Песок на крыльях ласточки
- -
- 100%
- +
Глава 1.
Шестой год эпохи Цинли, второй день восьмого лунного месяца.[1]
Первые несколько шагов дались с трудом, вода омывала раны, уносила кровь, что текла между ног, которые в один момент совсем ослабли и небольшой поток качнул женщину, вода охватила ее со всех сторон, утягивая на дно.
Воздух уходил из легких мучительно медленно, с животным страхом глаза в последний раз смотрели в вверх, разглядывая на поверхности что-то, что могло напомнить округлую корзинку с новорожденным ребенком внутри, которая качалась из стороны в сторону, балансируя между жизнью и смертью.
Мать, что не смогла ни защитить себя от рук насильника, ни решить воспитать этот плод порочной связи, чей смелости хватило пустить дитя по воде на верную смерть, могла ли жить дальше с таким грехом на душе?
Но, если бы она, женщина без племени и рода, будучи опозоренной и униженной, все таки решилась оставить дочку, разве это дитя ожидала бы судьба получше?
Что бы их ждало кроме нищеты, вечного призрения и ненависти друг к другу?
Все, что она могла сделать как мать, это лишь молиться за быструю смерть дочери, чтобы та ударилась об камень один раз и не мучилась, или перевернулась в воду уже будучи без сил на сопротивление.
Намерение отчаянной матери будет исполнено, но только спустя долгие годы.
В таверну зашел мужчина средних лет, вслед за ним тихонько звякнул колокольчик на двери и холодный утренний ветерок забежал в небольшую пристройку.
Юноша, что протирал столы, оторвался от дела и с радушной улыбкой поспешил подойти к мужчине.
– Монах Ма, вы как всегда за несколько минут до открытия, никогда не задерживаетесь, – владелец таверны почтительно поприветствовал главного монаха, что всегда утром спускался к подножью горы в маленькую таверну при буддийском храме, проверить все ли на своих местах: различные травы для успокаивающего чая, виды благовоний для посетителей храма и некоторые вещи, в которых может нуждаться человек идущий в деревню или в храм.
– Как вижу ты уже готов к открытию, – монах сложил руки и коротко поклонился, на его губах играла легкая улыбка, а в глазах глубина осознания многих мирских чувств и связей, как у старика, что прожил насыщенную жизнь. – Однако сегодня неблагоприятный день, закрывай таверну и иди домой.
– Неблагоприятный? Как же так? – молодой владелец не смог скрыть своего замешательства. Такое было впервые. Обычно монах Ма, если и говорил, что сегодня неудачный день, то всегда бросал какую-нибудь загадку, проверял мальчишку на добродетель, ведь в такие дни хотя бы одна душа да пройдет мимо и ей будет нужна помощь или короткий отдых в таверне, даже бандиту он должен был налить чашку чая, и в самую бурю быть в таверне. Однако юноша не посмел спорить с монахом, сетуя на действительно зловещее предзнаменование. – Ну, раз вы так говорите, то хорошо, хотя бы сегодня маме помогу по хозяйству, а то она и без того ворчит уже,
– Как состояние твоей матушки? – спросил монах Ма, наблюдая как юноша ставит деревянные табуретки на столы. – Всё еще горюет?
– Да, никак не может прийти в себя. Почти каждый день говорит, что отец задерживается здесь, ремонтируя таверну или вовсе не смешит домой, и она его еще совсем немного подождет и пойдет спать, однако, – на лице парня промелькнуло что-то совсем уже не юношеское, он в полной мере осознавал горе матери и не мог никак ей помочь, не навредив своими словами, но и в себе не мог больше держать накопленные чувства. Свои чувства. Он был полностью сконцентрирован на матери и не мог отдыхать дома без мыслей о том, что их жизнь более не будет прежней. Засыпал только тогда, когда засыпала матушка, просыпался и шел в таверну, и только здесь мог спокойно дышать, но недолго, ведь ощущение потери кого-то важного в этом маленьком и отдаленном месте ощущалось еще сильнее и больнее.
Но это отрезвляло его, он встал на ноги куда быстрее, однако что-то в груди разъедало его. Горькая правда, которую знал лишь он.
– Отец больше не придет. Придем мы на его могилу, но не он к нам после долгого рабочего дня.
– Ты наверняка задаешься вопросом почему она не понимает этого, но понимаешь ты? – ему не нужно было касаться человека руками, пытаясь его утешить, взгляда было достаточно. – Твоя мать не глупая, не безумная, она лишь отказывается принимать смерть своего мужа. Люди, подобные ей, никогда не забудут своего счастья, обид, боли, и не примут изменений в постоянных вещах. Твоя задача быть терпеливым к ней, но и про себя не забудь, понял?
Юноша кивнул, не поднимая глаз, он более ничего не сказал. Закрыл таверну и ушел, вытерая слезы на холодном ветру.
Монах Ма пару минут постоял на крыльце, провожая парня глазами, рассматривая его одинокую фигуру, идущую по дороге, и невольно вспоминая спину крупного мужчины, его отца.
Покойного владельца таверны мог ждать другой исход в тот день, если бы тот вернулся домой к жене и сыну, а не поднялся в горный храм, желая поговорить с монахом Ма по душам, как со своим давним другом и благодетелем, что дал ему работу.
Но едва ли монаха Ма заботила их дружба, ведь он не медлил, когда убивал, и когда смотрел в глаза сыну погибшего, утешал его, ведь в сердце монаха не было сожаления или совести, ничего не осталось от мирских чувств, все вымыло время и служение клану.
Мужчина услышал то, чего не должен был знать, увидел того, кого не должен был видеть, и за это поплатился жизнью.
Когда исчезла фигура мальчишки за деревьями извилистой тропы, то монах сорвался с места и побежал к берегу реки, а всё по тому, что сегодня пошел первый снег, всё должно случиться как во сне.
– Ом сурьяпутрая видмахе, – с его губ срывались отрывки молитвы, приближаясь к бурной реке с каждым шагом он замедлялся и шел все тише, будто бы боялся спугнуть что-то, либо же сам был до ужаса напуган, он сам не знал.
— Шритьюрупая дхимахи, — губы шепчут, едва дрожа, а глаза закрываются, когда он доходит до реки.
— Таннассаурих прачодаяатэ, — заходит в воду и не чувствует холода, его ноги намокают и неустойчиво идут по дну берега, пока в его руки, что едва опустились на поверхность, пытаясь нащупать что-то, не приплывает то, что он был должен найти.
— Ом шанае намаха…
Монах Ма мягко берет на руки слабого ребенка, что от изнеможения едва ли приоткрывает глаза прежде, чем вновь провалиться в беспамятство.
Он прижал дитя к своей груди и вышел из воды.
Осторожно, оглядываясь по сторонам он тихо дошел до таверны, которую открыл запасным ключом, взял наспех какую-то накидку, укутал младенца в неё и, вцепившись в ткань покрепче, побежал в храм изо всех сил.
С жуткой отдышкой, с судорогами в ногах, с потом, что замерзал еще на лбу, некогда ленивый монах Ма, пренебрегающий тренировками тела с самого детства, бежал так, будто бы это его жизнь была на волоске.
«Он видел сон,
Как этот ребенок был рожден,
Когда снег коснулся гор,
Видел как врагами был воин сражен,
Чья кровь хлынула с шеи
И цепи кармы с петель слетели,
Когда обнажился меч в руках палача,
Что сейчас не может издать и плача.»
В храме старый господин Юэ, которого монах Ма предупредил еще неделю назад о рождении «ребенка с особенной судьбой», уже ждал его. Все эти семь дней они вместе ждали первого снега, чтобы наконец-то проверить истинно ли было ведение или нет.
В первый год, когда единственный сын принял бразды правления в свои руки, а старик Юэ наконец-то смог отойти от дел, монах Ма, чьи предсказания всегда сбывались, вдруг начал говорить о гибели всего клана, ведь все его видения с тех пор были о том, как каждого члена клана обезглавливают и вырезают из их тел татуировку скорпиона, которую делают после восхождения в ранг Вэнь.
Но кто? Клан Тъянсе стоит особняком от внешнего мира не один десяток лет, чтобы помогать в решении внутренних дел империи, в которые просвещает только один человек и это император.
Кто может угрожать клану, который то и нигде никогда не упоминался, чьих членов при свете дня никто в глаза даже не видел?
От раздумий брови господина Юэ сдвинулись к переносице в угрюмую гримасу, его челюсть напряглась, а сам он тяжело выдохнул.
Рядом с ним тихо, как мышь, сидела женщина лет тридцати с изуродованным лицом. Свежий шрам от пламени огня пришелся на ее правую щеку и был глубок, безобразен, со множественными ямами и мелкими волдырями, ресницы на её правом глазе и волосы на брови тоже были сожжены. Она нервно крутила нитку, что выбилась из ее браслета, чем выдавала свои натянутые, как струна, нервы.
– Отныне, — женщина вздрогнула от пронзительного голоса бывшего главы клана Тъянсе. — У тебя, девка, нет имени, нет голоса. Я сохранил тебе жизнь только для того, чтобы ты выкормила одного ребенка. Своего ты, к счастью, потеряла, но молоко осталось. По законам клана ты знала, что тебя ждет верная смерть, и видимо от трусости сама же своего сына и придушила. Что ж, ты оправдала свой ранг Чжи, умно поступила, — усмехнулся старик, когда увидел, как губы женщины задрожали и кулаки на коленях сжались до хруста.
Женщина склонила голову как раз в тот момент, когда открылись двери и холодный ветер со снегом хлынул в небольшую комнатку с молитвенным алтарем и свечами, что сразу же потухли.
Юэ Цзы Шань тут же встал на ноги и посмотрел на монаха Ма, на скруток ткани в его руках, и облегченно выдохнул.
– Девка, нет...Сы Тоу, возьми ребенка, – скомандовал старик Юэ, указывая женщине её место одним лишь словом. Сы Тоу, «мертвая служанка».
Женщина сжала зубы, но смиренности в её взгляде не было, она ловко перехватила младенца из рук монаха, чьи ноги ослабели от долгого бега и подвели его.
– Монах Ма! – старик Юэ тут же его подхватил под руку, не давая упасть.
– Теперь, — сухим голосом прошептал монах, заглядывая в самую душу Юэ Цзы Шаня. – Клан выстоит. Да, не обойдется без жертв, но шанс на спасение есть.
– О, Будда, – старик Юэ опустил локоть монаха, и отвернулся от него к малышу в руках женщины. – И почему я раньше не умер? Застал порог твоего безумия, друг мой. И своего видимо тоже...И как один лишь человек поможет всему клану выстоить в бурю? Ну приму я её в семью, дам право наследования, а дальше что? О, Будда, будь все проклято! И как мне назвать свою внучку? Я то своему сыну долгое время не мог имя выбрать, а тут чужому отпрыску...О, может, Шань Цзе? Цзы Лян?
– Да лучше убей меня прямо здесь, – поднявшись с трудом на ноги, сказал монах Ма. – Я дам ей имя. Шани. Я нарекаю её в честь бога кармы и правосудия, она справедливо казнит каждого предателя, беспощадно лишит врага мечты на крах клана Тьянсе и отныне будет его опорой.
Глава 2
Весна четвертого года эпохи Хуанъю, шесть лет спустя.
Дороги храма размылись, дождь шел последние несколько недель, обещая жаркое лето, настоятель запретил спускаться с горы в деревню и жителям тоже было запрещено подниматься.
Укрываясь от мелкого дождя под зонтиком, женщина несла на руках худенькую девочку, что робко обняла свою мать за шею, чувствуя тепло, исходящее от нее и теплый запах, что успокаивал, убаюкивал. Они жили в дальней пристройке храма, в тесных покоях из одной спальной комнаты и кухни, однако как бы не было трудно жить там, Сы Тоу делала все, чтобы было хотя бы чисто и уютно.
За все эти шесть лет в Сы Тоу ничего не осталось, стерлось всё — её имя, её мысли, но где-то в душе еще теплилось призрачная надежда на то, что ей дадут шанс снова войти в клан, то есть лишь мутное представление о том, кто она и ради чего еще живет.
Единственное за что она боролась каждый день — мысль, что еще может встать на ноги, как человек, а не как лошадь, что тянет неподъемный камень, что спит стоя и живет хуже свиньи.
— А-Ни, за эти два года практики ты так и не показала никаких результатов, — вдруг заговорила женщина, разрезая тишину, вздыхая с тяжестью в груди. — И сегодня тоже не оправдала ожиданий..От жабы до крысы, от крысы до кошки, от кошки до собаки, от собаки до человека, нет никакой разницы. Всё для тебя одно. Сказано убить, ты не задумываешься и убиваешь. Ты воин клана Тъянсе, жизнью обязана клану, если не поймешь этого сейчас, то в скором времени от тебя избавляться или изуродуют и выкинут в место, где ты будешь гнить заживо. Как меня в этот храм.
Шани внимала каждому слову, холод пронзил её маленькие плечи, словно в них вцепились мертвой хваткой, глаза на мгновение поднялись к изуродованному лицу матери и тут же опустились. Монах Ма рассказывал ей о всех пытках клана и то, каким способом у них лишают жизни слабаков, чей дух ослаб и более не может следовать пути Тъянсе, и предателей.
По мере тяжести преступления и насколько поступок пошатнул устои клана выносят наказание в виде пыток, обычно это испытание огнем или холодом, но здесь еще можно выжить, однако слабовольным еще не удавалось вновь встать на ноги и продолжить службу.
Если назначают суд, то в присутствии старейшин клана и с их одобрения обреченному будут выкручивать суставы, ломать кости рук и ног до тех пор, пока крики его не достигнут ушей каждого в клане, чтобы предостеречь какую боль им предстоит вынести прежде чем умереть в позоре, как предатель.
Уже будучи дома, сидя за столом с матерью, Шани молча ела рис и слушала то, что ей говорила Сы Тоу тихим и в тоже время пренебрежительным голосом.
— Ты не можешь убить даже пчелу, ведь боишься её больше смерти, какая из тебя наследница? Старик Юэ как увидит робкую, тихую и неуверенную девочку, так тут же голову мне и отрубит, а мы с монахом Ма все эти годы так старались вырастить тебя, столько сил потратили на твое обучение, а ты…как была выродком, так и осталась, — Сы Тоу уже доела свой ужин и лишь ждала пока поест Шани, проговаривая свои мысли вслух.
Девочка все медленнее и неохотнее поднимала ложку с рисом. Она давно поняла, что женщина не испытывала к ней никаких чувств, кроме раздражения, однако каждый день тянулась к ней и надеялась, что когда ее похвалит монах Ма, то всё изменится.
Но с каждым днем Шани всё острее ощущала, что её мечтам не суждено сбыться.
Она рассматривала свои руки каждый день в каком-то отчаянии, не было на них и капли крови, которую так желает увидеть её мать и монах Ма.
— Но, если тебе повезет и дед твой умрет, а придет за тобой уже глава Юэ, шанс у нас есть. Его легко одурачить. Но сколько мы сможем его обманывать? Сколько? Никакого толку или пользы от тебя глава Юэ не увидит, лишь лишний рот. И в дальнейшем в клане ты не выживешь. Просто не сможешь. Ни таланта, ни ума или выдержки. Ничего. Ты бесполезная, — ее рассуждения ото дня в день приходили к разным концовкам. То спасение есть, то его нет, то она планировала побег, то самоубийство, и всегда говорила тихо, чтобы её никто не подслушал. В этих диалогах Шани всегда молчала и ничего не говорила на слова матушки, хотя она прекрасно слышала каждое слово и ком к горлу подходил, но она не плакала, лишь глаза пекло.
Она не нужна, не важна и никто её не спасет, не утешит, когда ей это будет нужно. Она мало чем отличается от бездомного пса.
— Ты меня слышишь? — женщина слегка толкнула Шани в плечо, та лишь коротко кивнула. — Прекрати уже возиться с рисом, если не хочешь, то я доем.
Шани протянула тарелку и еще минуту наблюдала как ее маленькую порцию в несколько ложек умяли, прежде чем Сы Тоу ушла к небольшому водоему, чтобы сполоснуть посуду.Последняя вода ушла на рис, утром Сы Тоу наберет из колодца у храма еще.
Как только мать ушла и закрыла за собой двери, девочка легка на циновку из бамбука, свернулась калачиком и укрылась тонким покрывалом.
Но глаза так и не закрыла, уставилась в голую стену.
Живот непроизвольно заурчал, когда она положила руки на него, чувствуя голод. Губы пересохли и внутри будто бы собственный голос стал слабее, ведь даже мысли стали безсвязными.
Пустота в голове оголила чувства, что крылись глубоко в душе, — вина за то, что не может стать полноценной тенью, убивать по приказу, не отступать в страхе, и обида на все, что ей говорит Сы Тоу на тренировках или дома.
Шани старается быть смелее и упорнее, изо дня в день пытается выполнять все базовые движения, с точностью повторять за женщиной, а также лучше управлять своим телом, стоя на одной ноге и не опускать руки с ведрами воды, которая если прольется, то по рукам Шани тут же лупанут палкой.
Балансировать на веревке и не бояться того, что она упадет, хотя плохо получается убрать страх целиком, уварачиваться от всего, что в нее летит и ловить только то, на что укажет монах Ма, будь это нож или вовсе бусинка от четок.
Но изо всех сил, как бы не было сложно, как бы не разражало слышать каждый раз на свои ошибки звук гонга, в который ударяют, чтобы предупредить и дать несколько секунд встать и принять нужную позицию, собраться с силами. Она пытается, пусть даже если не получается. Она терпит, когда Сы Тоу устраивает ей порку и не плачет даже если очень больно.
Разве этого мало? Это совсем ничего не значит?
За эти два года Шани не помнит, чтобы плакала в голос, все это время она, если и роняла слезы, то тихо и заглатывала всхлипы с огромным усилием, чтобы не разбудить мать, что чутко спит совсем рядом. В первое время ей было сложно скрывать свои детские истерики, Сы Тоу просыпалась и закрывала ей рот рукой, силой заставляя прекратить рыдать. И так пока Шани не научилась сдерживать и плакать тихо, без соплей и воплей.
Уснула от усталости, что охватила все тело.
Сны в такие дни снились удушающие, будто бы бежит по песку и ноги ее проваливаются, с каждым шагом бежать все труднее и труднее, а когда падает уже не в силах бежать дальше, то со всех сторон начинает течь вода и с каждой секундой поднимается все выше, доходит до шеи Шани, которая пытается встать, расчистить руками ноги, что утонули в песке, и как только вода доходит до губ и носа, — девочка всем телом вздрагивает, как от удара, и просыпается.
Но стоит ей открыть глаза и осознать, что она дышит тяжелее и громче, чем должна, то тут же полностью выдыхает через нос и начинает медленно и тихо втягивать воздух, в страхе оглядываясь, чтобы не разбудить Сы Тоу.
И так каждый раз, когда она перенервничала, проглотила свои эмоции.
Но в темноте Шани так и не разглядела рядом Сы Тоу, девочка приподнялась, чтобы подползти поближе к циновке матери, ее ладошка занырнула под одеяло и встретила лишь прохладу. Значит, либо мама ушла недавно и кровать успела остыть, либо вообще не приходила.
Шани поднялась на ноги, закутываясь в одеяло, и вышла из дома, направилась к водоему, где они всегда мыли посуду.
Всю тропу Шани лишь догадывалась сколько она проспала. Несколько минут? Небо так и не изменилось. Как было темным, так и осталось, значит немного прошло.
—Мама, — тихонько звала она своим мягким детским голосом, что слегка охрип от молчаливых рыданий, от напряжения, что сковало горло. —…мама?
Под ногами было скользко, Шани ощутила, что тренировки не прошли даром, ведь она легко могла устоять на ногах и плавно передвигаться без риска упасть в грязь.
Но у нее и в мыслях не было, что Сы Тоу могла поскользнуться и пострадать. Она сама говорила, что в клане дослужила в ранге Чжи до старшего мастера и если бы не ошибки прошлого, то она была бы уже в звании наставника.
Пусть Шани еще плохо в этом разбирается, однако ей объяснили, что в клане Тъянсе всего семь рангов:
Ранг У. Каждый воин получает статус новобранца и около пяти лет изучает боевые искусства, защиту и нападение.
Ранг Вэнь. Присуждаются младшим ученикам, что прошли все этапы обучения ранга У и сдали последнее вступительное испытание, получили татуировку скорпиона. Еще год они совершенствуются в боевых искусствах и после еще год получают базовые навыки в лекарском деле.
Ранг Юй. Два года на углубленное изучение ядов, лекарственных трав, рецептов отваров, пилюль и изучение строения человеческого тела. После можно либо остаться в этом ранге и в дальнейшем получить класс мастера, старшего мастера, наставника и достичь старшего наставника, а после побороться за звание «Шан Юй», старейшины, что имеет право голоса на собраниях с главой, либо рискнуть и подняться выше.
Ранг Чжи. Два года ученик изучает только военную разведку, шпионаж. Следующие два года работает в поле и зарабатывает на звание мастера, путем различных миссий, и только потом можно либо остаться и поднимать своё звание или перейти на следующий ранг.
Ранг Цзюе. С первого месяца восхождения в ранг каждый выполняет различные задания, от убийств и до секретных миссий, за два года по количеству заслуг определяется мастерство и некоторые даже могут перескочить одно или даже два звания, чем ускоряют свой шанс получить должность старейшины.
Ранг Шан. Звание старейшины клана. Получают только старшие наставники из каждого ранга. Каждые десять лет проводится между Юй, Чжи и Цзюе голосование. С каждого ранга по два кандидата, итого шесть старших наставников, трое из которых займут пост Шан в своем ранге, а другие двое уйдут управлять лагерем Вэнь и У в нижний дом Тулоу, где будут тренировать новобранцев и младших учеников.
И последнему шестому кандидату достанется звание старейшины, но никаким из рангов управлять он не будет, ранг Шан будет присужден формально, ведь он получит место советника рядом с главой.
Ранг Гун. Глава клана. Эту должность могут получить только потомки семьи Юэ, только им разрешается вступать в брак, заводить потомство. Их имена знают только члены семьи и советник.
Однако у воинов клана всё наоборот. Вступать в брак запрещается, заводить детей тоже, внутри клана или снаружи, это один из первых устоев, что карается смертью. Исключением служит лишь специальное задание, которое включает подобный риск, однако по завершению нельзя оставить никаких следов своего пребывания, супруга и ребенка в том числе.
Холодный ветер поднял короткие темно-каштановые волосы, тонкие и слабые, что легко выбились из небрежной косы, пробрался под одежду, но Шани не остановилась и лишь крепче сжав в руках ткань, спускалась все ниже к водоему.
Чем ближе она подходила тем отчетливее становились голоса. Один знакомый и два незнакомых.
– Чжи Лоу в дальнейшем бы нам не помогла, была бы только обузой, да и по законам клана она давно должна была умереть, как предатель.
– Монах Ма, – этот голос показался куда глубже и красивее, чем когда-либо слышала Шани. – Неужели всё нужно доводить до крайности? Лоу могла бы дальше служить клану, как воин ранга Чжи.Свою последнюю миссию она закончила тогда, когда убила своего сына и вернулась живой из Западной Ся, передала нам все сведения о планах клана Моцзан, она долгое время была там, отправляла сведения и о правящей семье, разве этого мало для того, чтобы помиловать её? Вы перечеркнете все ее заслуги перед кланом?
Шани минула несколько веток, ловко обошла все, что могло под её ногами создать шум, двигалась медленно, чтобы не прервать диалог мужчин и услышать как можно больше.
– Вы упускается главное. По заданию она должна была стать служанкой в доме, которую взял силой патриарх клана Моцзан, после чего инсценировать беременность и стать наложницей, на все было дано три месяца, однако ложь стала правдой. Любой воин Тъянсе, что переступает ранг Юй знает о рецепте пилюли, обрывающей беременность на ранних сроках, чего она не сделала и задержалась еще на несколько месяцев в тылу врага, ссылаясь на то, что ее не берут в дом наложницей, не дают полную свободу действий, а так же она врала старейшине Чжи о том, что уже давно избавилась от ребенка и лишь симулирует. И вот за неделю до назначенной даты свадьбы она в конце концов завершает задание, но мы долгое время не можем её найти, хотя сведения каким-то образом удалось передать, по итогу объявляем погибшей, когда на деле она затаилась под самым носом, чтобы родить и убить дитя вражеской крови. А по возвращению в красках рассказывает как была в бегах от клана Моцзан, как её преследовали день и ночь…Вот дура. Мы с вашим отцом, глава Юэ, давно уже знали истину, иначе зачем нам говорить всему клану, что Чжи Лоу умерла еще шесть лет назад, когда пыталась вернуться в Северную Сун, мы похоронили её так давно, а до неё даже не дошло, что двери клана навсегда для неё закрыты.
– Но вы не можете знать всей правды, вдруг где-то и вы ошиблись, неправильно поняли её, может у неё не было выбора? – выдавил из себя молодой мужчина последнее, что мог сказать в её оправдание.
Монах Ма посмотрел на третьего человека, что долго всматривался в лицо своего сына, удивляясь его наивности и сомневаясь в их кровном родстве, но неспешно и терпеливо продолжил: