывая секунды до момента, когда маски будут сорваны окончательно. Николай Светлаков шел исполнять свой последний контракт. А Евгений Комлев шел за своей местью.

Сумерки сгустились, превращаясь в ночь. Ночь, которая должна была либо вернуть мне имя, либо похоронить нас всех под обломками правды.