Жизнь на фоне Советского Союза. Художественная автобиография в прозе и стихах

К концу учебного года я выучила учебник физики от корки до корки и пришла к «физичке» Екатерине Николаевне сдавать экзамен. Она гоняла меня по всему учебнику, задавая кучу вопросов, потом сухо что-то буркнула, и поставила мне три балла. Вот так я закончила восьмилетку.

Танины родители, обменяли квартиру и уехали в другой конец города. и Таня стала ходить в другую школу. А я стала думать, какую десятилетку выбрать. Все школы находились на одинаково далеком расстоянии от нашего дома.

В июне я поехала к тете Гале в Питер, куда я и так часто наведывалась, и пробыла у нее почти месяц. Родители надеялись, что я захочу там остаться и учиться дальше. Я их порыв не оценила. В душе анархистка, я не любила Питер. Он мне казался слишком «партийным» и «коммунистическим», а я все-таки не была дисциплинированной в худшем смысле слова, т.к. считала себя «кошкой, которая гуляет сама по себе». Это тоже был подростковый максимализм, отсутствие воспитания, и неумение видеть и предвидеть. Через месяц я вернулась в Ригу, словно «из заключения» и снова забилась в свою каморку.

Правда, было еще одно событие: в июле мы с бабушкой и братом Сережей еще раз поехали в Вильхивцы на свадьбу Вали. Лето было, как всегда на Украине, теплое. В селе ничего не изменилось. Это было изумительное незабываемое путешествие, и свадьба была замечательная. Я снова увидела своих друзей. Было так хорошо, как будто мы и не расставались никогда. Но жизнь всех развела. Мы ведь были тогда слишком юными, чтобы представить, какой она будет эта жизнь.

В качестве следующего учебного заведения я выбрала 26-ю школу, которая находилась в районе Агенскалнского рынка. Я не подозревала, что школа математическая. Это стало для меня ударом. Я в математике была слаба. Но в какой класс я попала! Все ребята и девочки в классе как на подбор были красивые, умные и воспитанные. Для меня это был первый шок. Я-то была дитя улицы. Единственное, что мне помогло выжить — это начитанность. Уроков математики у нас было много, каждый день по 4 урока подряд. Вела математику Евгения Марковна Тагер. Весь класс считал количество сред в четверти, поскольку только в среду можно исправить только одну двойку. Под ее кабинетом в среду вповалку сидели, стояли, лежали все девятые классы. Я умудрилась ответить ей на пять. Этим я подписала себе смертный приговор: она поняла, что я лентяйка и не хочу напрягаться. Она стала мне за каждую ошибку ставить двойки. Я устала. Ведь я четко понимала, что математика — не мое!

(У Евгеши была своя методика преподавания. Она сразу выделяла в классе самых способных и приглашала к себе домой, где они продолжали заниматься, только углубленно. С ними вместе занималась и ее дочь Люба, которая впоследствии, через много лет будет вести кружок «Шахматы» у моего сына Максима.)

В 26-й школе была еще одна интереснейшая традиция: 4 раза в год устраивали вечера для старшеклассников и преподавателей. Эти вечера назывались «Бригантина». Туда хотели попасть очень многие из других школ Риги. Это было, действительно интересно. Не будем на этом останавливаться, поскольку то, что было редкостью в те далекие годы, с лихвой восполняется современными шоу, но у нас не было пошлятины, было весело и интересно без нее. Однако, «засилье» математики не входило в мои планы Меня по-прежнему интересовала литература, искусство, музыка, языки. Закончилась первая четверть, я забрала документы и отнесла в другую школу. Что примечательно: на тех знаниях по математике, которые я получила от Евгении Марковны я «проехала» и 9, и 10 классы, а Евгения Марковна, как мне сказали позже, даже собрала класс и сказала, что я ушла из-за равнодушия класса, но это не так. Я просто не могла столько времени уделять бесполезному для меня предмету. Физику я тоже ненавидела всей душой, слава Богу, новая учительница физики, Ася Петровна, была в некотором роде философом и прощала мне это.

Было еще одно важное обстоятельство, которое меня очень тормозило и развивало одновременно: мама пригласила учителя по фортепиано для моих братьев, а я выпросила 1 раз в неделю для занятий и через полгода играла двумя руками «Полонез» Огинского. Мне так хотелось научиться играть! Я не стала пианисткой, но я стала понимать музыку, нотную грамоту и т. п.

А еще я терзала тетю Галю, и она привозила мне из Ленинграда пуанты. Я все пыталась на них встать. Ставила в ряд стулья и пыталась, опираясь на спинки, между ними ходить. Делала я это нерегулярно, наобум, да что там объяснять… Сами попробуйте, тогда поймете. Это опять же мой принцип: все пропускать через себя.

Но как в новой школе преподавали литературу, историю! Это нереально! Это было то, что мне нужно было! И я очень быстро вписалась в новую обстановку. Учитель истории Лидия Сергеевна Прокофьева научила нас писать конспекты, весь класс знал и любил ее предмет! А как она рассказывала! Словом, наконец-то я нашла то, что искала! У меня появилось много друзей и подруг. Одна из них стала моей подругой на всю жизнь. Ее звали Таня Свирина (в замужестве Тюрина). Это была удивительная девочка. Когда Таня была в 5 классе, у нее умерла мама. (Я запомнила ее еще по 8 —летней школе, мы учились в параллельных классах). Таня казалась спокойной, рассудительной, ответственной и умела сдерживать мои порывы. Она прекрасно шила. Сначала ее учила родная мама. Когда мамы не стало, ее учила мачеха Фрося, которую в свою очередь тоже учила шить мачеха. Танечка обладала прекрасным вкусом, и я обычно давала ей деньги на ткань, а она покупала что надо и делала лучше всякой фирмы. Мы в чем-то были очень родственны, но я была быстрая, непослушная, а Танечка как-то успокаивала меня. Мне было уютно и тепло в ее обществе всегда. В ее классе тогда учился некто Вова Кучеров, личность легендарная. Мы к нему еще вернемся. Вова ухаживал за Таней и называл ее Тано. Соответственно, мы тоже привыкли Таню так звать.

Не хочу возвращаться в прошлое, но туда, как магнитом тянет, без тебя мне сегодня тошно, золотая подруга — Таня. Помнишь, как мы учились в школе, все с тобой пополам делили Даже вместе влюбились в Колю, но подружеству не изменили. Вспоминается снова, снова: небо, звезды, асфальт нагретый, Помню даже Гринька Смешнова, он тебя обожал безответно. Помню все до мельчайшей точки, помню свадьбы, детей, прощанье… Сыновья… А была бы дочка, я ее назвала бы Таней.

В новой школе мы все оказались в одном классе. 9 класс я окончила сравнительно неплохо. Мне хотелось уже стать историком, как Лидия Сергеевна. Но она меня остановила: «Ира, история наука интересная, но ведь ты так не любишь читать газеты, политические и экономические статьи, а на том факультете придется все это конспектировать… подумай».

Разбирать литературные произведения мне тоже не нравилось. Я решила подумать насчет факультета иностранных языков, как его называли «инъяза». Попасть туда было просто невозможно! Но у меня еще был год впереди. Десятый класс преподнес мне много сюрпризов.

Я по-прежнему занималась музыкой с Мироном Моисеевичем. Братья отказались. Саша сказал, что хочет играть на скрипке. Мама купила скрипку. Потом он тоже отказался от музыки. Но у обоих остались навыки игры на фортепиано, а Сережа самостоятельно освоил гитару. Даже писал неплохие песни. Он играл на гитаре, вернее бренчал и осваивал до автоматизма гитару по несколько часов ежедневно. Согласитесь, это не так-то просто, и говорит о многом. Сережа учился средненько в школе, но он прекрасно рисовал. Это осталось незамеченным. Хотя я видела, что у него данные были получше моих. Больше всего внимания и любви досталось Саше. Он был очень красивым ребенком и очень ласковым, как в песне «… он женщин обожал еще с пеленок». Когда ему было пять лет, он упал с окна второго этажа и попал в реанимацию. После этого родительское внимание к нему удвоилось, сейчас, когда я сама мать, я понимаю все и всех.

В десятом классе я захотела попробовать себя в Академии художеств. Мама устроила мне встречу с руководством. Меня попросили показать свои рисунки. Я принесла карандашные портреты Цвейга, Пушкина, Ленина у карты ГОЭЛРО и «Всадники» Брюллова. Меня взяли. Учиться надо было 3 года, потом выдержать экзамен. После школы я брала нужные мне «инструменты» и отправлялась 2 раза в неделю на занятия в Академию художеств. Наш преподаватель, мужчина лет 30—35, не обращал на нас никакого внимания. Сначала учил штриховке, потом ставил на освещенное место геометрические фигуры и уходил. Мы проводили там по 4 часа. Когда наша группа, наконец, поняла, что мы всем «до лампочки», мы стали халявить. Я прекрасно понимала, что не смогу состязаться с теми, кто окончил художественную школу, тем более, что брали по 2 или 3 человека на одну специальность. Мой пыл стал гаснуть. А тут мы с Таней зачастили на каток в воинскую часть, где служил капитаном ее отец. Какая Академия!? Но опыт не помешал. Я приобщилась к истории искусств, ходила по музеям регулярно и по много раз. Собирала и читала книги по искусству. Они и сейчас у меня есть.

А еще, у нас Новый год был всегда потрясающим праздником. Мы к нему готовились задолго до его прихода: шили карнавальные костюмы, оформляли комнату, причем всей семьей. У нас были приготовлены выступления и подарки. Эту традицию я пронесла через всю жизнь. К 12 ночи на Кипсале раздавался звонок в дверь и…! Приходили Дед Мороз и Снегурочка. Это была тетя Галя и одна из ее подруг. Они специально подгадывали рейс самолета из Питера в Ригу, плюс время на то, чтобы добраться и всегда получалось прибыть вовремя! Переодевались они у нас во дворе или прямо на крыльце. Хоть мы и знали, что они приедут, но все же это всегда было, вроде, неожиданно. Что касается продуктов, то их надо было «доставать»: майонез, зеленый горошек, мандарины и апельсины и прочее на прилавках не лежали. Хотя Ригу обеспечивали неплохо. Все равно было не до жиру. Но вот праздничное настроение Было!.

С нами часто проводил время наш друг Вова Кучеров по прозвищу Ягодка. Это прозвище прилипло к нему на всю жизнь. Вова был человеком своеобразным. У него с детства на все было свое мнение. Если и был авторитетом кто-то для него, то это считалось событием. Он очень любил женское общество, наверное, это что-то врожденное у него. Единственный друг был у него — Валера Анисимов из параллельного класса. Но однажды Вовку исключили из школы за хулиганство. Дело в том, что мы сидели на уроке химии, а наш учитель Владимир Николаевич, невозмутимый и спокойный, разрешил Анисимову набрать воды, т.к. в этом классе- кабинете по химии — были краны. Анисимов пришел с ведром. Ягодка набрал ему ведро воды и окатил его же этой водой. Владимир Николаевич и ухом не повел, только сказал: «Владимир, не шали», тем более что оба друга радостно ржали. Но Вовке это не забылось. Однажды он метнул табуретку в дверной проем, и она в щепки разлетелась. Этого уже не простили, хотя мы всем классом ходили к директору заступаться за него. Ягодка не был отъявленным хулиганом, скорее его можно было назвать флегматиком. Но… Осталась последняя четверть учебы в 10 классе. Было обидно. У Ягодки было много талантов, очень много, но один из них его выделял особо: у него был абсолютный слух. Он научился играть на гитаре, освоил нотную грамоту, но для этого работал по 12—14 часов. Любое произведение он мог воспроизвести на гитаре. Почему ничего не получилось? Об этом позже.

Подошло время экзаменов. Я все сдала очень хорошо, кроме математики. Слава Богу, что сдала. Потом я пошла в университет в приемную комиссию. Сдала документы. На следующий день пришла и забрала. Что меня толкнуло — не знаю, но потом все встало на свои места. Обо всем по порядку.

В наше время все поступления в институт были делом сложным. Давать взятки мы не умели, да и нечего давать-то было. Надеялись на собственные силы. Танечка подала документы в техникум на экономическое отделение. Моя одноклассница и соседка Лида пошла на заочное отделение в торговый институт, но она тем же летом устроилась работать на базу и меня уговорила. Я подумала, что надо с чего-то начинать. Через месяц я сбежала оттуда. Мы все время сидели и считали товар, потом разносили какие-то бумажки-документы. Эта работа была явно не для меня. Я уволилась и решила, что надо влиться в рабочий класс. При Академии Наук существовало такое ОПВУ — опытное предприятие вычислительных устройств. Туда меня мама и определила. Самому старшему — Директору — было 40 лет, Мне, Тиме и Сергею по 17 лет. Остальные — между этими цифрами. Я должна была делать вручную трансформаторы, кто-то паял платы, у каждого была своя работа. Коллектив был очень хороший. Нас было человек 20 в нашем цехе. Мы вместе ходили в театры, филармонию, на концерты. Насчет поступления в институт я еще размышляла. Но однажды мне сказали настолько нелицеприятную вещь, что решение само собой пришло. У нас был в коллективе некто Гриша, который однажды что-то грубо мне сказал, я отреагировала сразу же. Тогда он повернулся и сказал: «Когда ты будешь что-то из себя представлять, кроме мордашки, тогда и отношение к тебе будет другое». Я задумалась. Вечером я сказала маме, что хочу пойти на подготовительные курсы в университет. И пошла. Я ходила три раза в неделю на эти курсы после работы. Возвращалась домой к 23 часам. Дорога к дому была безлюдной. С одной стороны — дорога с высоким забором, за которым располагались склады. С другой — была крошечная гавань. Там находился Речной вокзал. Идти было неприятно, но меня никто никогда не встречал и особенно не волновался. Зато на курсах сформировалась наша будущая группа. Мы поступили все. Я доработала год, Педагоги с нами перезнакомились. Да и мы уже узнали за год друг друга. В июле я уволилась с работы и стала готовиться к поступлению. Отчим шипел на меня, т.к. я не вставала с постели и зубрила историю, а он считал, что с утра до вечера валяюсь в постели и ничего не делаю. Немецкий учить было бесполезно, все равно дали незнакомый текст для перевода и пересказа. Литература меня тоже не пугала, сочинение я отлично написала. А вот история… Я сдала ее на 4, мне бы сейчас поставили 10, а не пятерку. Я ответила на все вопросы, но забыла, где, кроме Германии, еще в Европе вспыхнула революция в 1918 г. Забыла, что в Венгрии. А ведь в билете у меня был материал по Борису Годунову, потом про все революции. Словом, сдала. Ждали результат.

Университет

Поступила! Немецкое отделение состояло из четырех групп: две с латышским языком, две с русским. Чуть больше 40 человек. На первом и втором курсах был отсев. К пятому курсу нас осталось в нашей группе от десяти только пять человек. И так почти во всех оставшихся трех группах. Нашего куратора звали Маркова Элла Константиновна. Она мне привила любовь к немецкой поэзии. Позднее, когда я сама переводила немецких поэтов, она читала своим студентам мои переводы. Она была моим первым учителем и очень строгим цензором: ругала меня за небрежность, за несобранность и т. п. («Брежной» я так и не стала). Она занижала оценки и не скрывала почему. При этом она всегда говорила, что я слишком умная, чтобы быть легкомысленной, каковой меня считали многие из-за веселого нрава. При этом дома меня называли мрачной. Вот такой диссонанс.

Не могу не коснуться больного в то время вопроса: как мы одевались? Средненько. В магазинах ничего приличного или модного не было. Если что-то «выбрасывали» на прилавок, собиралась огромная очередь на несколько часов. Доставали все «по блату» или за очень большие деньги. В ателье были очереди, чтобы сшить более ли менее приличные вещи. Рига — портовый город, было много фарцовщиков, которые продавали втридорога джинсы, и прочую одежду, и обувь. Прилавки с продуктами были тоже бедноваты. А вот в кафе можно было днем посидеть очень дешево. На чашечку кофе хватало всем, она стоила 9 копеек. Мы часто бегали на улицу Дзирнаву в кафе-мороженое. Впрочем, к 72-му году цены резко подпрыгнули и кофе сразу стал стоить 50 копеек. Это было существенное подорожание. Но в студенческой столовой питание было очень дешевое. Стипендия у меня была 35 рублей в месяц. Это было не много и не мало. Проездной билет на все виды транспорта стоил 5.50. Если купить только на трамвай — 3 копейки, автобус — 5 копеек или троллейбус — 4 копейки по отдельности, то намного дешевле. Я отдавала стипендию маме. Себе оставляла 5 рублей. Конечно, мы не шиковали, но жили веселее.

Было еще одно событие, повлиявшее на мою жизнь: мама привезла осенью того же 1969-го года из Новосибирска в Ригу тетю Зою, которая болела, и мама не смогла бы часто туда летать. Квартиру в Новосибирске обменяли на квартиру в Риге на улице Московская (теперь она называется иначе). Это была холодная квартира в старом фонде с печным отоплением на первом этаже каменного 4-х-этажного дома. Меня поселили к тете Зое. Без ее согласия, как я поняла позже. Я была и ей в тягость, как мне казалось, а я на тонком плане очень чувствительная, и дома мне тоже некуда было деваться. Постепенно мы притерлись друг к другу. Но мне было тяжело с ней. От прежней тети Зои остались воспоминания: она в 50 лет оказалась вдали от родины — Сибири. Приживалась очень тяжело. Пенсии не было еще. Мама устроила ее номинально к себе в комбинат. Но ведь зарабатывать надо было на двоих маме одной. Через пять лет тетя Зоя немного успокоилась, т.к. мама сумела сделать ей пенсию в 120 рублей. Это была очень хорошая по тем временам пенсия. Жить можно было безбедно. В наше время об этом можно лишь мечтать. Я поверяла тете Зое все свои нехитрые секреты. Постепенно она стала оттаивать. Но иногда у нее были такие приступы ярости, что я стала ее бояться. Об этом позже.

Первый год учебы был тяжелым. Надо было приходить в институт к 8-ми утра. Обычно было 3 пары с перерывом на 20 минут. Лекции нам сразу начали читать на немецком. Все предметы велись на немецком, кроме общих лекций, куда приходили немцы, англичане и французы. Там, разумеется, использовали русский. Зато нас объединяли с латышскими группами на зарубежной литературе, истории и культуре Германии и вели эти предметы на немецком языке. Училась я неровно, но задолженностей не имела и все старалась сдавать вовремя. На мой взгляд, с физкультурой в Риге было поставлено в вузе правильно: мы сами выбрали секцию. Кто-то пошел на теннис, кто-то на плавание, а я — на художественную гимнастику. При этом был отбор. Я четыре года отходила на гимнастику. Был один нелюбимый предмет — медицина. Четыре года по четвергам мы посещали занятия по медицине. Я не просто не любила ее. Ненавидела! Но деваться было некуда.

(На четвертом курсе у нас был госэкзамен по медицине. Я даже там отличилась тем, что озвучила свое отношение к ней. А напрасно. Жизнь меня сталкивала с медициной все время, пока я не изменила своего отношения к этой науке).

По окончании первого курса мы ездили всем факультетом в Сигулду (ее называют еще «латвийской Швейцарией»). В нашей группе была такая Лариса Сильченко. Она приехала в сопровождении двух парней, двух Валер. Один из них бросался в глаза своей яркой внешностью: роста он был небольшого, темноволосый со светло-зелеными глазами. Ему было 23 года. Он сразу начал активно ухаживать за мной. Может быть, на тот момент я, действительно, выглядела старше своих лет (мне было 18), но это сейчас не имеет значения. Короче, что-то меня отталкивало от него. Не знаю, что. Наверное, по прошествии стольких лет я понимаю, что именно отвратило меня: он неприкрыто, намеками и прямым текстом давал мне понять, что ему нужен интим. А мне-то он нужен не был. Не то воспитание. И вдруг я почувствовала жуткое отвращение к нему. До тошноты. Я разговаривала грубо, но, видимо, он трактовал это как-то на свой лад. Он мне звонил (телефон взял у Ларисы), я старалась обходить острые углы и придумывала массу причин для отказа. Такого рода поклонников у меня было много, никто из них не понимал причину моего странного, с их точки зрения, поведения.

Летнюю сессию мы сдали успешно, хотя готовились к экзаменам в Юрмале. Тогда это было все очень доступно. Сел на электричку и через 15 минут ты в Булдури. На песочке у моря мы и готовились к сессии.

Я обожала Юрмалу. Если бы меня сейчас спросили, где бы я хотела прожить остаток дней, я бы ответила «у моря, в Юрмале». Вообще мне было хорошо в Риге. Я любила этот красивейший город. Мне тетя Галя предлагала поступать в Питере, но я в то время вне РИГИ себя не мыслила. Мы с мамой часто вдвоем ездили в Юрмалу. Иногда я ездила туда вместе с тетей Зоей. Кстати, однажды мы с мамой встретили Валеру на пляже. Он был в компании друзей. Он кинулся ко мне, а у меня внутри ничего, кроме досады, не было. Мама была под впечатлением и говорила мне, какая я глупая, какой интересный и воспитанный парень. Меня это не трогало. Ну не нравился он мне!

Однажды, когда мы с мамой возвращались в Ригу в переполненной электричке, я оказалась рядом с молодым человеком, которым оказался мой бывший одноклассник по математической школе Володя Тищенко. Он был высокого роста, подтянутый, сероглазый, вроде ничего особенного, но улыбкой он сражал наповал. Он мне и в школе нравился, во всяком случае, я его выделяла из всех молодых людей. Мы заговорили, и пошли потом гулять, заверив маму, что все будет в порядке. В те годы беспредел любого характера был делом редчайшим. Мы могли гулять по ночной Риге, сколько вздумается. Бандитизм не был нормой. К тому же мы пришли к моему дому и сидели у речки на камнях полночи. А на следующий день или через день договорились встретиться опять в Юрмале. Володя увлекался самолетами, но по состоянию здоровья его в летное училище не брали. Он великолепно учился везде. Я не могла понять, как это возможно. Он мне раскрыл секрет своей успешности: «Я в четвертом классе понял, что учусь не для родителей». В следующий раз в Юрмале к нам присоединился Саша Исупов (из того же класса). Я перешла на второй курс, а ребята — на третий, я ведь год упустила. Володя учился в ГВФ (гражданский воздушный флот), а Саша — в Питере в военно-морском училище.

Лето было волшебное, особенно, когда все экзамены были позади. Мы в Юрмале провели все лето. А еще: летом замуж вышла моя любимая подруга Танечка Свирина, и стала Тюриной. Нам было по 19 лет.

Как-то раз Володя пригласил нас с Сашей к себе домой. Это было уже в августе, когда все потихоньку готовились к новому учебному году. Мы посидели втроем. Пить было не принято. Мы почаевничали, и мальчишки пошли меня провожать. Мы еще полночи гуляли по Риге. Через два дня Саша уезжал в Питер. Мы пошли его провожать. С нами (не помню, каким мифом) оказался еще один персонаж из того же класса — Юра Морозов. Он ходил за мной тенью еще с 9-го класса, даже когда я ушла из той школы, он все равно звонил время от времени, доводил меня своим обществом. (Кстати, Юрка Морозов успел и за Таней приударить еще до ее замужества). Словом, Саша с Юрой были влюблены в меня, а я в Володю. Скорее всего, я Володе тоже нравилась, но видимо, надо было быть умнее и хитрее, и не показывать этого. Но я была влюблена! Эх! мне бы мою теперешнюю голову да в то время! но… увы… Сашу мы проводили, мне хотелось, чтоб Морозов исчез! А он ни в какую! Потом стал устраивать какие-то «представления»: падал на скамейку, что-то изображал — смутно помню — я поняла, что он не хотел меня оставлять с Володей. Хоть у меня-то были совсем другие планы на этот счет, но нагрубить я — размазня — не могла. Тогда в очередной капризный закидон Юрки, Володя взял меня за руку и сказал: «Ира, пойдем. До свидания, Юра». И мы ушли, оставив Юрку в центре города на лавочке.

Володя проводил меня домой, но сразу не ушел. Мы еще долго, почти всю ночь, сидели во дворе и разговаривали обо всем и ни о чем. Я себя чувствовала рядом с ним абсолютно счастливой. Одного его присутствия мне было достаточно. Однако в глубине души я прекрасно понимала, что его отношение ко мне было совсем не такое, как мое. Объяснить я это не могла. Но интуитивно понимала. Под утро он меня поцеловал один раз, сказал, что позвонит, и мы разошлись по домам. Ни на следующий день, ни в другие дни он не позвонил.

Возвращаться в прошлое — дело зряшное: пропасть протянулась на десятки лет: между мной сегодняшней и вчерашнею ветром времени каждый день отпет. Как упряма молодость в заблуждениях, Ей гордыню свою мудрено унять, Ей бы силы устоять в искушениях… Пронесется жизнь, не воротишь вспять. Я разбрасывала камни по незнанию И теперь ночами не могу уснуть — Собираю их себе в назидание И раскаяньем освещаю путь. Все смотрю я на свое отражение: Ах, если б заново мне жизнь начинать, Не считаю эту мысль поражением- Ничего бы в ней не стала менять.

2-го сентября всю нашу русскоязычно-немецкую группу в составе 17-ти человек отправили в Латгалию, в Аглону на сбор картошки, на месяц. Это было далеко — 5 часов езды от Риги. Так что мы были оторваны от всего цивилизованного мира. Жили и спали на соломе в сельском клубе. Мы были молодые, нам все нравилось и даже этот сельский клуб. Готовили мы себе сами. Ту же картошку. Кое-какой провиант привозил бригадир Иван Жуков, который жил на этом отшибе с семьей. Условия у нас были не очень, но, если бы вы знали, какая там была волшебная природа! Озера, поля, леса… А вода в озере была мягкая, просто атласная на ощупь. Такой же после умывания становилась кожа лица. Мы честно отработали, еще лучше узнали друг друга, и еще крепче сдружились все. Глаза закрываю и вижу наше озеро, сельский клуб, в котором мы жили, и бескрайние картофельные поля.