Орел в чужом гнезде.Фиктивный жених

Глава 9

Пять утра не спрашивают, разбито ли у тебя сердце и сколько часов ты прорыдала в подушку. В пять утра у птицы начинается свой закон, и этот закон диктует пустые кормушки. Я открыла глаза, и в первую секунду всё было как обычно: серый рассветный туман за окном, далекий гортанный выкрик Тайсона и привычная тяжесть в пояснице.

Я машинально повернулась на правый бок, протягивая руку, чтобы коснуться плеча Юры. Пальцы скользнули по ледяной, идеально натянутой простыне. Лаванда. Вчера я вылила полфлакона кондиционера, пытаясь вытравить из этой комнаты запах сандала, пудры и предательства.

Сознание обрушилось на меня как мешок с комбикормом — тяжело, пыльно, выбивая дух. Юры нет. Юра в городе, в желтках и позоре. А здесь — я, пятьсот несушек и абсолютная, звенящая пустота огромного дома, который мы строили вдвоем, а защищать пришлось мне одной.

Я заставила себя сесть. Тело ощущалось чужим, неповоротливым, словно за ночь я превратилась в одну из тех соляных статуй, о которых пишут в старых книгах. Спустила ноги на пол, нащупала старые тапочки. В зеркале шкафа отразилось нечто бледное, с опухшими веками и всклокоченными волосами.

— Ну и ладно, — прохрипела я своему отражению. — Орлы, значит, в небе, а квочки — на земле. Посмотрим, как твое небо без моих зерен выстоит, Юрочка.

Я натянула рабочую форму: застиранные джинсы, растянутую футболку и старую штормовку. Собрала волосы в тугой, злой пучок. Сейчас мне не нужны были маски, о которых вчера распинался муж. Мне нужна была броня.

На улице август дышал предрассветной сыростью. Я вышла на крыльцо, и взгляд невольно метнулся к воротам. Они были заперты на тяжелый засов — Виталий закрыл их вчера, когда последний гость, спотыкаясь об обрывки праздничных лент, покинул пепелище моей семейной жизни.

Двор выглядел странно. Чисто, почти стерильно — Виталий убрал осколки посуды и остатки того злосчастного торта, но примятая трава у беседки и темное пятно на дорожке, где поскользнулся Юра, всё еще кричали о катастрофе.

«На заднем дворе внезапно ожил наш старый рабочий пикап, который Юра брезгливо называл "вонючим корытом" и годами мечтал сдать в металлолом. Виталий за утро не только реанимировал эту груду ржавого железа, но и заставил мотор урчать так уверенно, словно колымага наконец-то обрела настоящего хозяина».

Ноги сами понесли меня к старому сараю. Я знала, что мне туда не надо, что там — эпицентр моей боли, но фермерская привычка была сильнее. Там, в углу, хранились запасы зерна, которые нужно было смешать с премиксом.

Я толкнула дверь. Скрип прорезал утреннюю тишину, как скальпель. Внутри всё еще пахло пылью и… ими. Запах Риммы, этот сладкий яд, казалось, въелся в сами доски стен. Я увидела раздавленную корзину в углу. Желтки за ночь подсохли, превратившись в некрасивую темную корку на полу.

Меня накрыл приступ тошноты. Я схватила ведро с водой, стоявшее у входа, и выплеснула его на пол. Грязь потекла к порогу. Я схватила ту самую метлу, которая вчера стала моим мечом, и начала тереть. Неистово, до скрипа, до того, чтобы руки заныли. Мне нужно было вымести их отсюда. Из сарая, из дома, из своей памяти.

— Попались, голубчики… — шептала я, сдирая прутьями засохшую скорлупу. — Идите-ка вон. Все вон.

Закончив, я стояла, тяжело дыша. Легче не стало. Стало просто чище.

В шесть пятнадцать я пошла к подсобке Михалыча. Наш единственный работник должен был уже вовсю греметь ведрами. Но в подсобке стояла тишина, нарушаемая лишь тяжелым, прерывистым храпом.

Я толкнула дверь. Михалыч лежал на кушетке в сапогах, раскинув руки. Рядом на полу сиротливо примостились две пустые «чекушки» и надкусанный огурец. Юбилей хозяина Михалыч отметил по-своему, с размахом, перешедшим в глубокий нокаут.

— Михалыч! — я потрясла его за плечо. — Вставай, ирод! Птица не кормлена!

Он только причмокнул во сне и повернулся на бок, что-то невнятно пробормотав про «царствие небесное».

Я вышла на улицу, чувствуя, как наваливается отчаяние. Михалыч в отключке. Юра в городе. Значит, пятьсот кур, чистка вольеров, сбор яиц и бесконечная беготня с ведрами — всё на мне. А еще — бухгалтерия, заказы и звонки, которые начнутся через пару часов.

Первый час работы прошел как в тумане. Я таскала ведра с водой, разбрасывала корм. Птица волновалась, чувствовала нервную дрожь в моих руках. Тайсон ходил за мной по пятам, подозрительно косясь на мои пустые глаза. Он словно понимал: главная кормушка в этом доме сломалась, и теперь всё держится на честном слове.

К восьми утра я поняла, что не справляюсь. Птицы в третьем секторе начали шуметь — там забился автоматический поильник, и вода заливала пол. Мне нужно было перетащить три тяжелых ящика с готовой продукцией в холодильник, чтобы освободить место для утреннего сбора.

Я подошла к стеллажам. Деревянные ящики, груженные десятками яиц, всегда казались мне неподъемными, когда их таскал Юра. Теперь выбора не было.

— Сама, Надя. Всё сама, — пробормотала я, хватаясь за выступы первого ящика.

Я уперлась ногами в грязный пол, сделала глубокий вдох и рванула тяжесть вверх. Ящик поддался, я сделала два шага, и в этот момент в пояснице что-то коротко и злобно хрустнуло. Боль была такой мгновенной и острой, что в глазах потемнело.

— Ох… — выдох вырвался вместе со стоном.

Руки разжались сами собой. Ящик рухнул на пол с глухим стуком. Я услышала хруст скорлупы — очередная партия «жидкого золота» растекалась по бетону. А потом меня повело в сторону. Ноги стали ватными, и я медленно осела на пол, прямо в пыль, перья и разбитые надежды на собственное всемогущество.

Я сидела, привалившись спиной к холодной стене склада, и смотрела на желтое пятно у своих ног. Боль в спине пульсировала, отдавая в ногу при каждом вдохе. И именно в этот момент меня прорвало. Не от измены Юры. А от этого разбитого ящика. От того, что я не могу даже это.

Слезы, крупные и злые, покатились по щекам, оставляя грязные дорожки на запыленном лице.

Я плакала навзрыд, закрыв лицо грязными ладонями. Рыдания сотрясали всё тело, отзываясь в сорванной пояснице тупыми ударами молота. В этот момент я ненавидела Юру больше, чем когда застала его в сарае. Ненавидела за то, что он приучил меня быть сильной, а потом оставил один на один с этой силой, которая теперь раздавливала меня, как тот злосчастный ящик.

— Доярка… — всхлипнула я, размазывая по лицу смесь слез и пыли. — Квочка… Ну и смотри, Орел, как твоя квочка в навозе тонет!

Я не слышала шагов. В курятнике всегда стоял такой шум, что человеческие звуки тонули в нем, как в вате. Но внезапно свет, бивший из открытых дверей склада, перекрыла чья-то широкая тень.

Я замерла, перестав дышать. Сердце подпрыгнуло к самому горлу. Неужели вернулся? Приехал качать права или забирать остатки вещей? Я судорожно вытерла глаза рукавом, готовясь снова схватиться за что-нибудь тяжелое.

Но это был не Юра.

Виталий стоял в дверном проеме, и я не сразу его узнала. На нем была старая, выцветшая рабочая роба — кажется, он нашел в кладовке вещи Михалыча или откопал свои старые, десятилетней давности. Штаны были коротки, открывая крепкие лодыжки, рукава плотной куртки закатаны до локтей. В руках он держал тяжелые кожаные перчатки.

— Надя? Ты цела? — он шагнул в полумрак склада, и его голос, низкий и спокойный, разрезал мою истерику, как нож масло.

— Уходи! — я попыталась встать, но спину тут же прошило раскаленным штырем, и я со стоном опустилась обратно. — Убирайся, Виталий! Слышишь? Видеть больше не могу никого с вашей фамилией! Езжай к брату, утешай его, или Римму свою ищи… А меня оставь в покое!

Виталий даже не замедлил шаг. Он подошел вплотную, присел на корточки рядом и внимательно посмотрел на разбитый ящик, а потом — на мои дрожащие руки.

— Ногой пошевелить можешь? — спросил он, игнорируя мой крик.

— Могу я всё! Просто спину прихватило… — я отвернулась, до боли прикусив губу, чтобы снова не разрыдаться. — Зачем ты переоделся? Собирай вещи и уезжай, пока я… пока я еще что-нибудь не разбила.

— Хватит геройствовать, Надя. На тебя смотреть больно, — он встал и, не спрашивая разрешения, подхватил меня под мышки, помогая подняться.

Я попыталась оттолкнуть его, но руки были как ватные. Виталий довел меня до старой скамьи у входа, усадил и просто придавил ладонью к плечу, не давая вскочить.

— Сиди здесь. Не шевелись. Я сейчас принесу мазь и лед.

— Да не надо мне… — начала я, но он уже развернулся.

— Надо, Надя. Сядь и не мешай мне. Пожалуйста.

Последнее «пожалуйста» прозвучало так непривычно для мужчины в этом доме, что я замолчала.

Следующие несколько часов я наблюдала за тем, чего не видела в «Орлином дворе» никогда. Виталий работал. Молча, без пафоса, без криков «Михалыч, где тебя черти носят!». Он взял лопату и за десять минут убрал месиво из разбитых яиц и пыли. Потом он подхватил те самые «неподъемные» ящики и, играя мышцами на спине, перетащил их в холодильник, словно они были набиты пухом, а не тяжелой продукцией.

Я сидела, прижав к пояснице пакет с замороженным горошком, который он притащил из дома, и чувствовала себя лишней деталью в собственном механизме.

— Насос в третьем секторе я починил, — бросил он, проходя мимо меня с пустыми ведрами. — Там просто забился клапан. Юра говорил, что он сломан?

— Полгода обещал вызвать мастера, — тупо ответила я.

— Понятно. Мастер не нужен, нужны руки из того места.

Виталий скрылся в птичнике. Я слышала, как он разговаривает с птицей — не орет, не шумит, а издает какие-то успокаивающие звуки. Тайсон, который обычно встречал моего«Орлова» в робе попыткой откусить кусок икры, сейчас просто шел за Виталием, важно переваливаясь и изредка гогоча, словно давал советы.

К обеду всё было сделано. Птица накормлена, поилки чистые, яйца собраны и упакованы. Михалыча Виталий нашел, облил ледяной водой из шланга и запер в подсобке, велев «проспаться, пока живой».

Вечер опустился на ферму внезапно. Боль в спине немного утихла, сменившись тупой ноющей тяжестью. Я сидела на кухне, обложенная подушками, и смотрела, как Виталий моет руки под краном. В доме пахло жареной картошкой — он умудрился еще и ужин сообразить из того, что нашел в холодильнике.От вчерашнего пиршества мало что осталось,гости успели смести практически все.

— Ешь, — он поставил передо мной тарелку. Сам сел напротив, вытирая руки полотенцем.

Я взяла вилку, но есть не могла. Горло всё еще саднило.

— Виталий, ты ведь понимаешь, что это не может продолжаться? У тебя работа в городе, проекты, Римма… Тебе нужно ехать. Я справлюсь. Насчет Михалыча… я найду другого помощника.

Виталий медленно поднял на меня глаза. В тусклом свете кухонной лампы он казался старше своих двадцати пяти. В его взгляде не было той юношеской легкости, которую я помнила.

— Римма — это закрытая книга, Надя. Я сегодня удалил её номер. Она не вернется сюда, а я не вернусь к ней. Мы оба это знаем.

Он полез в карман робы и достал сложенный вдвое лист бумаги. Положил его на стол и пододвинул ко мне.

— Что это? — я нахмурилась, не спеша брать бумагу.

— Моё заявление на отпуск за свой счет. На два месяца. Я отправил его сегодня утром по электронной почте, руководство подтвердило. У меня были неиспользованные отгулы за три года.

Я уставилась на лист, где черным по белому значилась фамилия «Орлов В.А.».

— Зачем, Виталий? Зачем тебе гробить лето в этой дыре, убирая за братом навоз? Тебе жалко меня?

Виталий отодвинул свою тарелку и подался вперед. Его лицо оказалось совсем близко, и я невольно отметила, как сильно он отличается от Юрия — в нем не было этой вечной жажды казаться главным, в нем была сама суть силы.

— Мне не жалко тебя, Надя. Жалость — это для слабых. А ты — самая сильная женщина, которую я когда-либо знал. Я остаюсь не ради брата. С ним я покончил вчера в сарае. Я остаюсь ради справедливости. И потому, что я не дам тебе здесь надорваться. Одной тебе это хозяйство не вывезти, а я не позволю Юре радоваться тому, что ты приползла к нему просить помощи.

Я смотрела на него, и внутри меня что-то дрогнуло. Это была не любовь, нет. Это было чувство человека, который тонул и вдруг нащупал под ногами твердое дно. Но дно это было опасным. Потому что этот человек был братом моего мужа.

— Ты остаешься? — переспросила я, словно не веря.

— Я остаюсь, — повторил он, и его голос прозвучал как обет. — Ешь, Надя. Завтра тяжелый день. Нам нужно разобраться с поставщиками и заблокировать счета, пока Юра не опомнился.

Я взяла вилку и сделала первый глоток чая. Горячая жидкость согрела изнутри. Я понимала, что моё одиночество, к которому я так готовилась, откладывается. И, глядя на спокойные, уверенные руки Виталия, я впервые за десять лет почувствовала, что небо над «Орлиным двором» может быть не только полем битвы, но и местом для жизни.

Крючок: Я доела картошку, чувствуя, как веки наливаются свинцом. Виталий молча убрал тарелку и начал мыть посуду. Я смотрела на его широкую спину и думала о том, что Юра там, в городе, наверняка ждет моего звонка. Он думает, что я сломаюсь без него. Он не знает, что у «квочки» теперь есть крылья, о которые он обломает свой кривой клюв. Но еще меньше он знает о том, что его младший брат только что занял его место за моим столом. И, кажется, уходить не собирается.

Глава10

Зеркало в прихожей не льстило, но и не врало. Я смотрела на своё отражение и видела женщину, которая собралась не за хлебом, а на линию фронта. Белая блузка, накрахмаленная так, что воротничок царапал подбородок. Джинсы, отглаженные по стрелкам. Волосы стянуты в такой тугой узел, что разгладились даже те мелкие морщинки у глаз, которые Юра называл «моими милыми лучиками», пока не променял их на ботоксный блеск Риммы.

Спина отозвалась сухой, колючей болью, когда я нагнулась застегнуть сандалии. Я замерла, вцепившись в край комода, и дождалась, пока перед глазами перестанут плавать серые пятна.

— Надя, может, я всё-таки подброшу? — Голос Виталия донесся со двора.

Я выпрямилась, преодолевая сопротивление собственного тела. Виталий стоял у открытого капота старого пикапа, вытирая руки ветошью. На нем была та самая рабочая роба, которая удивительно шла его широким плечам. За эти пару дней он словно врос в пейзаж «Орлиного двора», став его естественной частью.

— Нет, Виталь. Пройдусь. Погода хорошая.

— Погода жаркая, — возразил он, прищурившись на солнце. — А ты бледная. И спина у тебя не железная, Надь.

— Спина справится. Как и всё остальное.

Я вышла за калитку, не оборачиваясь. Я знала, что он смотрит мне в след. В этом его взгляде не было привычного Юриного контроля — «куда пошла, зачем, когда будешь?». Было что-то другое, более тяжелое и… надежное.

Деревня Ясное полностью оправдывала своё название. Солнце заливало пыльные улицы, в палисадниках буйствовала золотая шапка рудбекии, а воздух дрожал от стрекота кузнечиков. Но стоило мне ступить на главную дорогу, как пастораль дала трещину.

Разговоры за заборами затихали, едва я приближалась. Тетя Валя, вечно торчащая над своими грядками, внезапно увлеклась прополкой так усердно, что едва не зарылась в землю носом, лишь бы не здороваться. Сосед Коля, чинивший велосипед у калитки, вдруг резко уронил ключ и полез за ним в лопухи.

Я шла, чеканя шаг. Каждое движение отдавалось в пояснице, но я держала голову так высоко, словно на ней была корона, а не невидимое клеймо «брошенки». Я чувствовала их взгляды спиной. Липкие, как паутина, тяжелые от фальшивого сочувствия.

На почте было прохладно и пахло сургучом. Леночка, почтальонша с глазами вечно испуганного олененка, завидев меня, вскинулась и тут же принялась суетиться.

— Ой, Надюша… Здравствуй. Тебе счета?

— Здравствуй, Лена. Счета и уведомления, если есть.

Она протянула мне пачку писем, стараясь не касаться моих пальцев, словно развод — это заразная болезнь.

— Надюш… — Она замялась, глядя на меня с такой невыносимой жалостью, что мне захотелось содрать эту крахмальную блузку. — Если тебе… ну, если Юра всё-таки не вернется… мой Степан может в субботу прийти. Крышу там подлатать или забор. Ты только скажи. Мы же понимаем, каково это — одной-то.

— Спасибо, Лена. Крыша в порядке. И забор тоже.

Я вышла, чувствуя, как внутри закипает глухая, черная ярость. «Одной-то». Это слово преследовало меня всю дорогу. Оно липло к подошвам, летело вслед с тополиным пухом. Деревня уже похоронила мой брак, мою ферму и меня саму заодно.

Магазин «У Петровича» встретил меня привычным звоном колокольчика. Внутри было тесно и душно. Пахло свежим хлебом, селедкой и дешевым стиральным порошком. У прилавка стояли три женщины — Люда, кума тети Шуры, и еще две соседки из «дальних».

Тишина наступила мгновенно. Такая плотная, что её, казалось, можно было резать ножом для колбасы. Я молча встала в очередь.

— А я и говорю, — вдруг раздался резкий, нарочито громкий шепот Люды. Она даже не обернулась, просто продолжала смотреть на витрину с консервами. — Мужик — он же как кобель. Если его дома только кормом да работой потчуют, он на волю глядеть начнет.

— И то верно, — подхватила вторая, поправляя платок. — Надька-то наша работящая, спору нет. Но мужику-то не тягловая лошадь нужна, а баба. А она? Вечно в сапогах, вечно в перьях. Запустила она себя. Вот Юрка на свеженькое и клюнул. В городе-то девки вон какие — гладкие, пахучие.

— Жалко её, конечно, — вздохнула Люда, и в этом вздохе было столько яда, что им можно было потравить всех моих кур. — Теперь-то ферма их точно загнется. Где ей, непутевой, одной такой воз тащить? Продаст всё за гроши и пойдет к сестре в город в ножки кланяться. Сама виновата. Слишком много на себя брала, вот пупок-то и развязался.

Я стояла за их спинами, и мне казалось, что я голая. Каждое слово — как удар хлыста по открытой ране. Они судили мою жизнь, мои мозоли и мои бессонные ночи так легко, словно обсуждали сорт картошки. Юра — «кобель», но «крепкий», а я — «виноватая лошадь».

— Следующий! — крикнул Петрович, хозяин магазина.

Женщины суетливо расступились, пропуская меня к прилавку, но продолжали сверлить взглядами мой затылок. Петрович, грузный мужчина с добрыми, но слишком понимающими глазами, неловко кашлянул.

— Надя… Здравствуй. Тебе как обычно?

— Соль крупную, два мешка по пять килограмм. И хлеба две буханки.