Конкурентка

Глава 1

***

Вы должны посвятить Искусству всего себя. Оно, и только оно – должно стать главной осью координат в вашей жизни. Ваши цели, смыслы, желания – все должно стать созвучно голосу Искусства. Все, что мешает, что бы это ни было – необходимо отбросить, принести в жертву. Это может показаться жестоким, но лишь так можно воплотить нечто стоящее. Искусство не прощает полумер. Но вознаграждает тех, кто искренне готов отдать ему все.

Любой, кто заходит в балетный театр со служебного входа, знает эти нехитрые истины.

Яна Артышева тоже их знала. Они звучали вокруг с того дня, когда она маленькой девочкой робко переступила порог танцкласса, и не смолкали по сей день. Но даже если бы голоса вокруг вдруг исчезли, ничего бы не изменилось. Эти истины давно запечатлелись глубоко внутри Яны, стали частью ее самой, ее определяющим вектором.

И следовала истинам Яна куда лучше прочих. Она жертвовала, боролась, выворачивала себя наизнанку до тех пор, пока не стала примой. А когда стала, то не остановилась, продолжила с еще большим усердием, потому что, если не выворачивать себя каждый день, если не хрустеть нутром – все будет зря. Борьба за совершенство ради Искусства было смыслом Яны и ее сутью.

На входе в театр Яна кивнула охраннику, Юрию Михайловичу, старичку, которого знала еще с детства и который, казалось, остался таким же, как в день, когда Яна впервые его увидела. Словно он был частью театра, его неизменным стражем. Родился сразу стариком и поселился за стойкой охраны.

От служебного входа внутрь театра вел коридор. Узкий, затхлый, с раздражающе мерцающими лампами. Это для зрителей театр выглядел просторным, изящным, с большими люстрами и высокими окнами. А места, куда не попадал зрительский взор, были другими – норами без окон, по которым сновали артисты и работники закулисья – жители большого театрального муравейника.

Маленькое здесь сочеталось с громадным, также как изящество сценических воплощений соседствовали с унижающей простотой обычной, скрытой за кулисами жизни.

Коридор заканчивался лестницей на второй этаж, к закулисью сцены.

По обе стороны от кулис, – там, где для зрителей сцена заканчивалась, – располагались два кармана. В их глубинах всегда царил полумрак, даже когда горел несценический свет. Казалось, что тьма, как вечная мерзлота в Антарктиде, никогда не покидала это место.

Запах, совершенно особенный, для каждой сцены свой, будто был соткан из пыли, света и слез. Вдыхая этот запах, казалось, что дышишь одним воздухом с каждым артистом, выступавшим здесь, словно их призраки по-прежнему обитали где-то рядом, а время над этим местом не властно.

Впрочем, время для балета действительно текло словно иначе. Это там, в большом мире, происходили перемены, прорывы, технические революции, но театр, сколько бы ни внедрял новой аппаратуры, все равно был ближе к прошлому, чем к будущему. Был ближе к вечному.

И Яне казалось, что, когда под светом софитов она замирает в гранд жете1, тоже на мгновенье становится вечной, бессмертной. И только в этот миг она словно по-настоящему жила.

Сцена, сейчас лишенная магии декораций и таинства софитов, была полна людей, в основном монтировщиков, которые перетаскивали тяжелые металлические конструкции и технику.

Монтировщики, за редким исключением, балету не преданные, относились к реквизиту и замыслу спектакля как к блажи. Чужды им были понятия сверхидеи и метафоры. Они ставили все на места лишь потому, что за иное их костерили и лишали выплат, однако меж собой они смеялись над артистами, хореографами и всеми, для кого "метафора" было не просто словом. Подобное отношение казалось Яне оскорбительным, но изменить положение вещей она не могла, и оставалось лишь смириться. Наверное, думала она, именно так великое соседствует с низменным. И в мире, и в душах людей.

Через колонку системы внутренней связи театра раздался треск, а следом немного искаженный техникой голос помрежа Натальи:

— Проверяем свет и голограмму!

Яна замерла, не могла отказать себе в удовольствии посмотреть на момент, который редко удавалось поймать.

В мгновение свет в зале погас, вспыхнули софиты. Сцена преобразилась. А на месте, пустовавшем еще секунду назад, вырос голографический замок. Несуществующий ветер гнул ветви деревьев, а между высокими колоннами пролетали птицы. Даже сбоку, из-за кулис это смотрелось красиво, а из зала – очаровывало, заколдовывало, не оставляя шанса.

Сердце Яны забилось быстрее. Она не могла привыкнуть к красоте сцены, к ее зову. И Яна не могла дождаться вечера, когда она отбросит все, с театром не связанное, и станет частью другой жизни, частью замысла, частью Искусства.

***

Первое, что бросилось Яне в глаза, когда она подошла к двери своей гримерки – полоска света снизу. Свет говорил либо о том, что Яна забыла его погасить, – она помнила, как выключала его прошлым вечером, – либо, что кто-то вошел внутрь без ее ведома.

Яну окатило волной раздражения. Гримерка была обителью Яны, ее убежищем. Она настолько любила свое пространство, что по театру ходила байка, будто Яна Артышева стала ведущей балериной только потому, что всем примам выделяли отдельную гримерку.

Яна с чувством толкнула дверь, так, словно за ней прятался ее неверный любовник.

Вторженка, молодая девушка, вздрогнула от шума и обернулась. Неаккуратно собранный хвостик длинных волос качнулся, словно мышиный. Да и сама девушка, сутулая, в серой кофточке с катышками напоминала пугливого, пойманного с поличным грызуна. Ее лицо было Яне не знакомо.

— Ой, здравствуйте, Яна Валерьевна… — залепетала она. — Извините, что зашла, думала, успею. Мне сказали, что балерины обычно позже приходят. Я Лера, — девушка, не зная, куда деть руки, пригладила один из костюмов Яны на рейле. — Новая костюмерша.

Раздражение сменилось презрением. Пальцы костюмерши, сухие, исколотые, контрастировали с нежной, газовой тканью платья. Будь воля Яны, она бы готовила себе костюмы сама. И чтобы быть уверенной в безупречности одежды, и чтобы как можно меньше таких, небалетных, чуждых людей, касалось ее костюмов, ее второй кожи. Но подобной роскоши Яне не позволяли. Возможно, до поры до времени.

— Больше не входи сюда без меня, — бросила Яна и тут же потеряла к девушке интерес.

Яна прошла к гримерному столику, повесила темно-синее пальто на треножную вешалку. Заметила, как Лера потупилась несколько мгновений, а потом вернулась к работе с костюмами, бросая испуганные, затравленные взгляды.

Такие взгляды Яну не заботили совершенно. Это были взгляды людей, которых театр даже не надкусывал, а перемалывал в детское пюре и с удовольствием пил без остатка – настолько те были слабы.

Яна взяла в руки расческу и пока стягивала русые волосы в пучок, придирчиво осматривала себя в отражении гримерного зеркала с рядами лампочек по краям.

Ее взгляд больших темно-голубых глаз, пронизывал, словно нож. Люди с такими глазами сами шинковали других на детское пюре. В медиа взгляд Яны часто называли взглядом нежной русалки, и была в этом доля иронии. Русалки, пусть и выглядели очаровательного, могли сожрать любого, кто пришелся бы им не по нраву. Или пришелся бы по вкусу. Пока у Яны были такие глаза, она все еще была достойна занимать свое место. И этому взгляду, и всему остальному Яна была обязана ей.

В правом углу гримерного зеркала, поддетая под раму, висела театральная открытка с портретом и факсимиле2, какие продавали зрителям вместе с программками. С открытки на Яну смотрела сухая, тонкая, казалось, выточенная балерина, Ольга Артышева.

Именно так Яна воспринимала эту женщину, сначала балериной, затем педагогом, и только в последнюю очередь – матерью.

Взгляд Ольги Артышевой напоминал два темных выжигающих провала. Космическую бездну, полную давления, что разрывала на части любого, кто оказывался в ее власти. Эти почти черные глаза могли заставить замереть даже так, со снимка. Каждый день Яна смотрела на эту открытку, сражалась, пытаясь выдержать этот взгляд, и каждый день эта космическая бездна сминала ее до уровня ничтожества.

Яна отвела взгляд.

И увидела в отражении, как Лера неуклюже развешивает и поправляет костюм. Ну что за жалкое зрелище?

— Что это? — голос Яны громыхнул, как гроза.

Лера снова вздрогнула и замерла, прослеживая взгляд. Не найдя причины чужого раздражения, она растерянно вцепилась в костюм. Казалось, что у нее, правда, как у мышки, сейчас от страха остановится сердце. От этого жалкого, испуганного вида, Яна едва не закатила глаза. Кто, черт возьми, взял ее сюда?

— Это не мой костюм, — снисходительно объяснила Яна. Лера торопливо перевернула бирку.

— Ой, извините, — пискнула она и попыталась улыбнуться, но лицо вышло скорее жалобным. — Перепутала, он на вашей рейке вис…

Яна резко вздернула руку, заставляя замолчать. Этот жест ощущался как удар, но не физический, он бил куда-то глубже, в нутро. Въевшийся, укоренившийся, царапал что-то внутри, был неуютным, даже так, когда использовала его сама Яна, а не кто-то другой по отношению к ней.

И вместе с тем грубость, жестокость этого жеста была привычной, даже родной.

— В балете нет места ошибкам и оправданиям, — слова были тяжелыми настолько, что могли забить в душу гвозди. — За моей спиной стоит толпа других, которые только и ждут любой мелочи, чтобы занять мое место. — Яна сократила расстояние, вцепилась взглядом, как орлица в мышь, и взяла из дрожащих рук Леры костюм. — Любой мелочи, вроде этой. Одна ошибка – и ты больше никому не нужна.

— Простите, я не хотела… — пробормотала оцепеневшая Лера.

— Ты мне больше не нужна, — вкрадчиво произнесла Яна. — Убирайся. Чтобы больше я тебя здесь не видела.

Лера покраснела, ее глаза набухли влагой, она всхлипнула и торопливо бросилась прочь. Чужие слезы не проняли Яну ни на мгновение, как не пронимает писк комара, что жалостно просит крови.

***

Каждый день Яна вытачивала себя, как мастер вытачивает скульптуру. Тело, в отличие от театра, было подвластно износу времени и с каждым днем становилось все ближе к профнепригодности. Ужасного слова, почти клейма, Яна боялась, едва ли не так же, как смерти. А может, и больше.

Смерть забирает все, укутывает в покой полного равнодушия. Вердикт профнепригодности окунает в агонию, дает ощутить сполна миг, когда триумф сменяется тотальной ненадобностью под жадные взгляды более молодых и более сильных.

Балетный мир обещает помнить. Развешивает фотографии в галереях, сохраняет костюмы, приглашает на ежегодные ужины и премьеры. И кого-то, возможно, подобное могло успокоить и утешить. Но Яна знала, что все это лишь красивая кулиса, прикрывающая неприятную правду – отныне ты всего лишь история, живой призрак. Луч софита больше никогда не согреет тебя своим светом.

Яна знала, потому что видела, как быстро и безвозвратно угасла Ольга Артышева, стоило ей сойти со сцены.

При мысли о собственном неизбежном будущем Яна покрывалась липкими мурашками. И все же было бы наивно надеяться избежать такой судьбы. Придет день, когда ее ноги потеряют силу и точность прыжка, и придется оставить сцену, уступить место более способной сопернице. Но Яна, по крайней мере, надеялась отдалить от себя этот миг. Потому каждый день она приходила в танцкласс раньше всех на дополнительный час занятий.

Эти часы, складываясь, укрепляли тело и умножались в преимущество перед другими. Никто не мог поспорить, что среди всех Яна была самой выносливой. А самой Яне эти занятия дарили толику покоя. Она не могла выиграть у времени, но по-прежнему была первой среди всех в этой борьбе за право воплощать собой Искусство.

Яна жадно глотнула воды. Ее дополнительный час подходил к концу. Тишина и пустота танцевального класса, так любимые Яной, постепенно растворялись с каждым вошедшим человеком, щелчком дверей, сказанным дежурным приветствием. К десяти часам зал обрел свое привычное, знакомое всем лицо.

Первое, что видишь, входя в танцкласс через массивные двойные двери – свое отражение. Ряд хореографических зеркал во всю стену делал класс визуально больше, и из раза в раз заставлял смотреть на себя самого. От зеркал, по боковым стенам расходились лучи балетных станков. На одной из боковых стен, над станками, висели в ряд большие фотографии известных балерин местного театра, включая Ольгу Артышеву. С другой располагались четыре крупных и всегда закрытых окна. Рядом с дверью стояла небольшая лавочка, где артисты переобувались и оставляли свои вещи перед занятием – телефоны, кофты, бутылочки с водой и прочую мелочь.

В углу просторного танцкласса стоял рояль. Его называли хрустальным из-за дизайна. Стенки корпуса из прозрачного материала безжалостно оголяли все внутренности инструмента. А необычные, плавные формы корпуса вызывали ассоциации с футуристическим будущим. Рояль подарили директору театра Бартынову два года назад, и, не считая людей, он был здесь самым новым предметом. Все остальное Яна видела здесь еще ребенком, когда приходила сюда на занятия со своей матерью.

За новым роялем, словно дань контрасту, сидела концертмейстер – Людмила Павловна, сбитая, неподвижная старушка, что вечно мерзла и куталась в шаль. Когда ее пальцы не касались рояля, Людмила Павловна прикрывала глаза, словно затухающий экран телефона. Будто у старушки было только одно предназначение – играть музыку. Яна никогда не видела ее в коридорах театра, только у рояля. Она появлялась к началу занятия, уходила сразу после и до следующего утра растворялась, как призрак. Почти мифическое существо.

Артисты в своей рабочей форме, – девушки в черных купальниках-боди и лосинах с шифоновыми юбками, а юноши в белых футболках и черных трико, – неторопливо выстраивались, каждый в свою линию. Кто-то лениво тянулся, кто-то переговаривался о своем.

— Что-то Инесса Трофимовна задерживается… — долетел до Яны голос Сонечки, молодой девушки, что танцевала в кордебалете первый год. Наивная, влюбленная в балет наверняка, как и все, она мечтала однажды стать примой. И пусть с техникой у нее все было вполне неплохо, сама Сонечка была слишком мягкой и слабой, чтобы исполнить свою мечту.

Яна бросила взгляд на большие круглые часы над входной дверью.

Большая стрелка уже стояла на двойке. Инесса Трофимовна редко позволяла себе опоздание в десять минут. Но больше Яну волновало другое опоздание. Она бросила недовольный взгляд на пустующее место в линии рядом с собой.

Дверь резко открылась. Все как по команде вскинулись, встали в подготовительную позицию, линии выровнялись, даже Людмила Павловна за роялем вздрогнула.

— Вольно! — жизнерадостно крикнул, влетевший в танцкласс, Паша.

Линии снова потеряли в стройности. Людмила Павловна фыркнула и снова прикрыла глаза. Яна скрестила на груди руки.

— Ты опоздал, — тяжело уронила она, когда Паша, премьер их театра и партнер Яны, встал на свое место и стал торопливо разминаться.

— Всегда знал, что ты очень наблюдательна, — Паша улыбнулся так широко и дружелюбно, словно хотел пройти кастинг на рекламу зубной пасты. Яна знала, что многих балерин в театре эта улыбка трогала, но чувств этих не разделяла. Безалаберный, казалось, не относящийся к балету с должным уважением и трепетом, Паша вызывал у нее в лучшем случае раздражение. Правда, вместе с безалаберностью, к Паше прилагались отличные данные: талант, слух, пластика и выносливость.

Яна с радостью бы заменила его на кого-то другого, но, во-первых, решений она не принимала, а во-вторых, объективно, несмотря на свое отношение, парадоксально, Паша был лучшим танцором из всех в их театре.

— Тебе повезло, что Инессы Трофимовны еще нет. Тебе, может, и все равно, но, когда ты подставляешься сам, ты и меня подставляешь.

Удивительно, но слова задели его. Улыбка погасла, но отвечать Паша ничего не стал. Прекрасно знал, что ни одна балерина здесь, включая Яну, не может позволить себе того легкого к балету отношения, что позволял себе Паша. Конкуренция была слишком высока.

Мужчинами в их профессии не разбрасываются, особенно талантливыми. Девушек же, в отличие от юношей, даже самых талантливых и способных, в любом училище и театре было с избытком. Пусть Паша действительно хорош, но между ним и Юрой, что танцует его партию во втором составе – целая пропасть в навыках. Будь Юра женщиной, вряд ли бы дослужился до солиста и второго состава.

— Не понимаю, почему тебя все еще терпят здесь, — Яна понимала, но удержаться от колкости не смогла. Но Паша был странным, хотя бы потому, что на действительно обидные слова не обижался. Напротив, слова Яны его словно приободрили.

— Терпеть меня не можешь только ты, — на лицо вернулась его кастинговая улыбка. — А вот Бартынов как раз все понимает. Сегодня из Москвы приедут. Ну они на пару с Инессой решили, что опять за мной и минут сорок рассказывали, какой я ценный талант и как меня любят зрители, — рассказывая, Паша картинно приложил руку к груди и прикрыл глаза, видимо, его тщеславие артиста такие разговоры здорово подпитывали. — Так что я не опоздал, а был на творческой встрече.

— Этого мне тем более не понять, — тут Яна уже не лукавила, — если тебя так ждут в Москве, то почему ты еще здесь?

Улыбка Паши не исчезла совсем, но вновь потускнела. Он пожал плечами.

— Кто-то же должен хорошо танцевать и здесь.

Яна не ответила. Она не понимала. Балетная сфера всегда была очень централизована. Все лучшие вузы в столицах, все лучшие артисты и театры – там же. Некоторые педагоги говорили, что их профессии просто нельзя учиться в провинции. Устремления Яны всегда тоже лежали в Москву или Петербург. Лучшие педагоги, сцены, возможности для развития, признание, все это было там.

Но Ольга Артышева не отпустила Яну пробоваться в Вагановку3, хотела обучить дочь сама, будто не доверяла никому, кроме себя, воспитать свое наследие. А для столичных театров, за редким исключением, вроде Паши, артисты других учебных заведений – провинциалы, просто не существовали.

И это не говорило о способностях Яны или других балерин ровно ничего. Талант и упорство остаются таковыми везде, где бы ни проросли, но, когда желающих танцевать балет много, даже среди талантливых и упорных начинается конкуренция. И столичным театрам вполне хватало своих балерин.

Артистам – мужчинам повезло больше. Не так много мальчиков в детстве хотят надеть трико, а в будущем красить лицо гримом. Стереотипы, маскулинность и влияние родителей, которые скорее отведут сына в спортивную секцию, делают карьеру в разы проще для того, относительного небольшого числа мужчин, которые все же приходят в балетную профессию.

Будь Яна мужчиной, ее таланта и упорства хватило бы, чтобы пробиться на лучшие мировые сцены. Будь у нее приглашение в Москву, как у Паши, она бы давно уехала. Но он безалаберный дурак, избалованный сложившейся ситуацией и собственным талантом, что с него взять?

***

Дверь громыхнула, и артисты вновь выстроились в ровные ряды, на этот раз не напрасно. В танцкласс вошла Инесса Трофимовна, невысокая женщина со сталью во взгляде. Ее лицо обрамляли короткие седые волосы, уложенные волнами. Строгое серое платье карандаш подчеркивало в фигуре гордость, аристократизм и высокомерие. Легкий платок изящно обвивал шею, а на левой руке сверкал крупный перстень с топазом, словно Инесса Трофимовна не балетмейстер, что пришла руководить театральной репетицией, а кто-то из приближенных королевской семьи Англии и заглянула сюда с приема.

Она сдержанно кивнула Людмиле Павловне за роялем. Затем повернулась к артистам. Ее взгляд медленно скользил от одного к другому. Будто люди перед ней были экспонатами, а она – оценщиком, решающим, достойны ли они находиться здесь, в ее коллекции театральных драгоценностей.

— Надеюсь, у всех было достаточно времени, чтобы размяться, — в голосе та же сталь, что и во взгляде. Ответом ей была наэлектризованная тишина. — Людмила Павловна, будьте добры поклон!

Под знакомую и уже, кажется, въевшеюся в голову мелодию, артисты, все как один исполнили поклон. Может, потому в образе Инессы Трофимовны было что-то аристократичное? Легко поверить, что ты лучше и исключительнее, когда каждый день толпа замирает при твоем появлении и кланяется тебе по команде.

— Начнем с главной партии Павла и Яны, — распорядилась Инесса Трофимовна. — Дальше второй состав, потом – кордебалет. Готовьтесь, пожалуйста.

Все, кроме Яны и Паши, разошлись по периметру класса. Единственное время, когда в присутствии Инессы Трофимовны, можно было сесть, не держать осанку или позицию. Все внимание балетмейстера уходило на тех, кто в данный момент работал на площадке.

Людмила Павловна, оставаясь внешне безэмоциональной, играла с чувством, извлекая из новомодного рояля звук.

Яна сделала первое движение, затем второе. Тело помнило партию, и элементы давались легко.

— Отлично, Яночка!.. — вставляла поперек музыки Инесса Трофимовна. Но Яна едва слышала, сосредоточенно выполняя движение за движением, четко и лаконично. Нужно было первоклассно исполнить не только хореографическую, но и эмоциональную партию. Достоверно изобразить наивность и влюбленность. Каждый взмах ресниц, улыбка и взгляд, тоже идеально выверенная эмоциональная хореография, настоящее Искусство.

***

Из дальнего угла класса за партией наблюдали три балерины. Одна из них, Женя, высокая, медноволосая, с ногами крепкими и острыми, как два кинжала, смотрела на танец Яны и Паши недовольно и голодно.

— Так хорошо, что аж тошно… — скрывать в голосе зависть Женя даже не планировала. — Когда ее уже в Москву заберут?

Когда прошлая прима ушла и произошла смена поколений ведущего состава, Женя танцевала в театре только первый год, поэтому, несмотря на способности, ее не взяли на ведущие роли. Яна в тот год стала примой, а Маша – первой солисткой. Женя немного опоздала, и это определило всю ее балетную судьбу на долгие годы – она застряла в корифеях4 и только время от времени танцевала небольшие сольные номера.

Женя смотрела и видела, что ничем не уступает, – Маше уж так точно! – только вот… и не превосходит. Шла ровно, ноздря в ноздрю, и этого не хватало, чтобы впечатлить Инессу Трофимовну и что-то изменить. Недостаточно делать просто хорошо, нужно из раза в раз впечатлять. И Женя старалась, но выходило просто хорошо. Ожидаемо хорошо. А значит – недостаточно.

— Да там таких Артышевых, — тут же отозвалась Олеся, поправляя темный пучок зализанных волос. — Куда ни плюнь, везде прима. Это здесь она ангел неземной, а там… Местным будет так, на закуску.

Олеся стала для Жени идеальной наперсницей. Способностями она уступала и конкуренции как таковой составить не могла. А лучше всего было то, что Олеся уже сдалась. Неявно, но Женя видела по ее потухшим глазам, по абсолютно уничтоженным амбициям, что она уже смирилась с ролью балерины из кордебалета, а максимум ее мечтаний – стать корифеем. Место, которого Женя добилась почти с легкостью, и не опоздай она, давно бы занимала место Маши, танцевала сольно и, возможно, стала бы примой. Олеся же всегда будет плестись позади, не представляя угрозы. Та, конечно, все это прекрасно понимала, но сделать ничего не могла и потому выплескивала всю обиду, отчаяние и зависть через язвительные замечания, так что Жене с ней никогда не было скучно.

Сонечка, третья балерина рядом и самая младшая из всех, укуталась в мягкий розовый кардиган поверх формы, бросила на Яну взгляд и робко спросила:

— А мы там тогда кто?

Сонечка танцевала в театре первый сезон, и Женя все никак не могла взять в толк, почему она набивалась в подружки именно к ним с Олесей, но слушать и высмеивать ее глупости было забавно, и потому они ее не гнали.

Но иногда она задавала вот такие вопросы, от которых становилось горько и досадно. Женя и Олеся переглянулись молча, скривив лица, а Сонечка, заметив, потупила большие светлые глаза.

— Хорошо! Очень хорошо! — Инесса Трофимовна хлопнула в ладоши. Музыка по команде остановилась, Яна и Паша тоже замерли. — Пока хватит. Второй состав, Мария и Юрий, пожалуйста.

Женя отметила, что Яна подчинилась, но, как и всегда, нехотя, с досадой. Словно даже на репетиции не хотела пускать никого на свое место. Женя знала, что Яна отрабатывает элементы танца по утрам до занятий, и ее одиночные партии были великолепны, но Пашу в такую рань не мог притащить в театр никто, а потому между одиночными и парными партиями Яны была разница. Вряд ли заметная простому зрителю, но Жене и, наверняка Инессе Трофимовне, очевидная. Возможно, потому Яна так ревностно относилась к парным репетициям, не хотела отдавать это время, наблюдала за танцем второго состава пристально, как коршун, оценивала, сравнивала и периодически бросала недовольные взгляды на Пашу, который занимался чем угодно – пил воду, протирал лицо, разглядывал сотни раз виденные фотографии, – но только не смотрел на танцующих.