Орел в чужом гнезде.Фиктивный жених

Глава 6 (Виталий)

(от лица Виталия)

Я стоял в тени старой яблони, подальше от залитого искусственным светом стола, и чувствовал, как вязкий, перегретый воздух августа застревает в легких. Юбилей брата напоминал мне плохо отрепетированную театральную постановку, где декорации стоили дороже, чем сами актеры. Я смотрел на пустой стул Нади и на помятую салфетку, которую она оставила, когда ушла «проверить десерт». Она не возвращалась уже минут пятнадцать.

Мой брат, Юрий, исчез еще раньше.

Я знал Юру всю жизнь и никогда его не любил. За фасадом «успешного фермера» и «настоящего мужика» всегда скрывался мелкий, тщеславный стервятник, который привык клевать только то, что не может дать отпор. Его пафос, этот стальной костюм, часы, которыми он размахивал перед носом у Петрова из райцентра — всё это было лишь тонкой позолотой на ржавом железе. Единственным настоящим сокровищем в этом доме была Надя. Но Юра относился к ней как к инвентарю: полезная, надежная, всегда под рукой, как старая лопата в сарае.

Внезапно со стороны хозяйственных построек донесся звук, который заставил гостей за столом замолчать. Это был не просто крик — это был вопль человека, у которого внезапно выбили почву из-под ног.

А потом я увидел это.

Из темноты, в полосу света от гирлянд, вылетел «Орел».

Если бы я не знал, что это мой брат, я бы решил, что из цирка сбежал неудачливый клоун. Юра бежал странными, подпрыгивающими скачками. Его знаменитый стальной пиджак был задран почти до ушей, а брюки… они болтались где-то на уровне колен, мешая ему сделать нормальный шаг. Но самым диким было не это. Вся задняя часть его фигуры, от поясницы до икр, была густо измазана чем-то ярко-желтым, склизким, в чем путались мелкие белые осколки.

— Смотрите! Что это у него?! — взвизгнула тетя Шура, выронив вилку.

Юра споткнулся, чуть не пропахав носом траву, и в этот момент я почувствовал, как по моей спине пробежал холодный разряд удовлетворения. Желтки. Он был весь в сырых яйцах. Десятки разбитых желтков стекали по его ногам, блестя в свете ламп.

Следом за ним, спотыкаясь на шпильках, неслась Римма. Весь её столичный лоск, который она так старательно выгуливала последние два часа, обсыпался, как дешевая штукатурка. Бежевый шелк был разорван на плече, тушь размазалась по лицу грязными потеками, а в волосах запуталась сухая солома. Она визжала — тонко, пронзительно, словно пожарная сирена, и этот звук резал уши пополам с гоготом перепуганных гусей.

А замыкала это шествие Надя.

Я невольно подался вперед, выходя из тени яблони. Надя. Тихая, вечно хлопочущая, безотказная Надя, которую брат привык воспринимать как предмет мебели, сейчас выглядела как воплощение древнего возмездия. Она бежала за ними босиком, высоко подняв голову, и в её руках березовая метла казалась не кухонным инвентарем, а карающим мечом. Её лицо было бледным, почти прозрачным в свете гирлянд, а глаза — два глубоких колодца, полных холодного, арктического льда.

— Держите её! Она с ума сошла! — завыл Юра, пробегая мимо стола.

Он попытался на ходу подтянуть брюки, но поскользнулся на собственной гордости, смешанной с яичным желтком. Его ноги разъехались, и он едва не снес сервировочный столик. Гости замерли. Я видел, как Петров из райцентра, тот самый, которому Юра еще десять минут назад втирал про «европейские стандарты», медленно опустил челюсть, а его жена брезгливо прикрыла рот ладонью.

— Это что, яйца? — прошептал кто-то за столом. — Юрка, ты чего, в гнездо присел?

Хохот вспыхнул не сразу. Сначала это был одиночный смешок, но когда Юра, в очередной раз дернувшись, продемонстрировал всем присутствующим свою спину и заднюю часть брюк, покрытую ровным слоем липкой яичной жижи со скорлупой, двор взорвался.

— Гляди, Орёл-то наш ощипанный! — закричал Михалыч, выглядывая из-за угла сарая. — Ик… Надя, добавь ему под хвост!

Юра зарычал, пытаясь сохранить остатки лица, но Римма, добежав до него, вцепилась ему в рукав, разворачивая к гостям. Она что-то кричала про «ненормальную деревню» и «диких людей», но её никто не слушал. Все смотрели на Надю.

Она остановилась в центре круга, прямо под нитками сияющих ламп.

— Надя, остановись! — подал голос один из городских приятелей Юры, какой-то пухлый мужичок в очках, пытаясь сделать шаг в её сторону. — Ну, перепил мужик, с кем не бывает…

Я сделал два быстрых шага и встал у него на пути. Я не ударил его, просто посмотрел так, как научился на стройплощадках, когда нужно было заставить замолчать толпу разъяренных рабочих. Мужичок в очках икнул и попятился обратно к своему стулу.

— Не лезь, — тихо сказал я. — Это не твое дело. И ничье больше.

Надя даже не взглянула в нашу сторону. Она смотрела только на Юру. Брат в это время, окончательно запутавшись в штанинах, пятился задом к столу, где на почетном месте возвышался юбилейный торт. Тот самый, который Надя пекла три дня, называя его «Орлиным гнездом». Шоколадные ветки, кремовые розы, десять лет жизни, упакованные в калории и сахар.

Юра врезался в ножку стола. Стол качнулся. Громоздкое сооружение из бисквита и шоколада на мгновение зависло в воздухе, а потом, подчиняясь законам гравитации и высшей справедливости, медленно съехало вниз.

Шлеп.

Прямо Юре на голову.

Крем скрыл его «стратегический» взгляд, шоколадные ветки запутались в волосах, а одна из серебристых свечей застряла за ухом. Юра замер, ошарашенный, обтекаемый тортом и яйцами одновременно. Это было настолько гротескно, настолько за гранью приличий, что смех гостей внезапно стих. Наступила та самая звенящая тишина, которая бывает только на похоронах или после крушения поезда.

И в этой тишине раздался новый звук.

Тайсон.

Наш альфа-гусь не любил шума на своей территории. И он определенно не любил Юру. Почуяв хаос, гусь вылетел из темноты, расправив крылья на добрых полтора метра. Он шипел, как перегретый паровоз.

— Ш-ш-ш-ш-а-а!

Тайсон нацелился ровно в лодыжку Юрия, которая еще не была измазана кремом.

— А-а-а-а! Уберите эту тварь! — завизжал брат, подпрыгивая на месте.

Торт на его голове качнулся, закрывая обзор окончательно. Юра, ослепший от крема и обезумевший от боли (клюв у Тайсона — не шутка), бросился в сторону ворот. Римма, поняв, что защитник из «Орла» сейчас никакой, кинулась следом, теряя на ходу туфлю.

Они бежали к внедорожнику, спотыкаясь и толкая друг друга. Я смотрел, как Юра пытается открыть дверь машины жирными от желтков руками, как он буквально зашвыривает визжащую Римму в салон и падает на водительское сиденье. Рев мотора, визг шин по гравию — и черный «лакированный» символ Юриного успеха скрылся за воротами, оставив после себя только облако пыли и запах жженой резины.

Я перевел взгляд на Надю.

Она всё еще стояла на том же месте. Метла выпала из её рук, глухо стукнувшись о землю. Гости, осознав, что шоу окончено, начали суетливо собираться. Никто не подходил к ней. Никто не предлагал помощи. Они просто хотели убраться подальше от этого пепелища, боясь запачкаться чужим горем.

Тетя Шура, подхватив сумочку, проскользнула мимо, стараясь не встречаться со мной взглядом. Михалыч ушел куда-то в сторону сараев, бормоча под нос что-то про «насос, который сам не починится».

Двор пустел. Через пять минут остались только мы — я, застывшая Надя и Тайсон, который важно расхаживал между разбитыми тарелками, подбирая куски шоколадного «гнезда».

Я подошел к Наде. Остановился в метре, не решаясь коснуться. Она казалась мне сейчас сделанной из тончайшего стекла: одно неверное движение — и она рассыплется в пыль.

— Надя? — позвал я тихо.

Она медленно повернула голову. Её глаза… В них больше не было льда. Там была пустота. Черная, бездонная дыра, из которой выкачали всю жизнь, все десять лет надежд, стирки рубашек, варки борщей и веры в то, что «стерпится — слюбятся».

— Виталий… — её голос был сухим, как осенний лист. — Почему ты не уехал?

— Я не мог, — ответил я, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Я не оставлю тебя здесь одну.

Надя посмотрела на ворота, которые Юра забыл закрыть. На пыль, осевшую на дорогих гирляндах. Потом на меня.

— Банкет окончен, — сказала она, и в её голосе прорезались те самые металлические нотки, которые я услышал в сарае. — Всё. Кончено.

Она развернулась и пошла к дому — босиком по грязной траве, мимо разбитых яиц и остатков торта. Её спина была прямой, как натянутая струна, но я видел, как мелко дрожали её плечи.

Я остался во дворе один. Поднял с земли брошенную метлу и прислонил её к забору. Праздник, к которому Надя готовилась три месяца, превратился в свалку. И в этой свалке, среди липких желтков и шоколадного крема, окончательно утонуло моё детство, в котором я когда-то уважал старшего брата.

Я посмотрел на небо. Там не было орлов. Там были только холодные, безразличные звезды.

— Ну что, Тайсон, — я посмотрел на гуся, который чистил перья от крема. — Пошли закрывать ворота. «Орлиный двор» закрыт на переучет.

Я запер калитку на тяжелый засов и пошел к дому. Я не знал, что скажу ей. Я не знал, позволит ли она мне остаться. Но я точно знал одно: я никуда не уйду. Больше — никогда.

Крючок: В окне кухни зажегся свет. Я вошел в дом и замер. Надя стояла у раковины и методично, яростно терла губкой чистую тарелку. Она не плакала. Она просто уничтожала грязь, которой её облили с головы до ног. И эта тишина в доме пугала меня больше, чем любой крик.

Глава 7

Холодный свет люминесцентной лампы на кухне резал глаза, выхватывая из темноты каждую мелочь: забытую на столе скомканную салфетку, липкое пятно от пролитого лимонада, одинокую вилку на полу. Оглушительная, ватная тишина после грохота юбилея и визгов Риммы давила на барабанные перепонки. Я стояла посреди этого сияющего кафельного стерильного ада и не знала, куда деть руки.

Адреналин, который гнал меня с метлой по двору, выветрился, оставив после себя лишь серую, тяжелую усталость и странное онемение. Будто мне ввели наркоз, но забыли предупредить, что он скоро перестанет действовать.

Я посмотрела на свои ладони. Под ногтями — шоколадная крошка от того самого торта, на запястье — след от браслета, который Юра подарил мне пять лет назад. Браслет я сорвала и бросила где-то на траве, даже не заметив когда.

Его больше нет. В этом доме больше нет Юрия. Нет его громогласного хохота, нет его запаха — смеси дорогого одеколона и табака, нет его вечного «Надь, где мои ключи?». Десять лет жизни только что улетели в трубу под визг шин его внедорожника. Три тысячи шестьсот пятьдесят дней. Почти девяносто тысяч часов я была «прикрытием тыла», «квочкой», «верной соратницей». Я строила этот «Орлиный двор» по кирпичику, по каждому лотку яиц, по каждой накладной. И всё это для того, чтобы в финале меня назвали «квочкой» и променяли на девицу, которая не отличит инкубатор от микроволновки.

В горле встал комок, но слез не было. Была только сухость и жжение.

Я подошла к раковине и включила воду. Струя ударила по металлу с таким звоном, что я вздрогнула. Взяла губку, выдавила на неё столько средства, что пена полезла через края, и начала тереть. Сначала — чистую тарелку. Потом — столешницу. Потом — раковину.

Я терла так, словно под грязью скрывалась старая я, та самая Надежда, которая еще умела верить людям. Если я отмою этот дом до блеска, если я уничтожу малейший след пребывания здесь Риммы и её сандалового парфюма, может, мне станет легче дышать?

Я перешла на пол. Встала на колени, прямо в нарядном синем платье, которое стоило половины моей месячной прибыли. Шелк неприятно лип к коже, корсет врезался в ребра, но мне было плевать. Я яростно размазывала тряпку по плитке, вымывая швы, затирая воображаемые пятна.

Вот здесь, у окна, мы поставили этот стол в наш третий год. Юра тогда еще умел говорить «мы». Он обещал, что я буду королевой этого хозяйства, что мы станем самыми крупными поставщиками в области. А я верила. Я считала каждую копейку, я ходила в одних джинсах три года, чтобы мы могли купить первый профессиональный инкубатор. Я засыпала над тетрадями учета, пока он «налаживал связи» в городских банях и ресторанах.

Всё это время я строила не дом. Я строила декорации для его самолюбования.

Тряпка в моих руках ходила ходуном. Я терла кафель так сильно, что костяшки пальцев побелели. Перед глазами стоял Юра в желтках и креме. Жалкий. Смешной. И от этого было еще больнее — как я могла столько лет молиться на этого шута?

— Надя.

Голос Виталия прозвучал так тихо, что я сначала приняла его за игру воображения. Я не слышала, как открылась дверь, не слышала его шагов.

Я замерла, уперевшись руками в мокрый пол. Волосы выбились из прически и липли к лицу, плечи мелко дрожали от напряжения. Я не хотела, чтобы он меня видел такой. Разгромленной. На коленях в грязной воде.

— Уходи, Виталий, — прохрипела я, не оборачиваясь. — Банкет окончен. Я же сказала — все вон.

— Я не все, — он подошел ближе. Я видела его тяжелые ботинки в паре сантиметров от своей руки. — Хватит, Надя. Чище уже не будет. Ты сейчас просто сотрешь эмаль.

Я проигнорировала его. Снова макнула тряпку в ведро, подняв целое облако химической пены.

— Там еще во дворе… Тарелки… Осколки… Тайсон может пораниться… Надо убрать. Всё надо убрать. Чтобы к утру ничего не напоминало…

Виталий не стал спорить. Он просто наклонился, обхватил мои ладони своими и мягко, но непреклонно отобрал тряпку. Его руки были горячими, сухими и удивительно сильными.

— Я всё убрал во дворе, — сказал он, глядя мне сверху вниз прямо в глаза. — Осколки собрал, мусор вывез. Тайсон спит. Слышишь? Тишина.

Он потянул меня за локти, заставляя подняться. Я встала, пошатываясь, как пьяная. Шелк платья был безнадежно испорчен — мокрые пятна, разводы от моющего средства. Я выглядела как городская сумасшедшая.

Виталий подвел меня к стулу и буквально усадил на него. Сам отошел к плите. Я наблюдала за его движениями — точными, экономными, лишенными того напускного изящества, которым так бравировал Юра. Он поставил чайник, нашел заварку, достал из шкафчика ту самую бутылку коньяка, которую мы открыли во дворе.

Я молчала, глядя, как он орудует на моей кухне. Было странно видеть здесь другого мужчину из рода Орловых. Мужчину, который не требовал обслуживания, а действовал сам.

Виталий поставил передо мной большую кружку. Пар от чая смешивался с резким ароматом алкоголя.

— Пей. Маленькими глотками. Тебя трясет.

Я обхватила кружку пальцами. Тепло начало медленно просачиваться в ладони, прогоняя ледяное оцепенение. Первый глоток обжег горло, заставив закашляться. Коньяк ударил в голову, немного расслабив спазм в груди.

Виталий сел напротив. Он не пытался начать «душеспасительную» беседу, не предлагал плакать у него на плече. Он просто сидел, положив свои большие узловатые руки на стол, и ждал.

Я смотрела на него через пар от чая. Он был похож на Юру и одновременно не имел с ним ничего общего. Те же резкие черты лица, та же порода, но в Виталии была какая-то внутренняя дисциплина, стержень, который Юра давно променял на дешевый блеск.

— Почему ты не уехал с ними? — спросила я, когда тишина стала совсем невыносимой. — Это же твой брат. Твоя девушка.

Виталий скривился, словно у него внезапно заболел зуб.

— Брат — не приговор. А Римма… — он замолчал на секунду, сжимая челюсти так, что на скулах заходили желваки. — Она никогда не была моей. Теперь я это понимаю. Она была просто красивой картинкой, которую я пытался себе навязать. Чтобы быть «как все».

Я сделала еще глоток. Внутри разливалось приятное тепло, а голова становилась легкой и пустой.

— Юра считает тебя неудачником, — зачем-то сказала я. — Говорит, что ты витаешь в облаках со своими чертежами.

— Юра считает неудачниками всех, кто не умеет воровать или прогибать мир под себя, — спокойно ответил Виталий. — Ему всегда было мало места. Ему всегда хотелось казаться больше, чем он есть на самом деле. Но раздутый пузырь рано или поздно лопается. Сегодня это произошло.

Я опустила голову. Обида, которую я так старательно вымывала с пола, вернулась. Она никуда не делась, просто притаилась в углах.

— Десять лет, Виталий. Я отдала этому человеку десять лет. Я думала, у нас семья. Думала, мы — команда. А оказалась «квочкой». Функция для поддержания жизнедеятельности его величества «Орла».

Я подняла глаза на него. Виталий смотрел на меня в упор. В его взгляде не было жалости, которая унижает. Там было что-то другое. Густое, темное, почти осязаемое.

— Ты никогда не была «квочкой», Надежда, — сказал он негромко. — Ты — это всё, что здесь есть настоящего. И он это знал. Поэтому и пытался тебя принизить, чтобы на твоем фоне не казаться таким ничтожеством.

Я замолчала, переваривая его слова. Глоток чая, глоток коньяка. Время замерло. Казалось, за стенами этой кухни нет никакого «Орлиного двора», нет разоренного праздника, нет будущего. Только этот круг света под лампой и человек напротив.

— Ты знал? — вопрос вылетел прежде, чем я успела его обдумать.

Виталий замер. Его пальцы, сжимавшие кружку, побелели. Он не отвел взгляд, не попытался увильнуть.

— О чем именно, Надя?

— О них. О Римме и Юре. Там, в городе… или когда вы только ехали сюда? Ты видел, как он на неё смотрел? Как она… — я запнулась, не в силах произнести вслух то, что видела в сарае.

Виталий молчал долго. Так долго, что я услышала гул крови в ушах. За окном пронзительно вскрикнула какая-то ночная птица.

— Догадывался, — наконец выдавил он. Голос его стал еще глуше. — Заметил еще в машине, когда мы из города выезжали. Увидел, как он ловит её взгляд в зеркале. Как она… провоцирует его.

Он резко встал, подошел к окну и уперся руками в подоконник, повернувшись ко мне спиной. Широкие плечи напряглись под тонкой тканью футболки.

— Прости, Надя. Прости, что не сказал сразу. Я не хотел верить. Хотел думать, что мне кажется, что я просто параноик.

Он обернулся. В его глазах полыхнула такая яростная, неприкрытая злость, что я невольно отпрянула. Но эта злость была адресована не мне.

— Прости, что не убил его раньше, чем он успел вытереть об тебя ноги, — добавил он, и в его голосе прозвучал металл. — Я видел, что он делает с тобой все эти годы. Как он выпивает из тебя жизнь. Но сегодня… сегодня он перешел черту, из-за которой не возвращаются.

Я сидела, оцепенев, с кружкой в руках. Я ждала, что он начнет защищать семейную честь, просить за брата, говорить, что «мужчины полигамны». Но Виталий… Виталий Орлов только что вынес приговор своему единственному брату.

И в этом приговоре я внезапно почувствовала свою первую, маленькую победу.

— Иди спать, Надя, — Виталий подошел и легонько коснулся моей макушки. — Завтра будет новый день. И завтра мы решим, что делать дальше.

Я послушно встала. Ноги были ватными. Я пошла к лестнице, чувствуя его взгляд на своей спине.

Я зашла в нашу — нет, теперь уже мою — спальню. Здесь всё еще пахло его духами. Я сорвала постельное белье, скомкала его и выбросила в коридор. Достала из шкафа чистый комплект, пахнущий лавандой и свежим ветром.

Легла. Закрыла глаза. Дом дышал. Где-то внизу едва слышно звякнулапосуда — Виталий домывал то, что я не успела.

Я думала, что в первую ночь одиночества я буду выть от боли. Но я просто лежала в темноте, слушая тишину. И впервые за десять лет эта тишина не казалась мне пустой. Она казалась наполненной чем-то новым. Тем, что Виталий назвал «новым днем».

Я почти заснула, когда услышала, как внизу хлопнула входная дверь. Виталий вышел на крыльцо. Я приподнялась на локте и выглянула в окно. Он стоял внизу, глядя на ворота, подставив лицо ночному ветру. И в его позе было столько решимости, что мне вдруг стало страшно. Страшно от того, что этот парень, которого я считала просто «младшим братом», может оказаться для меня куда опаснее, чем все Юрины измены вместе взятые. Потому что измена убивает веру в мужчин. А такая преданность, как у Виталия… она заставляет снова начать чувствовать. А к этому я была совершенно не готова.

Глава 8(Юрий)

(от лица Юрия)

Солнечный луч, наглый и колючий, пробился сквозь засиженное мухами стекло и вонзился мне прямо в левый глаз. Я попытался отвернуться, но голова отозвалась такой детонацией, будто внутри черепной коробки кто-то со всего размаху ударил в церковный колокол.

— Твою же мать… — прохрипел я, пытаясь разлепить веки.

Во рту было так сухо, словно я всю ночь жевал наполнитель для кошачьего туалета. Я попытался пошевелиться, и тут же правую ногу прострелило острой, пульсирующей болью. Воспоминания о вчерашнем вечере обрушились лавиной, погребая под собой остатки мужского достоинства. Сарай. Гнездо. Яйца. Метла. И этот чертов белый монстр с клювом-пассатижами…

Я сел на диване, который под моим весом издал предсмертный хруст. Это была берлога моего старого дружка Вовки — холостяцкая конура на окраине города, пропахшая старыми пельменями, дешевым табаком и немытыми носками. Вовка вчера даже не задавал вопросов, просто выдал ключи, буркнув что-то про «ну, ты, Орел, даешь», и свалил к очередной подруге.

Я посмотрел на себя. Стальной пиджак, моя гордость, выглядел так, будто в нем похоронили омлет. На лацкане запекся бурый след от шоколадного крема, рукав в каких-то белых чешуйках… Скорлупа. Я попытался стряхнуть её, но она намертво присохла к дорогой ткани вместе с желтком.

Я стянул носок, шипя от боли. На щиколотке красовался багрово-синюшный отпечаток — Тайсон, этот пернатый дьявол, приложился от души. Нога распухла, горела и дергала.

— Скотина ощипанная, — процедил я сквозь зубы, обращаясь не то к гусю, не то к самому себе. — Ну, Надька. Ну, устроила представление. Довольна теперь?

Я ожидал, что телефон разрядится от её звонков. В моей голове сценарий был прописан четко: Надя проплачется, поймет, что ферма без «главного калибра» — то есть без меня — развалится к чертям за пару дней, и начнет обрывать трубки. Будет просить прощения за метлу, за позор перед гостями, за то, что выставила меня в таком виде. А я еще подумаю, возвращаться или нет. Помурыжу её недельку в городе, пусть почует, каково это — самой за всё отвечать.

Но экран смартфона был девственно чист. Ни одного уведомления. Ни одного пропущенного.

В углу, на горе каких-то старых газет, зашевелилось нечто розово-бежевое. Римма. Моя вчерашняя «королева» выглядела сейчас как побитая молью кукла. Тушь размазалась, превратив её глаза в две черные дыры, шелковый костюм, который еще недавно подчеркивал все ее прелести, был безнадежно испорчен.