- -
- 100%
- +
Июнь в Тверской области пахнет одуряюще: густой, липкий аромат цветущей сирени мешается с прохладой реки и пылью проселочных дорог. В ту ночь этот запах казался мне ароматом самой свободы. Я стояла перед зеркалом в нашей тесной прихожей, поправляя подол белого платья, которое мама выбирала в Твери три выходных подряд. Простое, скромное, с кружевным воротничком — оно идеально подходило «золотой медалистке» Василисе Мироновой.
Тихая, прилежная, гордость школы. Если бы кто-то тогда заглянул мне в душу, он бы ужаснулся тому пожару, который там полыхал.
— Вася, доченька, ты красавица, — мама всплеснула руками, и я увидела в её глазах блеск слез. — Вот и всё. Взрослая жизнь. Завтра уже за билетами в Москву поедем…
Я только кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Горло перехватывало не от страха перед Москвой, а от одной мысли, что сегодня я в последний раз увижу его.
Кирилл Вершинин. Имя, которое я повторяла про себя как молитву все пять лет учебы. Сын владельца агрохолдинга, парень на спортивной иномарке, чья улыбка стоила мне сотен бессонных ночей над учебниками. Я училась на «отлично» не для родителей — я хотела, чтобы он хотя бы раз посмотрел на меня не как на часть школьного интерьера, а как на равную.
Школьный зал Зареченской средней школы гудел от музыки. Старые колонки хрипели, пытаясь выдать модные хиты, а воздух был настолько плотным от дешевого дезодоранта и девичьих духов, что его можно было резать ножом.
Я сидела за столом с учителями, как и подобает медалистке, вежливо улыбалась директору, а сама глазами искала в толпе его. Кирилл был в центре. Белая рубашка с расстегнутым воротником, холеные руки, небрежно закинутые на плечи двух девчонок из параллельного класса. Он смеялся, и этот смех казался мне самой прекрасной музыкой на свете.
— Вась, ты чего не танцуешь? — рядом со мной возник Иван.
Мой сосед. Мой верный рыцарь с разбитыми коленками из детства. Ваня был одет в костюм, который явно был ему мал в плечах — за последний год он раздался, возмужал, в его взгляде появилось что-то тяжелое, взрослое.
— Устала, Вань, — соврала я, стараясь не смотреть на его руки.
Иван всегда пах деревом и честностью. Он был понятным, надежным, как старый дуб у нашей калитки. Но моё глупое сердце требовало не дуба, а слепящей молнии.
— Потанцуем? Медляк скоро, — он протянул руку, и в его глазах промелькнула такая надежда, что мне стало больно.
— Прости, Вань. Позже, ладно?
Я видела, как он сжал кулаки, кивнул и отошел к окну. А через минуту мир перевернулся.
Музыка сменилась на медленную, тягучую мелодию. И Кирилл, отцепив от себя девчонок, вдруг направился прямо к учительскому столу. Моё сердце пропустило удар. Оно просто остановилось.
— Василиса Прекрасная, — раздался его голос, с той самой хрипотцой, от которой у меня подгибались колени. — Окажешь честь худшему ученику этого класса?
Учителя заулыбались, директор одобрительно кивнула. А я… я просто вложила свою ладонь в его горячую, сильную руку.
Мы вышли в круг. Он притянул меня к себе гораздо ближе, чем требовали приличия. Я чувствовала запах его дорогого парфюма — цитрус и табак. Запах чужой, богатой жизни.
— Ты сегодня какая-то другая, Миронова, — шепнул он мне прямо в ухо, обжигая дыханием кожу. — Сбросила чешую зануды? Под этим кружевом скрывается что-то интересное?
Я вспыхнула до корней волос. Моя скромность боролась с диким, животным восторгом.
— Я всё та же, Кирилл.
— Ой, не лги, — он усмехнулся, и его рука на моей талии скользнула чуть ниже, чем полагалось. — Ты медалистка, тебе положено знать, что от химии не убежишь. Чувствуешь?
Я чувствовала только, как земля уходит из-под ног.
— Пойдем отсюда, — вдруг сказал он, не разрывая танца. — Тут душно. У меня в кабинете химии осталась заначка… отметим твою медаль по-взрослому.
Кабинет химии на втором этаже был открыт — Кирилл заранее договорился со сторожем или просто стащил ключи. Мы вошли в темноту, освещенную лишь лунным светом, падающим через высокие окна. Пахло реактивами и пылью.
— Кирилл, нам нельзя здесь быть… — начала я, но он резко прижал меня к стене.
Его поцелуй был не таким, как в моих мечтах. Он не был нежным. В нем была ярость, собственничество и пугающий холод. Он целовал меня так, будто брал то, что принадлежит ему по праву владения. Его руки стали смелее, они бесцеремонно сминали нежное кружево маминого подарка.
— Ты ведь этого хотела, да? — прохрипел он, отрываясь от моих губ. — Строила из себя святую, а сама глаз с меня не сводила. Ну давай, отличница, покажи, на что ты готова ради Вершинина.
Он потянул за молнию на спине моего платья. И в этот момент пелена с моих глаз спала. В его взгляде не было любви. Там было ледяное, циничное любопытство. Я была для него не девушкой, а очередным достижением. Галочкой в списке «что я еще не пробовал в Заречье».
— Нет, — я уперлась руками в его грудь. — Перестань. Кирилл, не так…
— А как? — он зло рассмеялся, перехватывая мои запястья одной рукой. — С цветами и клятвами? Вася, не смеши. Ты из Заречья, я — Вершинин. Это твой счастливый билет. Другого шанса прикоснуться к моей жизни у тебя не будет.
Он рванул ворот платья, и звук рвущейся ткани показался мне выстрелом. В голове вспыхнули слова бабушки Вассы: «Никогда не позволяй ломать свою волю, внучка. Сила в тебе проснется, когда ты себя защитишь».
Я не знала тогда ни о какой силе. Я просто почувствовала, как внутри меня что-то оборвалось. Смертельная обида вытеснила любовь.
Моя рука взметнулась сама собой. Хлесткий, звонкий удар обжег ладонь.
Кирилл отшатнулся. Его голова дернулась в сторону. На холеной щеке медленно проступал красный след от моих пальцев.
В кабинете воцарилась звенящая тишина. В лунном свете его глаза казались черными провалами.
— Ты… ты меня ударила? — его голос стал тихим, и от этого звука по моей спине пробежали мурашки. Это был голос зверя, которого задели за живое.
— Я не вещь, Кирилл, — мой голос дрожал, но я стояла прямо. — И я не твой билет в развлечения.
Я развернулась и бросилась к двери. Сердце колотилось в горле. Я бежала по темному коридору, слыша за спиной его тяжелое дыхание и тихий, полный яда шепот:
— Ты еще пожалеешь об этом, Миронова. Ты приползешь ко мне сама.
Я выскочила на школьный двор, жадно хватая ртом ночной воздух. Платье было безнадежно испорчено, как и моя первая любовь. Я не знала, что через неделю этот человек устроит ловушку, из которой я уже не смогу выйти прежней.
И я не видела, что в тени школьных ворот стоит Иван. Он видел всё. И в его глазах в ту ночь загорелось что-то такое, чего я испугалась бы еще больше, чем угроз Кирилла.
Я бежала домой, прижимая разорванную ткань к груди, и не знала, что под моими пальцами, прямо там, где пульсировало обиженное сердце, начинает зарождаться странное, пугающее тепло.
Моя сила просыпалась. Но цена её была слишком велика.
Глава2
Белое платье с выпускного лежало на кровати, как подстреленная птица. Кружево на спине, разорванное сильной рукой Кирилла, сиротливо топорщилось. Я трижды вдевала нитку в иголку, но пальцы не слушались, дрожали. В голове до сих пор звенел тот хлесткий удар, который я отвесила «королю школы» в кабинете химии. Моя ладонь всё еще горела, но это было не то странное целительное тепло, о котором шептала бабушка. Это была чистая, концентрированная ярость.
— Вася, ты скоро? — мама заглянула в комнату, вытирая руки о передник. — Папа уже машину завел, за билетами в Тверь пора..
— Иду, мам.
Смартфон на тумбочке завибрировал. Сообщение в общем чате класса. Я открыла его, ожидая насмешек, ведь после той ночи всё Заречье только и гудело о том, как «тихоня Миронова заехала по лицу самому Вершинину». Кто-то видел, как я вылетала из кабинета, кто-то слышал его крики... Слухи в нашем селе распространялись быстрее пожара.
Я скрыла от родителей правду о порванном платье и о том, что он пытался со мной сделать — побоялась, что отец возьмется за ружье. Но о самой пощечине они, конечно, уже знали от соседей. Мама три дня ходила сама не своя, причитая, что теперь нам «жизни не дадут».
Но в чате я увидела совсем другое.
«Народ, сорян за мой косяк на балу. Перебрал лишнего, вел себя как придурок. Особенно перед нашей медалисткой неудобно — полез к ней с какими-то тупыми шутками, вот и схлопотал по делу. Вася, прости дурака, бес попутал. В следующую субботу жду всех у себя в особняке...»
Ниже стоял смайлик с виноватой мордашкой. Группа взорвалась восторгами. «Кирюха красава!», «Наконец-то оторвемся!», «Миронова, ну ты его и приложила!».
Я смотрела на экран, чувствуя, как внутри ворочается холодное предчувствие. Кирилл Вершинин никогда не прощал обид.
— Вася, ты видела? — мама заглянула в комнату, и её лицо впервые за эти дни разгладилось. — Кирилл-то, оказывается, совестливый парень. Признал, что сам виноват, не стал на тебя зло держать. Сходи, дочка. Обязательно сходи. Нам здесь еще жить, отцу на ферме работать... Нужно, чтобы люди видели: вы помирились. Закрой этот скандал, ради бога.
Вот он, главный аргумент. В нашем селе Вершинины были богами. Раз бог изволил публично признать свою «шутку» неудачной, я была обязана принять эту милость, чтобы тень гнева его отца не пала на наш дом.
Суббота выдалась душной. Небо затянуло маревом, предвещая грозу, которая никак не могла разродиться дождем. Я надела старые джинсы и простую футболку — никакого больше кружева, хватит с меня «принцесс».
У калитки меня ждал Иван. Он стоял, опершись на свой старый мотоцикл, и его лицо было темнее тучи. В руках он крутил шлем, костяшки пальцев были сбиты — видимо, опять тренировался на груше в гараже.
— Не ходи туда, Васька, — вместо приветствия бросил он. — Чует мое сердце, не к добру это «покаяние».
— Вань, ну началось, — я попыталась обойти его, но он преградил путь. — Весь класс идет. Что он мне сделает при всех? Родители просили не нагнетать. Тебе лишь бы подраться с ним.
— Я не драться хочу, а чтобы ты в дерьмо не вляпалась, — он сделал шаг ко мне, и я почувствовала знакомый запах: свежая древесная стружка и бензин. — Он как побитый пес хвостом виляет, а сам зубы скалит. Поехали лучше на реку? Костер разведем, посидим по-человечески.
— Нет, Вань. Я пойду. Попрощаюсь со всеми и закрою эту тему. Ты просто ревнуешь, как обычно.
Иван замер. В его серых глазах плеснулась такая обида, что мне захотелось забрать свои слова назад. Но я лишь упрямо вскинула подбородок.
— Ревную? — тихо переспросил он. — Да я за тебя дышать боюсь, дура ты медалистка. Ладно. Иди. Но если что — звони. Сразу звони.
Он резко надел шлем, завел мотор и сорвался с места, обдав меня облаком пыли. Я проводила его взглядом, чувствуя, как на душе скребут кошки. Но отступать было поздно.
Особняк Вершининых возвышался на холме, отделенный от остального Заречья высоким забором с коваными пиками. Здесь был другой мир: идеально подстриженные газоны, каменные дорожки и голубая чаша бассейна, в которой уже кто-то громко плескался.
— Вася! Пришла! — ко мне подскочила Светка, моя одноклассница, уже изрядно «веселая». — Смотри, какая тут круть! Еда из ресторана, напитки — зашибись!
Музыка била по ушам так, что вибрировали зубы. Кирилл стоял у барной стойки под навесом. В черной футболке, подчеркивающей разворот плеч, он выглядел как модель из журнала. Увидев меня, он широко улыбнулся и помахал рукой. Никакой злобы, никакой тени того подонка, что рвал на мне платье неделю назад.
— Доктор Миронова, — он подошел, ловко лавируя между танцующими. — Рад, что ты не злопамятная.
— Я пришла ненадолго, Кирилл. Просто попрощаться.
— Конечно-конечно, — он покивал, его глаза блестели в свете прожекторов. — Но сначала — мировую. Без этого не отпущу. У меня тут специальный коктейль для тех, кто едет покорять столицу. Безалкогольный, специально для нашей трезвенницы.
Он протянул мне высокий бокал с ярко-розовой жидкостью. Сверху плавала веточка мяты и долька лайма.
— За твою будущую карьеру, Вася. Пусть Москва примет тебя так же нежно, как ты... — он осекся, усмехнувшись. — Короче, за мир.
Я помедлила. Искра тепла внутри меня, тот самый «бабушкин дар», вдруг кольнула ладонь холодком. Я инстинктивно отстранилась, но Кирилл продолжал держать бокал, глядя на меня открыто и прямо. Вокруг были десятки свидетелей. Светка, Серега, Иринка — все смотрели на нас.
«Не будь параноиком, — приказала я себе. — Он просто хочет загладить вину».
Я взяла бокал и сделала несколько глотков. Напиток был приторно-сладким, с сильным вкусом вишни и чего-то еще — пряного, терпкого. На самом дне горло обдало странной горечью, похожей на раздавленную таблетку анальгина.
— Молодец, — Кирилл забрал пустой бокал и подмигнул. — Развлекайся. Я скоро буду.
Прошло минут пятнадцать. Я стояла у края бассейна, пытаясь поддержать разговор с Серегой о вступительных экзаменах, как вдруг поняла, что мир вокруг начинает меняться. Голос Сереги стал тягучим, словно замедленная запись на старой пленке. Прожекторы расплылись в огромные пульсирующие медузы.
Я моргнула, пытаясь сбросить наваждение, но стало только хуже. Внутри, там, где обычно жило приятное тепло, теперь разливалась тяжелая, липкая серость. Она гасила мои чувства, сковывала мысли.
— Вась, тебе плохо? — Серега потянулся ко мне, но его рука показалась мне бесконечно длинной и уродливой.
— Я... мне нужно присесть, — прохрипела я. Собственный голос показался мне чужим, доносящимся из-под воды.
— Оп-па, медалистка перебрала! — раздался рядом насмешливый голос Кирилла. — Тише, тише, Миронова. На солнце перегрелась?
Он подхватил меня под локоть. Его пальцы впились в мою кожу, но я почти не чувствовала боли — только ватное онемение.
— Я отведу её в дом, там кондиционер, — бросил он кому-то через плечо. — Пусть полежит в гостевой спальне.
Я хотела сказать, что мне нужно домой. Что я хочу к маме. Что мне нужно найти Ивана. Но губы не слушались. Я только беспомощно переставляла ноги, пока Кирилл вел меня через террасу в прохладную глубину особняка.
Мы шли по коридору с мягким ковровым покрытием. Звуки музыки становились тише, сменяясь гулкой тишиной богатого дома. Мой дар, моя внутренняя сила, отчаянно билась в этой химической ловушке, пытаясь прорваться наружу, но серость в крови была сильнее. Она душила искру, превращая меня в послушную куклу.
Кирилл толкнул какую-то дверь. Это была спальня в темных тонах. Огромная кровать, тяжелые портьеры. Он бесцеремонно толкнул меня на покрывало. Я упала навзничь, глядя в потолок, который начал медленно вращаться.
— Что... что ты мне... дал? — выдавила я, борясь с накатывающей тошнотой.
Кирилл не ответил. Он медленно снял часы, положил их на тумбочку. Затем подошел к двери.
Металлический щелчок замка прозвучал в тишине комнаты как приговор. Я попыталась приподняться, но руки подогнулись, и я снова рухнула на подушки. Тело было чужим, тяжелым, как будто набитым мокрым песком.
Кирилл обернулся. Его лицо, до этого казавшееся дружелюбным, теперь исказилось. Это была маска торжествующего охотника, который наконец-то загнал добычу в угол. Он медленно расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, не сводя с меня глаз.
— Думала, ударишь Вершинина и тебе ничего не будет, серая мышка? — прошипел он, подходя к кровати. — Думала, ты выше всех нас? Умная, правильная... святая Вася.
Он наклонился надо мной, и я почувствовала запах того самого коктейля от его дыхания. Но он был трезв. Отрезвляюще, пугающе трезв.
— Ты сама пришла, Миронова. Сама выпила. И никто не скажет, что я тебя заставлял. Все видели, как ты добровольно пошла со мной.
Он схватил меня за подбородок, заставляя смотреть на него. В его глазах я видела только своё отражение — бледную, беспомощную девчонку с расширенными зрачками.
— Теперь ты поиграешь по моим правилам, — его губы растянулись в ледяной, ядовитой ухмылке. — Я научу тебя, как нужно вести себя с такими, как я. Ты запомнишь эту ночь на всю жизнь, медалистка.
Я хотела закричать, но из горла вырвался лишь слабый хрип. Ужас ледяной волной накрыл меня, когда он навалился сверху, прижимая моё тело своим весом. В этот момент я поняла, что Иван был прав. Но было слишком поздно.
Последним, что я зафиксировала, прежде чем тьма окончательно затянула моё сознание, был его торжествующий, полный яда смех прямо мне в губы. Гроза за окном наконец разразилась первым раскатом грома, но в этой запертой комнате меня уже никто не мог услышать.
Глава 3
В ушах до сих пор гудел мотор моего «Ижа», хотя я заглушил его минут двадцать назад. Я стоял в тени старых раскидистых яблонь, прямо за высоким кованым забором поместья Вершининых. Отсюда, из темноты, особняк казался огромным светящимся монстром, который заглатывал наших деревенских ребят одного за другим, пережёвывал их трезвые мысли и выплевывал обратно пьяными и никчёмными.
Я знал, что Васька пойдет. Видел по глазам ещё у калитки. Упрямая, гордая… медалистка. Она верила в учебники и в то, что люди могут меняться. А я верил своим кулакам и тому, что видел в глазах Кирилла с самого первого класса. Гниль. Там всегда была только гниль, прикрытая папиными деньгами.
Сигарета жгла пальцы, но я не выбрасывал бычок. Смотрел на окна второго этажа. Внутри гремело так, что, казалось, стёкла вот-вот лопнут.
Где она?
Я видел, как она заходила — бледная, в дурацких джинсах, словно пыталась спрятаться от самой себя. Видел, как Вершинин-младший скалился ей навстречу. Внутри всё сжималось в тугой узел. Я обещал себе не лезть. Обещал, что дам ей самой прожить эту жизнь. Но ноги сами принесли меня сюда.
Вдруг музыка на мгновение стихла — сменился трек — и в этой паузе мне почудилось что-то неправильное. Какая-то суета на террасе. Я увидел Серегу, нашего одноклассника, который растерянно озирался по сторонам. А потом мелькнул затылок Кирилла. Он вел кого-то внутрь дома. Девушку. Она едва переставляла ноги, повиснув на его руке, как сломанная кукла.
Миронова.
Сердце пробило грудную клетку. Бычок полетел в траву. Я не думал о законах, об охране или о том, что завтра меня закроют в местном отделении. Я просто перемахнул через забор, едва не оставив кусок кожи на острых пиках.
В дом ворвался через боковую дверь — там, где кухня. Девчонки-официантки из райцентра охнули, глядя на моё лицо, но я промчался мимо, не глядя. Наверх. Лестница казалась бесконечной. В нос ударил запах дорогого спиртного и чего-то сладкого, тошнотворного.
Коридор второго этажа. Пусто. Тихо. Слишком тихо для вечеринки.
Я шел, прислушиваясь к каждому шороху, пока не услышал… щелчок. Поворот ключа.
Дверь в конце коридора. Дубовая, массивная. Я не стал стучать. Просто разбежался и впечатался плечом в полотно. Раз. Второй. Дерево затрещало, замок не выдержал — косяк вылетел с мясом.
Картина, которую я увидел, выжгла мне сетчатку.
Вершинин уже стащил с себя рубашку. Он стоял над Васей, которая металась по кровати, вцепившись пальцами в покрывало. Глаза у неё были огромные, зрачки — на пол-лица. Она смотрела на него и не видела.
— Ты что, ублюдок, затеял? — мой голос прозвучал как рык зверя.
Кирилл обернулся. На его лице не было страха — только бешенство.
— Пошел вон, нищеброд! — закричал он, кидаясь на меня. — Она сама пришла! Сама выпила!
Он был быстрым, этот золотой мальчик. Но он никогда не работал на лесопилке. Он не знал, что такое по-настоящему тяжелый удар. Я встретил его коротким правым в челюсть. Кости хрустнули так сладко, что я почти улыбнулся. Вершинин отлетел к комоду, снося головой тяжелую вазу, и рухнул мешком. Кровь из его рассеченного лба моментально залила ковер.
Он не двигался. Но мне было плевать. Я бросился к кровати.
— Вася… Васька, посмотри на меня! — я схватил её за плечи.
Она была горячая, как печка. Кожа пылала, по лбу катились градины пота.
— Ваня? — прошептала она, и её взгляд на секунду сфокусировался. — Жарко… Вань, так жарко… мне больно…
Я понял всё в ту же секунду. Химия. Этот гад чем-то её опоил.
Нужно было везти её в больницу, но я представил заголовки в местной газете. Представил лицо её матери. Заречье сожрёт её за одну ночь. Медалистка, знахарка, гордость школы — и в такой грязи.
— Я вытащу тебя, слышишь? — я завернул её в плед, лежавший на кресле, и подхватил на руки. Она была легкой, почти невесомой, но её дыхание обжигало мне шею.
Я выносил её через задний двор, как вор. Мотоцикл ждал в кустах. Я усадил её впереди себя, привязав своим ремнем к своей талии, чтобы не свалилась. Её голова упала мне на плечо, и она начала что-то шептать — бессвязное, пугающее.
К родителям нельзя. Только не к Мироновым.
Я повез её к себе. Мои предки уехали в Тверь к тетке на все выходные. Старый дом на окраине, скрытый зарослями малины, был сейчас самым безопасным местом на земле.
Я внес её в свою комнату. Здесь пахло деревом, старыми книгами и моей тоской по ней, которая копилась годами. Уложил на кровать, попытался распутать плед.
— Вася, нужно попить. Я сейчас принесу воды, — я попытался встать, но её рука, цепкая и горячая, перехватила моё запястье.
— Не уходи… — она распахнула глаза. В них не было страха. В них был первобытный, искусственный голод, смешанный с безумием. — Кирилл? Ты пришел?
Удар под дых был бы менее болезненным. Она принимала меня за него. Препарат внутри неё выжигал остатки разума, превращая её волю в пепел.
— Это я, Вася. Иван. Посмотри на меня!
— Жарко… — она начала стягивать с себя футболку. Движения были порывистыми, ломаными. — Помоги мне… Пожалуйста…
Она потянулась ко мне, обхватив руками за шею. Её губы, сухие и пылающие, мазнули по моей щеке. Я пытался отстраниться, держал её за плечи, твердя себе, что она не в себе, что это не она, а химия Вершинина лезет ко мне под кожу.
Но Василиса была неумолима. Она шептала слова любви, которые я мечтал услышать всю жизнь, вот только адресованы они были не мне. Она целовала мои руки, мою шею, прижимаясь всем телом, и я чувствовал, как рушится моя последняя оборона.
— Вася, остановись… — мой голос сорвался на хрип.
Я любил её. Любил так долго и безнадежно, что эта любовь стала частью моего скелета. И видеть её такой — доступной, умоляющей, потерявшей себя — было моим личным адом.
Она вдруг замерла, глядя мне прямо в глаза. На мгновение туман в её зрачках рассеялся.
— Иван? — выдохнула она. — Это ты? Спаси меня… Мне так плохо…
И она поцеловала меня. По-настоящему. Отчаянно, как утопающий хватается за соломинку. В этом поцелуе не было Кирилла. Была только она и её жгучая потребность в тепле.
Мой разум отключился. Все годы ожидания, вся злость на несправедливость этого мира, вся нежность, которую я прятал за грубостью — всё это выплеснулось наружу.
— Прости меня, Васька… — прошептал я в её губы, прежде чем окончательно сдаться.
Я понимал, что завтра наступит утро. Я понимал, что она посмотрит на меня с ужасом и ненавистью. Что я стану для неё таким же монстром, как Вершинин.
Но в ту ночь, когда за окном выла гроза, а её тело в моих руках было единственным смыслом существования, я выбрал свой ад. Я выбрал эту ночь, за которую мне придется платить всю оставшуюся жизнь.
Она прижималась ко мне, ища спасения, а я тонул в ней, осознавая, что это — начало нашего конца. И в то же время — начало чего-то, что ни один ДНК-тест спустя десять лет не сможет отменить.
Я любил её. И я её уничтожил.
Глава 4
Солнечный луч, наглый и острый, вонзился в веко, заставляя зажмуриться до цветных пятен перед глазами. Первое, что я почувствовала — это нестерпимая жажда. Горло словно засыпали сухим песком, а в голове ворочался тяжелый, раскаленный шар. Каждое движение отзывалось тупой пульсацией в висках.
Я попыталась повернуться, и тут же осознала: подо мной не моя кровать. Простыни были грубыми, пахли не лавандовым кондиционером, который так любила мама, а чем-то другим. Мужским. Свежей стружкой, застарелым табаком и тяжелым, терпким потом.
Память возвращалась кусками, словно разбитое зеркало. Яркий розовый коктейль в руках Кирилла. Его скользкий взгляд. Тяжесть в ногах. Щелчок замка в темной спальне... А потом?
Потом был хаос. Громкий трек лопающегося дерева, яростный рык и чьи-то сильные руки, вырывающие меня из липкого кошмара. Иван.
Я резко распахнула глаза и рывком села. Простыня соскользнула, открывая обнаженные плечи. Взгляд заметался по комнате, выхватывая детали: постеры с мотоциклами на стенах, полка с неумелыми деревянными фигурками, которые Ваня резал еще в восьмом классе, тяжелые гантели в углу.