Жизнь на фоне Советского Союза. Художественная автобиография в прозе и стихах

Разумеется, все, о чем я буду писать — правда. То, о чем я умолчу, будет скрыто, но это не будет ложью. Опыт, который получает человек, всегда полезен ему самому и может послужить уроком для других.

Детство

Все начинается с детства, и оно у всех разное: появление на свет младенца — это счастье! Говорят, кто-то появляется на свет случайно, хотя ничего случайного не бывает. Кто-то своим появлением приносит лишние траты и нежелательные хлопоты, кто-то растет сам по себе, раз уж так случилось… В конечном итоге, только время покажет для чего Господь Бог позволил появиться на свет ребенку, который был в тягость своим родителям. Одно остается бесспорным: детство будет сопровождать каждого человека на протяжении всей его жизни и будет руководить его мыслями и поступками, порой непонятными для него самого, и уж тем более для окружающих. Именно детство является дешифратором всей будущей жизни. Будьте с ним осторожны. Простите своим родителям «недетство», и ваша жизнь начнется сызнова, но уже потечет по другим законам…

Я родилась 22 сентября 1951 года в Риге. Мама, Колова Елизавета Степановна и отец, Акопян Геворк Амаякович. По линии отца мои братья Рубен и Артур сохранили родословное древо, по которому наш род восходит к середине 13 века, и всегда деды и прадеды были из духовного сословия. Мой прадед переселился с семьей из Турции в Армению во времена геноцида. Артур утверждает, что древо родословное очень большое. В этом нет ничего удивительного, ведь прошли века и люди разбросаны теперь по всему миру. Тезис, что все люди братья, совсем не надуманный. В нашем роду есть ветка князей Аматуни, знаменитая поэтесса Сильва Капутикян тоже из нашего рода. Дед мой —Амаяк был коммунистом, поэтому убрал из фамилии частицу «тер», хотя до него она присутствовала везде. Он был человеком добрым, хорошим и честным, после смерти моей бабушки он женился на русской женщине Анастасии Васильевне и переехал из Ленинакана в Сочи. Я все это знаю из рассказов мамы, которая до конца своих дней отзывалась о нем с уважением и теплом. Вскоре после моего рождения родители стали ссориться и в 1954 году разошлись окончательно. Я не хочу и не могу их судить. Отец 4 раза пытался меня украсть у мамы и увезти в Ленинакан (Гюмри сегодня), потом в Ереван. Это продолжалось в течение 8 лет. Я уже жила с отчимом, которого называла папой, его матерью и двумя братьями Сашей и Сережей от второго брака мамы. Мы жили на Кипсале, на улице Баласта-дамбис д 14/16 кв. 4. Это было благоустроенное чердачное помещение с двумя комнатами, разделенными кухней и узким небольшим коридором. Дальше была веранда и довольно крутой спуск по лестнице в 14 ступенек. Отопление было печное. У нас был двор на 4 семьи, сараи, в которых лежала всякая утварь и дрова. Прошло всего 9 лет после войны, люди ютились в бараках и коммуналках, так что нам грех было жаловаться на сносные по тем временам жилищные условия. Наш маленький дом утопал в сирени в полном смысле этого слова. Вся Кипсала (так назывался этот кусок суши в Риге) смотрелась как сиреневое облако. Каждый двор в отдельности тоже тонул в сиреневом тумане. Это было волшебно красиво. Со двора мы выходили в огород. Один огород был на уровне дома справа, а другой в низине прямо перед домом. В верхнем огороде росла зелень, клубника, цветы. В нижнем крыжовник, смородина, малина, и что-то по мелочи. В детстве я очень не любила заниматься огородом. Но с годами все стало меняться. Еще одна особенность была в нашем кипсальском районе. Со Старой Ригой, т.е. центром города, нас соединял понтонный мост; буквально 20 минут быстрым шагом через мост и мы в «сердце» Риги. Наш дом и еще два дома перед нашим находились рядом с мостом. Движение транспорта было одностороннее, частных автомобилей почти не было, (по другую сторону улицы текла Двина, а спуск был крутой, примерно 4 метра вниз к реке и выложен огромными гладкими булыжниками.). Сейчас там все по-другому. Если две машины встречались на проезжей части, то аккуратно разъезжались, т.е. давали друг другу возможность проехать. Улицы были старые и узкие. Дорожка к мосту вела по диагонали через небольшой парк, если можно так выразиться, т.к. деревьев там было мало. В наше время все изменилось: вместо понтонного моста построили современный вантовый мост, который показывают, как визитку города. Дома снесли, нашего дома тоже нет.

Но давайте вернемся к прошлому.

Тротуар, который уводил в глубь Кипсалы, был узким, в ту сторону мы ходили в магазин. Мне давали карточки для хлеба и бидончик для молока. Продавщицы нас знали и проблем с «отовариваньем» карточек не было. Бабушка в магазин не ходила. Она вообще мало двигалась. Зато на ней лежала кухня, кое-что в огороде и прочие хлопоты по дому. Ковров в нашем доме не было, это считалось мещанством. Все было на уровне «есть из чего есть и пить» и ладно.

Отчим работал на Водной станции прямо напротив дома. Часто к дамбе приставали рыболовецкие суда. Отец приносил домой свежую рыбу. Бывали времена, когда у нас не переводилась красная икра, лососина и сельдь, которую родители мариновали в больших 5-литровых банках. Лососину тоже готовили. Я сейчас вспоминаю это время с двойственным чувством: еда была однообразная, но все же были времена с «икрой и лососиной». Тогда у нас часто бывали застолья с множеством гостей. Так было два или три года.

Мама много работала. Мы оставались вдвоем с бабушкой дома. Я еще не умела до школы читать и считать, но в магазин за хлебом и молоком я ходила. Молоко было разливное, хлеб давали по карточкам. Это была моя обязанность и я с нею справлялась. Иногда меня отправляли в Ленинград к маминой сестре Гале, куда также приезжала из Новосибирска еще третья сестра, Зоя, которую я очень любила и, которая любила меня. Все три сестры были мне мамами. Я иногда даже не могла ответить, кого я из них люблю больше всех. Тетушки были блондинками, а я кудрявое создание с темно-русыми волосами и карими глазами. Волосы до сих пор у меня сохранились пышными, вот только цвет полинял. Себя описывать трудно, тем более, что я стеснялась своей необычной для Латвии внешности. Говорят, что была очень хороша. Но что-то во мне сломалось, еще тогда в раннем детстве. В детский сад, который находился на улице Слокас, я ходить не любила, я везде чувствовала себя чужой, или обузой, или никому не нужной. Это ощущение преследовало меня всю жизнь. Объяснить это я не умею.

В 1956 году родился брат Сережа. Я долго не могла вспомнить, почему не помню его совсем крошечным, но потом вспомнила: меня отправили на Западную Украину к родственникам отчима практически на год. Это была Ивано-Франковская область, Чемеровецкий район, п/о Гусятин, село Вильхивцы (или по-русски Ольховцы). Я попала в очень добрую, трудолюбивую и сердечную семью: хозяин — дядя Вася Деркач работал водителем, хозяйка — тетя Аня работала в местном сельмаге, с ними жила их родственница тетя Настя, которая занималась хозяйством, а также две дочери хозяев — Валя и Люда. Меня приняли очень хорошо. Я очень быстро научилась говорить и петь на украинском языке. У меня были друзья — Грегор, Лариса, Надя, Саша, Дуня. Чтобы сильно не отличаться от них, я просила заплетать мне косы. Утром мы уходили пасти гусей, в обед возвращались, а потом опять уходили и так все теплое время суток. В наше отсутствие тетя Настя готовила обед на улице или в доме. Хлеб и пироги пекли в печи. Борщ варили на улице или в дома печи. Готовили они очень вкусно. Больше такой вкусный хлеб мне есть не доводилось. Поздней осенью и зимой топили печь. Лежанка на печи была теплая. Мы с Ларисой забирались туда и рассказывали друг другу страшные истории. Летом все готовили на улице, в доме было жарко! Когда темнело мы сидели на лавочке в огороде, или во дворе и пели песни. Это было все настолько ярко, что я и сейчас помню этот двор, дом, мальвы в огороде, георгины, огромное грушевое дерево с мелкими, но сладкими плодами. Ночью, как правило, шел дождь, а утром сияло солнце и было тепло и радостно. Это было лучшее из воспоминаний детства. Но однажды приехала мама. Она увидела, как тетя Настя наливает мне самогон «для аппетиту», там было-то пол чайной ложки. Я по — деловому заглотила и стала есть фасолевый суп. Мама «взорвалась» от негодования и стала спешно меня собирать в дорогу, и мы уехали. Низкий вам поклон, мои дорогие вильхивчане, за тот год моей жизни, который я провела у вас, как родная дочка, счастливо и беззаботно.

Потом был первый класс в начальной школе. На мое 7-летие у нас собрались гости. Взрослые сидели за большим столом, а дети в той же комнате — за маленьким. Нам принесли пельмени. Я взяла в рот пельмень и заплакала: там была сплошная соль. Все гости засмеялись и сказали, что это «на счастье». Хоть бы предупредили. Было неожиданно и почему-то неприятно. А что такое счастье, я все равно не понимала.

Бабушка, Ликерия Никоновна, которая не любила меня, а я, соответственно, ее, занималась хозяйством, и внуком. Я была предоставлена сама себе и училась из рук вон плохо в первом полугодии. На зимние каникулы приехала из Ленинграда тетя Галя, которая села со мной за уроки. После каникул я принесла первые пятерки. Во втором классе нам начали преподавать латышский язык. Мы не совсем понимали зачем, ведь все вокруг общались на русском. Рекламные щиты писали на двух языках — русском и латышском. Позднее стали добавлять немецкий, а еще позже и английский.

(А еще мама отдала меня на танцы. Все четыре года я ходила в кружок танцев в нашей школе, оставаясь после уроков, еще ходила на хор. Солисткой не была, но кое-чему научилась.)

Больше я уже обороты не сбавляла. Я хорошо читала, писала, рисовала. Арифметику не любила, эту нелюбовь пронесла через всю жизнь. Моя жизнь в этот период стоит перед глазами, но ничего примечательного в ней нет. Я не посещала никакие кружки или секции, это даже не было принято в те годы, тем более, что родителям было не до меня. Отчим покупал мне в день зарплаты кукол. У меня их было много, но по-настоящему красивых было мало. Я сама мастерила куклам столы и стулья, шкафы и кровати. Тогда не было игрушек. Отчим учил меня выпиливать детали лобзиком, орудовать молотком и гвоздями. Шить я так и не научилась, терпения не хватало. Да и учить было некому.

Близлежащие дома были тоже деревянными, в них жили мои друзья и подруги. Мы вместе росли, играли, дружили. Это было очень веселое и доброе время, несмотря на однообразное питание, отсутствие телевизоров и красивых вещей и т. д. Время такое было. Всем было тяжело, но мы тогда были все вместе, а это дорогого стоит.

Ригу тех лет описывать трудно. Сейчас она совсем не такая. Этот город был для меня родным. Я в нем любила все улицы, все дома, каждый булыжник мостовой. Любила Юрмалу, (проезд туда стоил сущие копейки). Теплое Черное море мне никогда не было и не стало таким родным и желанным, как холодный Рижский залив с песочным пляжем и сосновыми лесами.

Летом, после окончания третьего класса, меня отправили в пионерский лагерь на Балтсэзерс (на Белое озеро). Я была дикарка и все время хотела домой. Мне было плохо в таких местах. Нашу пионервожатую звали Ирина Гавриловна. Она меня опекала и утешала, ночью я спала в ее комнатке. Так прошел почти месяц. Когда родители приехали меня забирать, я была рада несказанно.

Отчим часто возил экскурсии на корабле по Даугаве. Однажды мы всей семьей поехали, и я чуть не утонула. Но родителям я об этом никогда не рассказывала. Я до сих пор вижу это место и яму, а может быть обрыв, куда я провалилась. Я выкарабкалась каким-то мифом. Голова болела еще потом несколько часов. Видимо, у Господа были на меня другие планы.

Когда я закончила четвертый класс, у нас в семье появился брат Саша. А меня отправили в восьмилетку (т.е. школу, в которой учились 8 классов). А мне очень хотелось попасть в школу при Академии художеств, но она была далеко и меня никто не мог туда водить. А ведь я рисовала очень много. В год я изрисовывала до 10 и больше толстых альбомов для рисования. Мне хотелось быть художником-иллюстратором. Дома у нас было много книг «по рисунку» и прочее. Особенно я любила рассматривать «Графику Фаворского». Однако этот мой талант не пробился. А может быть и не было таланта. Или все-таки был?

Я привыкла жить разной жизнью, т.е. дома я ходила как туча, а в школе я была своенравна, в меру хулиганиста, к тому же хохотушка. Во мне жили два разных человека в полном смысле слова. Переключатель настроения срабатывал автоматически. Родители не ломали голову, как меня воспитать и одеть. У них не было на это времени. В то время мы все были одинаково одеты: школьная форма и никаких импровизаций. В школу надо было идти пешком быстрым шагом 45—50 минут. Зимой мерзли. Две зимы я проходила в коротеньких резиновых красных сапогах, потеряла варежку и боялась сказать об этом дома, поэтому портфель носила попеременно то одной, то другой рукой. Свободную руку отогревала в кармане. (Спросите, откуда я так все подробно помню? Я никогда это не забывала).

Осенью того же года в Ригу приехал мой родной отец и попросил у мамы разрешения на встречу со мной. Мы встретились. Отец много говорил, и уговорил-таки меня уехать с ним в Ереван. Мне исполнилось 11 лет. Мне было плохо дома. Я не думала тогда, что мне может быть еще хуже с мачехой. И я согласилась. На следующее утро мы сели в самолет на Москву. В Москве отец повел меня в магазин и одел с иголочки с ног до головы. Я помню во что: это были стильные ботинки, красное платье, отделанное плиссе, бежевое прямое пальто. Прежде ничего не понимавшая в моде я увидела себя совершенно другой. Потом мы поехали в аэропорт. Вот там нас и настигла мама. Она бежала к нам, в руках у нее был полосатый красно-бежевый зонтик, и она набросилась на отца. Нас увели в комнату милиции. Я плакала, а мама с отцом ругались. Одна из женщин, которые разбирали спор, наклонилась ко мне и сказала: «Ты можешь выбрать с кем тебе остаться. Я бы осталась с мамой». Это все решило. Мы уехали в Ригу. Какие чувства я испытывала? Не знаю. Мне было плохо и там. Прошло 3 месяца. Как-то при выходе из школы я увидела на противоположной стороне улицы отца, незнакомую женщину и двух мальчиков. (Это были Артур и Рубен — братья мои по отцу, с которыми через много лет мы познакомились снова и уже не теряли связи). Скрыться хотелось, но некуда. Пришлось подойти, и мы все пошли к нам домой. Спектакль продолжался и дома. Родители с двух сторон ругались, почти до рукоприкладства доходило, но обошлось… я поняла, что сделка состоялась. Что это было я не знаю до сих пор. До меня дошли противоположные мнения. Не буду ворошить прошлое. Родителей нет в живых. Зачем? Я осталась в Риге.

После окончания пятого класса меня снова отправили в лагерь, теперь уже в Асари (в Юрмалу). Через неделю, когда мама приехала меня навестить, я устроила такой концерт, что ей пришлось меня забрать домой. Больше родители эксперименты не ставили. Тем же летом (мы жили прямо у реки я научилась плавать. Сама. А вот нырять и прыгать с вышки меня научили наши соседские мальчишки, с которыми мы вместе росли, ходили в школу и играли в футбол. Папа работал на Водной станции. В его распоряжении была канонерка (небольшой военный корабль), которую использовали в мирных целях, как прогулочный и экскурсионный. Он водил еще большой спасательный катер, и амфибию, которая стояла в гараже Водной станции, но всегда была в нашем распоряжении, если надо было выехать за город, например, в лес за грибами или ягодами. Это было то еще зрелище: Папа за рулем, мама, тетя Галя и тетя Зоя, я и оба брата размещаемся как хотим и едем на боевой машине в лес. Женщины поют, дети думают о своем. На катере мы тоже выезжали в залив и не раз. Так что поездила я на этих средствах от души. Меня научили кататься на водных лыжах, ощущение незабываемое. Там же на Водной станции были и шлюпки напрокат, для нас — бесплатно. Я и греблю освоила. А зимой река замерзала, и мы всей семьей и соседскими ребятами катались на коньках. Дома тоже было чем заняться: у нас было печное отопление и мы с отцом часто пилили дрова. К лету он купил мне велосипед. Кататься я научилась быстро: мы вышли с ним на дорогу, он заорал на меня так, что соседи повысовывались из окон: «Давай, быстро садись и крути педали!!» Я непроизвольно все сделала и поехала, больше мне уже учеба не была нужна. Я лихо разъезжала на велике. Спорт мне нравился всегда. Благо, что все секции в СССР были бесплатными. Я пробовала себя во всех видах спорта. Но надолго я задержалась в секции по фехтованию, потом на художественной гимнастике, плавать я и так плавала, попутно играла с мальчиками в футбол и в волейбол. Честно признаюсь, домашняя работа была не для меня. Учить меня было некому, а от ощущения «нелюбви» мне всегда хотелось сбежать из дома и появляться там только под ночь. Сколько бы меня ни ругали, я все равно ничего не любила делать по дому, как будто это был не мой дом, а чужой. У меня была обязанность: забирать Сережу из детсада, который находился весьма далеко. После школы я приходила домой, оставляла портфель и шла пешком за Сережей. Мы не были приучены кататься на автобусах без взрослых. Мне было 10 лет, а Сереже 5. Я ходила так два года. Сережка был ко мне очень привязан. Говорить он начал поздно. Первое слово, которое он сказал было не мама, а И-И, он меня так называл довольно долго, потом стал называть еще короче, просто — И. Сейчас я вспоминаю о своем доме с большой теплотой, но просить прощения уже поздно. Не у кого.

В конце пятого класса у меня появилась подруга, которая заметно повлияла на мою жизнь. Ее звали Таня Виноградова. Она была отличницей, а я — перекати-поле. Мама Тани была рентгенолог, отец — журналист. Семья была интеллигентная, в доме было много книг. Я уже читала в то время книги, но очень бессистемно. Ходила в библиотеку, брала, что глянется. Чем я привлекла Таню? Я была спортивная: плавала, ездила на велосипеде, скакалка была моим вторым я, обруч тоже, я самостоятельно занималась акробатикой и т. п. А Таня была единственный ребенок в семье, ее холили и лелеяли. Таня научила меня понимать и читать книги. Это стало смыслом моей тогдашней жизни. (В шестом классе мы с Таней и пошли в спортшколу на фехтование и ходили туда больше двух лет). По физкультуре у меня никогда не было оценки ниже пятерки. Но еще увлекали меня литература, история, география и немецкий язык. Если б вы знали, какое для меня счастье, когда родители дали мне деньги на глобус. Я изучала его самостоятельно. Интернета не было и в помине. Все я читала по книгам. Знала наизусть все столицы мира. Так бывает только тогда, когда вас что-то очень сильно притягивает. Интерес к географии я утратила, когда пришла другая преподавательница. Но все прочие интересы у меня все-таки остались те же.

Мы были очень дружны с Таней, хотя у меня была еще одна интересная подружка — Женя Ежевская, теперь она Валишевская и живет в Риге. Изредка мы перезваниваемся. Женя имела массу талантов, она тоже очень хорошо училась, но еще она самостоятельно изучала итальянский язык, переписывалась с итальянцами, но языком овладела, благодаря своему характеру. Я чуть прикоснулась к итальянскому тоже, что мне пригодилось в дальнейшем. У нас была интересная компания девочек, которым не хотелось быть паиньками. Но интересно и другое: я не ходила никогда на танцы (это сейчас называется дискотекой), и еще — мне не были интересны люди малограмотные, я всю жизнь тянулась вверх. В этом смысле я интуитивно выбирала тех, кто был выше меня по интеллекту. Совсем забыла: мама очень любила музицировать. В нашей семье появился хороший немецкий аккордеон Weltmeister. Мама в свободное время пыталась научиться играть на нем. Я тоже потихоньку разбирала нотную грамоту. Кроме этого у нас были две гитары, но семиструнные. Я научилась себе простенько аккомпанировать.

Как я уже и говорила, благодаря Тане, я увлеклась мировой классикой. Но в наших отношениях стали появляться и трещины. Как это бывает с подростками, мы любили бросать вызов обществу и отстаивать свои маленькие права. Детей в этом возрасте упускать нельзя. Руководство школы смотрело на наше поведение неодобрительно. Отчима часто вызывали в школу, поскольку мама, вообще, школьными делами не интересовалась. Она была фактическим кормильцем семьи, т.к. отчим был добросовестным работником, но зарабатывал немного. Мама работала в оформительском цехе комбината «Максла». Ей приходилось ездить на оформление выставок в разные города Союза. Летом она брала меня с собой на ВДНХ в Москву, где группа художников оформляла ежегодно Латвийский павильон. Мне это нравилось. Там было тоже много интересных людей. Совсем другая обстановка, другие разговоры и проблемы. Я была одинока в своем мирке, но ведь у меня была еще тетя Зоя! Она работала зав. библиотекой самой крупной газеты Новосибирска «Советская Сибирь». (Книг на прилавках было немного, с годами они и вовсе стали дефицитом). Когда мне надо было приобрести какую-нибудь книгу, я писала ей, что я хочу и через 7—10 дней получала желаемое. Потом тетя Зоя стала оформлять на нас подписки на собрания сочинений. К сожалению, мне мало что перепало, но опыт был бесценный. Возможно, мое увлечение книгами стало моей жизненной опорой, потребностью, смыслом жизни на определенном этапе, что помогло мне в подростковом переходном возрасте перешагнуть этот порог, не уронив достоинства и не свернув на скользкую дорогу.

Лето перед 7-м классом выдалось дождливое. Все друзья разъехались кто куда. Я сидела в своей каморке, куда меня перевели из большой комнаты, и радовалась, что никто меня не достает. В бывшем коридоре была небольшая ниша, которую переделали в мое убежище. Там поместился диван, вплотную поставили небольшую этажерку, откидной, как в купе вагона, столик, а под ним калорифер, который я включала в холодное время года или в случае, когда было очень сыро. Вот там я и жила фактически. Если у меня появлялась мелочь в руках, я бежала в центр города, где находился магазин-букинист, и на свои гроши покупала самые дешевые издания мировой классики. Она так и называлась «Дешевая библиотека». Книги стоили от 5 копеек до 30 копеек. На другие я даже не заглядывалась. Мне очень хотелось иметь Собрание сочинений Гейне, но оно стоило 5.50 р. Это была для меня сумма заоблачная. Зато я стала читать его стихи, и мне самой захотелось писать. Но у меня не получалось. Все три месяца каникул я сидела и читала книги. Я научилась прекрасно писать сочинения, слегка повзрослела, и несмотря на веселый нрав, в душе была по-прежнему абсолютно одинока.

Мы считались старшими в восьмилетней школе. К нам относились соответственно. Я помню практически всех своих учителей по именам, но благодарна лишь некоторым. Нашу учительницу по русскому языку и литературе звали Вера Николаевна Пищулина. Это она первая объяснила, что такое поэзия. Но я усвоила для себя одно правило на всю жизнь: если хочешь по-настоящему во что-либо вникнуть, займись изучением этого всерьез.

Нас готовили к вступлению в комсомол. Однако мне не суждено было в него вступить в ближайшие два года. Все шло как обычно, но однажды у нас случилось ЧП. Наш любимый учитель по физкультуре Виталий Аронович, с которым мы ходили в походы с ночевками, которого мы обожали, неожиданно несправедливо сорвался на одного из наших одноклассников и выгнал из спортзала. Мы решили ответить и в знак протеста не пошли на кросс. Началось разбирательство. Мы с Женей и еще с парочкой девочек просто не пришли, а Виноградова пошла, села в парке на скамейку и продемонстрировала всему педсоставу, который проходил мимо, свое «ФЕ». Это был спусковой крючок. На родительском собрании нас с Виноградовой хотели исключить из школы, а вступить в комсомол, в который все тогда стремились, … Об этом не было и речи! Однако, нам остался последний год учебы и нас милостиво оставили. При этом наша классная Васильева Екатерина Николаевна, выгнала меня со своего урока физики и не позволила появляться весь год. С Виталием Ароновичем мы помирились, конфликт разрешился. Я думаю, мы все вспоминаем об этом человеке с теплом и благодарностью. Лучшего учителя по физкультуре у нас ни у кого больше не было ни в школе, ни в университете.