- -
- 100%
- +
Первую неделю-полторы он ни на шаг от неё не отходил. Следил, как бы кто не обидел его соседку, водил её из кабинета в кабинет, чтобы не потерялась в лабиринте коридоров, провожал из школы домой, даже когда самому надо было остаться после уроков на секцию баскетбола. Потом просто бегом мчался назад – Мика видела из окна.
Другие парни тоже отнеслись к ней с теплом и вниманием. Порой из кожи вон лезли лишь затем, чтобы она им улыбнулась. На переменах так и вились рядом. Причём все. Кроме Колесникова.
Нет, тот тоже ничем и никак её не обижал, а внимание его Мика чувствовала постоянно. И пару раз он с ней даже заговаривал. Но это было совсем другое внимание. Он её просто разглядывал как новый интересный экземпляр – так, во всяком случае, Мике казалось. Следил за ней со своей задней парты, чуть подщурив веки, отчего глаза прятались в тени густых ресниц. И те его несколько фраз, которые он ей бросил, больше напоминали не проявление дружелюбия или интереса, а ленивый флирт. Когда, вроде как, всерьёз «окучивать» неохота, но привычка есть привычка, никуда от неё не денешься. Мику это только злило.
С девчонками тоже, как ни странно, удалось подружиться. Хотя и здесь тоже Лёша постарался. Да и не со всеми получилось наладить контакт, но идеально же не бывает.
Заметив, что поначалу одноклассницы не слишком рвались принять новенькую в свои ряды, он уговорил Веру Тихонову организовать у себя вечеринку и чтобы непременно та лично позвала Микаэлу. Вера согласилась. Подошла к ней после уроков, отозвала в сторонку.
– Завтра в шесть у меня дома собираемся. Приходите с Лёшкой.
Мика сначала колебалась, не любила она все эти молодёжные тусовки и попойки, но Лёша и её уломал. И даже бабулю взял на себя. Хотя та не так уж и противилась, что неожиданно. Почему-то с внучкой она не была такой суровой и категоричной, как с матерью. Единственное, ещё в первый день переезда, предупредила Мику, что берёт её к себе с условием: никаких гулянок и никаких мальчиков. Последнее её особенно заботило.
«Узнаю, – говорила, – что ты с каким-нибудь кобелем таскаешься – тотчас выгоню. Вернёшься к своей дуре-матери. Не хватало, чтоб ещё и ты мне приволокла в подоле. Мне одного позора хватило».
Но в целом они жили душа в душу. За весь месяц ни разу не поссорились, ни разу Мика от неё не услышала оскорбительного слова, да и сама прониклась к ней теплом и уважением. Даже в мыслях незаметно для себя стала называть её бабулей или бабушкой вместо привычной "бабки", перенятой с детства от матери. И вовсе не скучно с ней оказалось. Она хоть и была грубоватая, но умная, много всякого интересного знала. Мика с удовольствием слушала вечерами её рассказы, особенно про деда, её мужа, который тоже был хирургом, но рано погиб. Слишком рано, Мика его даже не застала.
Бабуля хоть и ворчала, что не любит пустую болтовню, но сама, бывало, как увлечётся историями из прошлого, так до полуночи не могла остановиться. А Мика слушала и недоумевала: почему мать так её ненавидела и страшилась? Она же мировая бабушка.
Впрочем, соседи бабулю тоже побаивались. И даже Лёша при ней то бледнел, то краснел, то заикался. И всё же вызвался "отпросить" Мику.
Вечеринки бабуля, конечно, резко осуждала, но тут, что удивительно, уступила почти сразу. Только когда он забежал за Микой, она с самым грозным видом вышла их проводить и предупредила:
– Головой за неё отвечаешь, понял?
– Да всё будет хорошо, честное слово. Обещаю, – заверил её Лёша. – Я с Мики глаз не спущу.
– Ну, смотри мне.
10
Вера Тихонова жила в этом же дворе, в доме напротив. Родители её как раз уехали на дачу собирать последний урожай, оставив квартиру в распоряжении дочери на все выходные.
Вера и распорядилась: позвала кое-кого из класса, кое-кого со двора. В итоге – народу набилась полная квартира.
Вначале гости расположились в большой комнате. Расселись прямо на ковре кругом, кто – полулёжа, кто – по-турецки. Одна Мика пристроилась на диване с краю. Стол тоже игнорировали, выгружая пиво, чипсы, орешки и прочую пивную дребедень сюда же, на пол, посередине круга.
Лёша, взяв две банки, переместился к ней на диван. Одну банку протянул Мике, но когда она отказалась, все сразу возмущенно загудели. Пришлось взять. Слава богу, пьет она или нет – никто уже не следил. Кроме Лёши, но тот помалкивал.
– А Жени не будет? – спросила Оксана Громова.
В классе её все звали Громозекой. Ну, кроме Колесникова – тот если и обращался к ней, то исключительно по имени. Он вообще со всеми девочками был очень приветлив. Тихонову вот тоже называл Верой, а не как все – Тишей. И на её грубости не вёлся. Повадки прирождённого ловеласа, думала Мика.
Оксане её прозвище наверняка досталось по фамилии, хотя она и сама по себе была крупной, высокой и мощной. А главное, замашки у неё были характерные: чуть что, она сразу вскидывала здоровенный кулак и сурово обещала: «Щас как дам».
До восьмого класса, рассказывал как-то Лёша, Оксана и правда постоянно дралась. Причём чаще с мальчишками. Девочки её остерегались. А в пятом классе Громова отлупила двух семиклассников за то, что те до этого побили Женю Колесникова.
– Эй, Тиша? – громче повторила Оксана, когда Тихонова так и не ответила на её вопрос. – Женька будет?
– Я его не приглашала, – наконец ответила хозяйка холодно и сухо. – И Рогозину тоже.
Мика уловила, как Света и Альбина переглянулись. Тихонова тоже заметила их ухмылки, нахмурилась, но лезть на рожон не стала. Да и разговор сразу ушёл в другую степь: обсудили грядущую школьную дискотеку, перемыли кости учителям, немного поклевали и друг друга, но больше в шутку.
Иногда девчонки спрашивали что-нибудь и у Мики, но обращались к ней как-то по-особенному: доброжелательно, но немного официально, словно не решались нарушить дистанцию. Как если бы она была не их одноклассницей, а, допустим, чьей-то мамой. Разве что не «выкали».
Правда, так было, пока народ не начал хмелеть. Потом все грани и рамки постепенно стёрлись. Говорить стали шумно и хором, хохотать по поводу и без. Народ уже не сидел на месте – постоянно кто-то уходил-приходил, по одному, парами, группкой. Только Лёша, как верный страж, оставался рядом с Микой, а если и отлучался, то ненадолго. Он будто чувствовал, что Мике здесь неуютно, и бросал на неё виноватые взгляды.
Мике и впрямь хотелось уйти домой, она уже подумывала о том, чтобы попрощаться, как Оксана, которая хохотала раскатисто и громко, внезапно замолкла, перевела на неё мутноватый взгляд и, выставив в её сторону указательный палец, заявила:
– Новенькая, давно хотела спросить. А ты чего такая, а?
Мика даже уточнять не стала – какая такая. Пьяных она с детства терпеть не могла и считала, что реагировать на них бессмысленно. Лучше просто не замечать. Вот и сейчас она на Оксанин выпад и бровью не повела.
Вместо неё Света с Альбиной заинтересованно спросили в голос:
– Какая?
– Сидит тут такая цаца, смотрит на всех свысока, фигню всякую про нас думает. Да, девки?
Мика продолжала молчать, глядя на Оксану с невозмутимым равнодушием, как, например, на голую стену, выкрашенную в тоскливый серый цвет.
– Громозека, не заводись, – бросил кто-то из парней. – Оставь Мику в покое.
Оксана, кряхтя и покачиваясь, поднялась с пола во весь свой немалый рост.
– Щас кому-то покажу Громозеку! Для тебя я Оксана Ивановна, ясно? – рявкнула она и снова повернулась к Мике. Прищурилась, скрестила на груди руки. – Так что скажешь, новенькая? Молчишь? Типа чё? Ты такая у нас вся принцесса и с плебсом не разговариваешь? Ты чего на меня так смотришь? Девки, а вы-то что молчите? Она на нас всех смотрит, как на кусок грязи. Нос свой воротит… цаца… А чего тогда сюда притащилась?
– Я её позвала. Успокойся уже! – окрикнула её Вера Тихонова.
– А я спокойна. Меня просто бесят вот такие… строят из себя не пойми что. Царевна, блин, Несмеяна.
– Что тут происходит? – Это вернулся Лёша, а следом за ним в комнату вошёл Колесников.
– Да вот Громозека разбушевалась, – хохотнул Жоржик и тут же получил от неё затрещину.
– Я малышей не бью, но для тебя, хорёк, сделаю исключение, – уже без всякой злобы сказала ему Громова. Увидев Колесникова, она сразу потеряла к Мике интерес. Даже глаза прояснились и заблестели.
– О-о-о! Какие люди! Онегин! – прокатилось дружное. Все тотчас забыли о назревающей ссоре. – А где Соньку потерял? Онегину пивас дайте!
– Жень, иди к нам! – позвали девочки.
Но он, подарив одноклассницам ослепительную улыбку, плюхнулся на диван рядом с Микой, там, где до этого сидел Лёша Ивлев. Лёша немного помялся, но не стал садиться с другой стороны от него. Пристроился на подлокотник тоже возле Мики. Наклонился, шёпотом спросил:
– Ты как, всё нормально?
– Да, но я уже скоро пойду.
– Я тебя провожу.
Мика чувствовала – Колесников прислушивался к их разговору, хоть и не подавал виду. Отшучивался, заигрывал со всеми девчонками подряд напропалую, Мику будто и не замечал. Да и она сама не могла объяснить, что это было. Просто внутреннее напряжение, которое возникло с его появлением и которое как будто обострило её восприятие. Вот Колесников просто сидел рядом, не касался её, болтал, шутил, смеялся, вроде даже естественно и непринуждённо, а всё равно она безошибочно улавливала в нём… что? Скрытый интерес? Не только. Такое же напряжение? Да, скорее всего. Но почему так – не понять… Но что ещё непонятнее – так то, зачем она продолжала тут сидеть. Ведь чувствовала себя не в своей тарелке, и неинтересно ей тут было, а будто приросла к этому дивану и тоже, не показывая виду, прислушивалась зачем-то к его разговору с одноклассницами. Смотрела на Лёшу, отвечала Лёше, а сама ловила каждое слово.
– Жень, а Тиша сказала, что она тебя не позвала, – зачем-то сообщила Света Скороходова.
– Да, не позвала, – вспыхнула Тихонова. – Мой дом. Кого хочу – того зову.
– Лучше бы кое–кого другого не позвала, – Громова стрельнула взглядом в Мику, но та снова не повелась на её вызов.
– Мне уйти? – спросил Колесников.
Девчонки сразу загалдели, и понеслось как снежный ком: нет, останься! Жень, что ты её слушаешь! Молодец, что пришёл! Тиша, скажи, ну! Чего ты как дура? Сами вы дуры! Идитё к чёрту! Вот ты овца, Тиша! Сами вы овцы! Комнатные собачки!
А в следующую минуту кто-то из них кому-то вцепился в волосы и завертелось… Лёша кинулся разнимать одноклассниц, но его богатырской силы хватило лишь на то, чтобы удерживать Оксану Громову. Колесников тоже вклинился, пытаясь загородить собой Тихонову, на которую все резко ополчились: "Девочки, девочки, брейк!".
Но даже его они сейчас не слушали.
Остальные парни не рвались вмешиваться, а Жоржик так и вовсе сразу принялся снимать потасовку на телефон, сопровождая происходящее едкими комментариями.
– Блин, пацаны! – рявкнул Лёша. – Да что вы как бараны? Растащите вы их уже!
Мика первые несколько секунд взирала на всё это круглыми глазами. Потом, как только шок стих, подскочила, не дожидаясь, чем закончится побоище. Тихонько проскользнула в тёмную и тесную прихожую. Не включая свет, накинула плащ, наощупь нашла свои туфли и уже потянулась к замку, как из-за спины высунулась чужая рука, опередив её, повернула защёлку и открыла дверь. Вздрогнув, Мика обернулась.
Прямо позади неё стоял Колесников. Собственно, что это он, Мика поняла даже до того, как посмотрела назад. От затылка по спине пронеслись мурашки. Внутри мелко завибрировало, словно лопнула натянутая струна. Несколько секунд они просто стояли на пороге, молча поедая друг друга глазами.
Потом Мика поспешно отвернулась и вышла в подъезд. Колесников увязался следом. Это было совсем-совсем не кстати. Она чувствовала, как щёки опалило стыдливым румянцем, хотя это не беда – в подъезде был полумрак, а на улице – так вообще темень непроглядная. Но всё равно с чего бы? Откуда такая реакция? Подумаешь, посмотрели друг другу в глаза в чужой тёмной прихожей. Подумаешь, она вдохнула его запах, пусть он и оказался неожиданно приятным. Даже, скорее, не приятным, а будоражащим. Подумаешь, ощутила на щеке его горячее дыхание. Это всё было сиюминутным. И вообще, это ерунда же!
Мика, закусив нижнюю губу, спускалась по лестнице вниз. Колесников шёл сзади. Она слышала его лёгкие шаги за спиной, шорох его одежды, еле уловимое дыхание и нервничала ещё больше. Ну куда это годится?
Из квартиры Тихоновой на весь подъезд то и дело раздавались вопли, крики, звон и грохот.
– Решила сбежать? – наконец нарушил молчание Колесников.
Мика лишь неопределённо повела плечом.
– Тоже не любительница экстремальных видов спорта? – снова спросил он, поравнявшись с ней.
Она непонимающе взглянула на него.
– Женские бои – это ж капец какой экстрим, – пояснил он с усмешкой, распахивая перед ней дверь на улицу.
– А-а, – кивнула она. – Ну да. Очень даже не любительница.
Потом подумала: может, надо тоже что-то сказать? Молчание было неудобным, острым, напряжённым. Но он же больше ничего не говорит, значит, и ей необязательно. И хотя идёт рядом, конечно, но на небольшом расстоянии, держа руки в карманах.
Они пересекли двор, дошли до подъезда Мики.
– Тебя проводить? – спросил он, подняв глаза на её окна. Кухонное было тёмным, в комнате – мерцало голубоватым. Видимо, бабка смотрела телевизор, поджидая её.
– Нет, не надо, – торопливо отказалась Мика.
– Ну тогда пока, – вместо улыбки он приподнял уголок рта.
Она кивнула и устремилась в подъезд. Сердце колотилось гулко, заглушая собственные шаги. На второй этаж она взлетела стремительно, а возле квартиры остановилась. Простояла так несколько секунд, выравнивая дыхание. Вроде успокоилась.
Но потом, ночью, не спалось. И думалось почему-то вовсе не о дикой потасовке на вечеринке у Веры, не о наездах Громовой, а об этих нескольких мгновениях, незначительных, но смутно-волнующих.
11
В понедельник Оксана Громова , прямо с утра, выловила Мику возле гардероба и извинилась.
– Я это… погорячилась малость… Бывает… Ты это… извини.
– Бывает, – равнодушно согласилась Мика. Она и думать забыла про нападки Громовой.
– Значит, мир? – Оксана выставила вперёд кулак и, очевидно, ждала какого-то ответного действия. Мика вопросительно посмотрела, не совсем понимая, что та от неё хочет. Тогда Громова несильно ткнула кулаком ей в плечо и сама закончила: – Мир.
Поднимаясь в класс, Мика думала, как, интересно, будут общаться между собой остальные девчонки, они же с таким остервенением дрались в пятницу. Она вот точно не смогла бы вести себя как ни в чём не бывало. Если б её кто-нибудь из них ударил – ни за что не простила бы.
Но, войдя в класс, Мика обнаружила, что никто ни на кого зла не таит, никого произошедшее не смущает. Девчонки общались друг с другом, как и раньше, до той вечеринки. А потасовку вспоминали со смехом.
Сгрудившись кружком у окна, смотрели запись Жоржика с его телефона и ухохатывались, отпуская по ходу реплики.
– Бедный Лёшка! Громозека, ты ж ему чуть хребет не сломала!
– Ага! Это ещё большой вопрос – кто кому чуть хребет не сломал! У меня от его лап синячищи!
– Алька как мартышка скачет!
– Блин, вот почему у меня спина болит!
– А Тиша-то! Тиша! Сколько энергии! Сколько ярости! Хабиб отдыхает!
– О-о-о, глядите-ка, Скороходова заголила грудь! Вау!
– Да где там вау? Не льсти ей.
Мика взирала на них молча, стараясь не выказывать недоумение. Всё-таки она никак не могла привыкнуть к местным нравам.
Соня Рогозина тоже не разделяла всеобщего веселья. Но если сначала она просто косилась на девчонок с деланым безразличием, мол, не позвали меня с собой, ну и ладно, не очень-то и хотелось. Но когда кто-то из них громко воскликнул, что если б не Онегин Тише бы не поздоровилось, Соня аж лицом потемнела.
– Мика, Колесников с тобой ведь ушёл? – на весь класс спросила Вера Тихонова. – Вы как-то с ним вместе разом исчезли.
Мика видела, что она это сделала нарочно – чтобы ещё больше насолить Рогозиной. И хотя Рогозина ей самой не особо нравилась, быть пешкой в такой дешёвой манипуляции не хотелось.
– Я ушла домой, – холодно ответила она. – Куда отправился Колесников…
– Колесников тоже отправился домой, – вдруг перебили её.
Мика вздрогнула от неожиданности, оглянулась и почувствовала, как к лицу прихлынула кровь – на пороге класса стоял он собственной персоной со своей извечной полуулыбочкой. Неспеша он прошествовал к последней парте, опустился на стул рядом с Соней.
– Чего такая злая? – спросил он её беспечным тоном.
Рогозина в ответ что-то шикнула, Мика со своего места не разобрала. Да и какая разница, о чём они там шепчутся, одёрнула она себя, когда заметила, что невольно прислушивается. И так неудобно получилось. Хотя, собственно, что тут неудобного? Ничего такого она не сказала, всего лишь назвала его по фамилии. И почему вдруг так смутилась – непонятно...
За этим мысленным диалогом с собой Мика провела не только оставшиеся минуты до звонка, но и почти весь первый урок. Опомнилась лишь под конец, когда учитель обратился к ней лично. Только вот беда: о чём именно он спрашивал – она прослушала. И Лёша сегодня в школу не пришёл – некому было подсказать.
– Извините, я задумалась. Повторите, пожалуйста, – краснея, попросила она.
– Ага, замечталась, скорее, – прошипела сзади Рогозина.
Юрий Борисович, сорокалетний физик, которого ученики за сварливый, желчный и зловредный характер прозвали Ящером, неожиданно для всего класса не стал язвить по своему обыкновению, а вполне благодушно повторил вопрос:
– Напомните нам, Микаэла, формулу, по которой вычисляем среднее значение мощности переменного тока.
Она на мгновение замешкалась, пытаясь вспомнить домашний параграф. Обычно Юрий Борисович тут же начинал раздражаться, считая, что все, как и он, обязаны знать физику наизусть. А сейчас терпеливо ждал. Похоже, даже готов был ей подсказать, но Мика и сама сообразила:
– Сила тока во второй степени умножить на сопротивление.
Юрий Борисович одобрительно кивал каждому её слову, а под конец и вовсе расщедрился на похвалу.
После урока даже подшучивали, что Ящер повёлся на красивые глазки новенькой.
Седьмым уроком была алгебра. Проходили степенные функции. Мика, как прирождённый гуманитарий, математику брала исключительно измором. Вот и сегодня после объяснений учителя у неё осталась уйма вопросов: почему функция ограничена сверху, а не снизу. Откуда бертся значение и как получить производную. Поскольку урок был последний, математичка согласилась задержаться и разобрать с ней то, что она недопоняла.
В раздевалку Мика спустилась, когда в школе никого из класса уже давно не осталось. Ну, так она думала. Взяла плащ, на ходу накинула, пересекла вестибюль. Но перед самыми дверями, ведущими на улицу, она на миг приостановилась, чтобы застегнуть пуговицы и завязать пояс у плаща, и услышала знакомые голоса. Это просто дежавю какое-то.
Там, на школьном крыльце разговаривали двое – Колесников и Соня. Точнее, спорили, даже ссорились. А она, получалось, снова их подслушивала, пусть и ненароком. Прямо ирония какая-то...
– Да я серьёзно не пойму, что такого-то? Чего ты с самого утра бесишься?
– То есть ты реально не понимаешь, да? Мы вроде как встречаемся, нет?
– Ну.
– Что ну?!
– Ну встречаемся.
– Тогда какого хрена…?! – резко повысила голос Соня. – По-твоему, это нормально – то, что ты пошёл к своей бывшей в гости? Без меня причём!
– Тебе тоже хотелось пойти к моей бывшей?
– Несмешно!
– Да хватит тебе заводиться. Вера же там не одна была.
– Да! Не одна! Там же ещё была новенькая!
– А она здесь при чём?
Мика уже собиралась выйти на улицу, даже приготовилась пройти мимо этой парочки так, словно их там нет, но тут сразу застыла… О ней же говорили – очень хотелось про себя послушать.
– А по-моему, это-то как раз и при чём! И к Тише ты потащился из-за неё. И вообще с того дня, как она пришла в наш класс, ты постоянно на неё пялишься! Все глаза уже смозолил. Что я не вижу, что ли?
– И что с того? На кого хочу – на того смотрю.
– О, даже так? – Соня уже срывалась на крик.
– Слушай, ну хватит мне мозг выносить по всякой ерунде.
– Ерунде? Хочешь сказать, что она тебе не нравится?
Мика застыла в ожидании, даже дыхание затаила. Но он почему-то не отвечал. Почему?
Чёрт, как же нехорошо всё это. Особенно, что она вот так подслушивает, аж самой от себя противно.
Она уже потянулась к ручке, как дверь вдруг резко распахнулась.
– Всё мне ясно, – расстроенно и зло выпалила Соня и шагнула через порог.
Мика от неожиданности отпрянула, но они всё равно столкнулись – в тесном тамбуре места для маневров не было.
– А! Куда прё... – прикрикнула Соня, но осеклась, а затем зашипела: – Ты! Ты подслушивала!
Боже, какой конфуз! Мика почувствовала, что стремительно и густо краснеет. И не придумала ничего лучше, как молча пройти мимо неё и мимо Колесникова с каменным выражением лица.
Позже сама себе удивлялась, где только выдержку нашла – продефилировать как будто так и надо, не обращать внимания на Сонины слова ей вслед, на изумлённый взгляд Колесникова, на жгучий стыд, от которого, казалось, стало нечем дышать. Хорошо хоть они не знают, что это не первый раз...
Но всё же, почему он тогда не ответил на вопрос Сони? Почему промолчал?
12
Соню Рогозину в классе не любили. Кто-то из девчонок говорил, что в ней гонора – хоть продавай. Кто-то считал первостатейной стервой. Кто-то припоминал давние обиды. Вера Тихонова так вообще её на дух не переносила. И когда на следующий день Колесников отсел от Сони, в классе стали злорадно перешёптываться.
Впрочем, Рогозина тоже умела держать лицо, и если б Мика не подслушала их разговор накануне, то решила бы, что оба разбежались с обоюдного согласия, не заморачиваясь. Наигрались и расстались.
Может, у Колесникова так оно и было. Их разрыв ничуть не омрачил его настроения. Перекочевав на заднюю парту соседнего ряда, он только и делал, что пялился на Мику. Каждый раз, стоило обернуться, она ловила на себе его взгляд, тягучий, обволакивающий. Он не смущался, не отводил глаза – это она смущалась от пристального до неприличия внимания и сразу отворачивалась.
Эти его взгляды преследовали, нервировали, вгоняли в краску, мешали сосредоточиться на занятиях. От них частило сердце, а на губы то и дело норовила наползти беспричинная и глупая улыбка. Даже Лёша заметил:
– У тебя сегодня хорошее настроение?
– Да, – улыбнулась она.
– С чего вдруг?
– Просто так.
Правда, когда на перемене Света Скороходова со смехом рассказала девчонкам, что видела, как Соня рыдала, в груди закопошилось смутное чувство вины. И как она ни говорила себе, что ни в чём не виновата, как ни убеждала собственную совесть, что ничего такого не делала, чтобы эти двое расстались, это чувство всё равно неприятно свербело внутри.
– Разве это смешно, когда другим плохо? – нахмурилась Мика.
– Ой да ладно тебе, ты просто Рогозину не знаешь. Окажись ты на её месте, она бы в лицо тебе хохотала, – сказала Вера Тихонова. – И вообще, мой тебе совет: поостерегись. От неё что угодно можно ждать.
Мике хотелось возразить: она-то здесь при чём? Она с их ненаглядным Колесниковым за всё время хорошо если парой фраз обменялась. Но не стала. Чего уж кривить душой, если вон и сама вину чувствует?
И Вера оказалась права. В тот же день после уроков Рогозина выловила Мику в уборной. Встала за её спиной, пока та мыла руки. Сложила руки на груди.
– Ну что, довольна?
Мика подняла глаза, посмотрела на неё через зеркало. Рогозина была настроена решительно и воинственно.
И что ей на это сказать? Оправдываться? Сочувствовать? Послать к чёрту?
Выключив воду, Мика стряхнула руки над раковиной – фена или бумажных полотенец здесь, конечно же, не водилось. Вздохнув, она повернулась к Соне лицом к лицу.
– Чем я должна быть довольна? – спросила устало, так и не придумав, что сказать.
– О, ты, конечно, не знаешь, – хмыкнула Соня. – Это ж не ты вчера подслушивала нас с Женькой под дверью.
Мика понимала – сейчас что ей ни скажи, она всё воспримет в штыки, поэтому не стоит и пытаться. Она обогнула Рогозину и направилась к двери. И в ту же секунду та кинулась следом и со спины вцепилась ей в волосы так, что от внезапной боли из глаз брызнули слёзы. Накрутив пряди на кулак, она резко потянула вниз.
Мика взмахнула руками, тщетно пытаясь удержать равновесие, но ей даже ухватиться было не за что. И в следующую секунду она оказалась на холодном полу. Хотела тут же вскочить, но Рогозина лишь жёстче стянула волосы. Казалось, кожа на голове горела и лопалась.