Опрокинутый в жизнь

Старик Михалыч, бывший капитан рыболовецкого судна, а теперь просто пенсионер с самым большим в городе уловом баек о советских временах, привычно расположился у стойки. Он выбивал корявыми пальцами едва слышный ритм по стакану с водкой, который Семён поставил перед ним, даже не спрашивая заказ.

— Как море сегодня? — спросил бармен, хотя прекрасно видел ответ по влажным пятнам на куртке Михалыча.

— Неспокойное. Волна идёт с запада, к вечеру шторм будет, — старик опрокинул стакан одним движением, жадно. — Ставь ещё одну, от такой погоды в костях ломит.

В другом конце зала сидели четверо грузчиков с консервного завода — единственного предприятия в Сегадайске, которое продолжало работать после девяностых. Они говорили громко, хрипло после утренней смены, курили и пили пиво из больших кружек.

У входа, за столиком, который вечно шатался из-за неровного пола, сидели две продавщицы из универмага. Они обычно заходили перед рабочей сменой выпить по чашке кофе, который в «Маяке» был ужасен, но стоил дешевле, чем в новой кофейне на центральной площади. Кофе здесь готовили в турке, засыпая туда порошок непонятного происхождения, но женщины не жаловались — для них важнее была возможность обсудить последние сплетни.

Дверь снова открылась, впуская серый свет и Татьяну Петровну — местную пенсионерку, которую за глаза называли «Всевидящее око». Она знала всё обо всех, а чего не знала, то додумывала с таким убеждением, что потом сама верила в собственные выдумки. Ходили слухи, что она ведёт дневники с наблюдениями о соседях, с точными датами и временем происшествий — от супружеской измены до неоплаченного кредита.

Татьяна Петровна вошла, держа под мышкой неизменный блокнот в потрёпанной обложке, а на поводке — старого мопса по кличке Кузя, жизнь которого состояла из сна, еды и неторопливых прогулок по периметру двора. Собака, явно привыкшая к маршруту, включавшему ежедневный визит в «Маяк», сразу направилась к дальнему столику, устроилась под табуретом и мгновенно заснула.

Хозяйка, напротив, была полна энергии. Она быстро оглядела зал, отметила всех присутствующих и приготовилась выдать первую порцию свежих новостей.

— Семён Аркадьевич, — обратилась она к бармену с той важностью, с которой могла бы обращаться к президенту страны, — что-то происходит в нашем городе. Я сегодня слышала, как Марь Иванна говорила с участковым. Про набережную и скорую помощь.

Семён пожал плечами, привычный к тому, что каждый день в интерпретации Татьяны Петровны начинался с драмы.

— Мало ли что. Может, какой турист перебрал и в море полез.

— Ставлю сто рублей, что это Верка из третьего дома опять своего благоверного выгнала, а тот на набережной ночевал, — хохотнул один из грузчиков.

— Не Верка, а Вера Сергеевна, — поправила пенсионерка с укоризной. — И не в этом дело. Там что-то серьёзное. Я видела машину полиции и труповозку.

Последнее слово она произнесла со значением, и в баре стало заметно тише. «Труповозка» в маленьком городке — слово почти табуированное, особенно после печально известной серии самоубийств среди рыбаков три года назад, когда уловы упали до критического минимума.

— Да ну, брехня всё это, — махнул рукой Михалыч, но как-то неуверенно, пытаясь отогнать саму возможность новой беды.

В этот момент появился ещё один посетитель — долговязый парень в водительской фуражке набекрень. Его все знали как водителя единственного рейсового автобуса, курсирующего между Сегадайском и районным центром.

— Семён, сделай погромче, — он кивнул в сторону телевизора, где начинался новостной блок. — Там про нас говорят.

Тот взял пульт, увеличил громкость. Из динамиков донёсся бодрый голос диктора:

— Сегодня утром в районе старой набережной Сегадайска было обнаружено тело женщины. По предварительным данным, речь идёт об убийстве...

На экране появилась фотография — молодая женщина с русыми волосами, собранными в небрежный пучок. Снимок был явно сделан для документов, но лицо не выглядело скованным или напряжённым. Глаза смотрели прямо в камеру с той особой северной печалью, которая отличает жителей прибрежных городков.

— Зинка!.. — выдохнула одна из продавщиц.

Грузчики замолкли первыми, за ними рыбаки, потом все остальные. Даже музыкальный автомат у стены, который обычно выдавал случайные песни за бесценок, сейчас молчал — заглох в нужный момент.

— Зинаида Третьякова, тридцать пять лет, работала фармацевтом в местной аптеке, — продолжал диктор, и голос его стал заметно тише, надломился на тяжёлых словах. — Тело было обнаружено ранним утром рыбаками. По данным источников, близких к следствию, перед смертью женщина подверглась сексуальному насилию. Смерть наступила в результате удушения...

Старик Михалыч медленно перекрестился — движение, которое никто раньше не видел от этого закоренелого атеиста. Он сложил крест неловко, но пальцы, привыкшие к канатам и рыбацким сетям, довели жест до конца.

— Твою мать! — выругался негромко один из рыбаков, сжимая кружку с пивом так, что пальцы побелели. — Какая же тварь могла...

Он не закончил фразу, но все поняли, о чём речь. Женщины за столиком у входа придвинулись ближе друг к другу, ища защиты. Одна шептала что-то на ухо другой, и та кивала, прикрывая рот ладонью.

Татьяна Петровна первой нарушила оцепенение. Она достала из сумки ручку и открыла блокнот на чистой странице. Сощурилась, взгляд стал цепким.

— Кто видел Зину последним? — спросила она громко, оглядывая бар. — Она вчера точно ходила в аптеку, я видела, как закрывала дверь около восьми. А потом?

Никто не отозвался. Семён продолжал механически протирать один и тот же стакан, хотя тот давно уже сиял чистотой. Он смотрел в телевизор, где теперь показывали набережную, оцепленную полицейской лентой. За ней виднелись фигуры в форме и люди в штатском с фотоаппаратами и пакетами для улик.

— Я вечером шёл мимо набережной, часов девять было, — наконец сказал водитель автобуса. — Видел женский силуэт вдалеке, но не разглядел, кто это. Думал, туристка какая-нибудь.

— А никаких подозрительных людей не заметил? — Татьяна Петровна записала его слова, даже не глядя в блокнот. — Или странных звуков?

— Да какие там звуки, — отмахнулся шофёр. — Море шумит, ветер. Обычное дело.

Один из грузчиков вдруг стукнул кулаком по столу так, что подпрыгнули кружки.

— Это какой-то приезжий! Точно вам говорю. Наши на такое не способны.

— Да что ты знаешь про наших? — возразил рыбак с дальнего края зала. — Помнишь, как Васька-сварщик свою жену чуть не зарезал по пьяни?

— То другое. То по пьяни, да в аффекте. А тут... — он не закончил, но все и так поняли.

Дверь бара открылась, впуская Протасова — подтянутого мужчину лет сорока пяти в тёмно-синем костюме, который смотрелся неуместно среди выцветших рыбацких курток и рабочей одежды. Единственный в городе инспектор полиции остановился на пороге, и все разговоры мгновенно стихли.

Он молча обвёл взглядом помещение, задержавшись на лицах заводских.

— Кто-нибудь видел Семёна?

Бармен вышел из подсобки за барной стойкой, вытирая руки о фартук.

— Здесь я.

— Поговорим, — Протасов кивнул в сторону двери с надписью «Служебное помещение».

Все смотрели вслед уходящим. Как только дверь за ними закрылась, бар взорвался шёпотом. Татьяна Петровна, переходя от столика к столику, собирала сведения, записывая каждое слово.

— Говорят, её изнасиловали перед смертью, — шептала одна из продавщиц, склонившись к уху подруги. — Марина из аптеки звонила, от медсестры узнала.

— Ужас какой! И никто ничего не слышал?

— Да кто там услышит... Там же промзона, глухомань. Вечером ни души.

Мужчины у стойки говорили громче, но тоже с оглядкой на дверь, за которой скрылся инспектор.

— Надо самим найти эту суку, — рыбак ударил кулаком по стойке. — Полиция найдёт, когда рак на горе свистнет.

— Типун тебе на язык! — осадил его Михалыч. — Ты чего это задумал?

— А ничего. Просто говорю, что если это кто-то из наших... из местных...

Он снова не договорил, но все и так поняли — по тяжёлому взгляду.

Телевизор продолжал работать, но сюжет уже сменился на что-то про политику. Никто не смотрел на экран — все обсуждали услышанное, строили версии, вспоминали Зину. Для маленького городка, где почти все знали друг друга, её смерть была не просто новостью, а трещиной в ощущении безопасности, которое давала жизнь в тесном сообществе, где чужаков видно сразу.

Только в одном углу бара было спокойно — там под табуретом мирно спал Кузя, свернувшись калачиком. Мопс дышал ровно и глубоко, лапы иногда подёргивались во сне. Для него ничего не изменилось в привычном порядке вещей — ни запах табака, въевшийся в стены, ни звук старого музыкального автомата, который вдруг ожил и начал играть песню про море, ни даже смерть женщины, которую он, возможно, никогда и не видел. Мир собаки был прост и понятен — еда, сон, прогулка с хозяйкой.

Семён вернулся из подсобки один. Лицо у него посерело, осунулось.

Все снова замолчали.

За большим столом у окна расположилась компания — среди утреннего полумрака «Маяка» здесь было шумно и молодо. Они приходили сюда каждое воскресенье, занимая одно и то же место по негласному договору с остальными посетителями. Никто не оспаривал их право на этот угол — даже Михалыч, считавший бар своей личной территорией, признавал за молодёжью этот закуток возле окна, где свет падал особенно щедро, вырисовывая на деревянной столешнице прямоугольник солнца, изрезанный тенями рамы.

Дима Оборотов сидел, широко расставив локти, и с аппетитом уплетал яичницу из трёх яиц с беконом. Пальцы, вечно испачканные машинным маслом, сейчас блестели от жира, который он периодически вытирал о бумажную салфетку, мгновенно становившуюся прозрачной. После ночной смены в автосервисе Дима жадно набрасывался на еду, проглатывая большие куски почти не жуя.

— Здесь кетчуп есть? — спросил он, оглядываясь.

— На, держи, — Маша протянула красный пластиковый флакон, сама не отрываясь от стакана апельсинового сока, к которому едва притрагивалась губами.

После утренней пробежки она всегда пила сок маленькими глотками, растягивая удовольствие. Волосы, собранные в хвост, ещё не успели высохнуть после душа, и на футболке проступали влажные следы. Спортивный костюм обтягивал стройную фигуру, заставляя посетителей «Маяка» украдкой бросать взгляды в её сторону.

У окна сидели Коля и Света, привычно соприкасаясь плечами. Они почти не разговаривали, лишь изредка обмениваясь взглядами, в которых читалось больше, чем могли бы выразить слова. Света задумчиво водила пальцем по запотевшему стеклу стакана, рисуя невидимые узоры, а Коля следил за её рукой с таким вниманием, будто это было самое интересное зрелище на свете.

— А потом я ему говорю: «Слышь, начальник, если ты такой умный, почему у тебя кассовый аппарат с советских времён?» — громкий голос Вани перекрывал приглушённый гомон зала. — А он смотрит на меня как на идиота и отвечает: «Потому что он правильно считает». Представляете?

Ваня Черных, артистично размахивая руками, рассказывал очередную историю из своей жизни, в которой, как всегда, был и героем, и жертвой одновременно. Наташа сидела рядом, демонстративно закатывая глаза на каждом преувеличении, но не отвлекалась ни на миг, будто боялась пропустить хоть слово. Накрашенные ногти постукивали по столешнице в такт его речи — признак внимания, который она старательно маскировала выражением скуки.

— Ваня, ты невозможен, — сказала она, но в голосе слышалась скрытая улыбка.

Мила сновала между столиком и барной стойкой — методично, с неизменной заботой. Она приносила то чай для Светы, то ещё одну порцию еды для Димы, то салфетки для всех. Двигалась мягко, почти по-матерински, хотя многим из компании приходилась ровесницей.

— Все поели? Коля, тебе подогреть кофе? Света, может, ещё бутербродик? — Мила заглядывала каждому в глаза, стараясь предугадать желания до их возникновения.

В центре компании восседал Сергей Кузнецов — широкоплечий, уверенный, притягивающий к себе внимание. Пространство вокруг него освобождалось само собой. Он здоровался со всеми за руку — крепко, по-мужски, задерживая пожатие чуть дольше, чем требовалось. Особенно с теми, кто входил в бар.

— О, Семён! — Сергей поднял ладонь в приветственном жесте, когда бармен вернулся из подсобки. — Как жизнь? Что новенького?

Дверь снова открылась, и в бар вошла Ольга — в лёгком свитере, наброшенном поверх медицинской формы, с тёмными кругами под глазами после ночной смены. Двадцать три года, высокая, с тяжёлыми каштановыми волосами, убранными в небрежный узел. Она не старалась быть красивой — и именно поэтому была красивее всех в этом зале. Мужчины у стойки на секунду замолчали, провожая её взглядами. Ольга этого не заметила — или сделала вид, что не заметила.

— Долго ты, — сказала Мила, автоматически придвигая ей стул рядом с собой. Между ними было то спокойное молчаливое понимание, которое бывает между подругами с детства.

— Ночная, — коротко ответила Ольга, опускаясь на стул. — Двое новых поступили под утро. Один тяжёлый.

Она работала медсестрой в неврологическом отделении городской больницы — единственная из компании, кто выбрал профессию, где устают по-настоящему. Мила сразу пододвинула ей чашку, налила чаю. Ольга кивнула благодарно, обхватила чашку ладонями.

Петя тут же подсел ближе к ней. Ольга потрепала его по волосам, коротко, без фамильярности:

— Привет, Петь. Как ты?

— Хорошо, — Петя улыбнулся широко, искренне. — Ваня фокус показал.

— Покажешь мне потом? — спросила она у Вани. — А то у меня смена была, я ничего хорошего сегодня не видела.

Ваня с радостью кивнул. Сергей смотрел на неё чуть дольше, чем надо. Она этого не замечала. Или делала вид.

Между Сергеем и Милой сидел Петя Алексеев — под их негласной опекой. Он смотрел в тарелку с нетронутой едой, которую Мила поставила перед ним десять минут назад, аккуратно отделял желток от белка, раскладывая жёлтый круг в центре, окружённый белыми островками.

— Петя, ешь, остынет, — Мила поправила ему воротник рубашки, который постоянно сбивался на одну сторону. — Смотри, как Дима уплетает, бери пример.

Петя поднял глаза — открытые, доверчивые, с той особой глубиной, которая свойственна людям с синдромом Дауна. Он улыбнулся ей так, что Мила невольно улыбнулась в ответ и погладила его по плечу.

— Да, Мила, — ответил он тихо, но не притронулся к еде, возвращаясь к своему занятию.

— Смотри, Петя, фокус, — Ваня вдруг выудил из кармана блестящую монету и начал перекатывать её между пальцами. — Видишь? А сейчас она исчезнет!

Он сделал пасс рукой, и монета действительно исчезла, чтобы через секунду появиться из-за уха Пети. Тот расхохотался — громко, открыто, всем телом.

— Ещё! Ещё, Ваня! — он хлопал в ладоши, забыв про завтрак и про всё остальное.

— Хватит его дразнить, — заметила Наташа, но без настоящей строгости.

— Я не дразню, — возразил Ваня, снова выудив блестящую монету из воздуха. — Я развиваю мелкую моторику и критическое мышление.

— Моторика у него! — хмыкнул Дима, подмигивая Маше. — Скажи ещё, что ты трюкам в университете учился.

— Можно подумать, ты свои гайки в университете крутить научился, — парировал Ваня, не отрываясь от представления.

Все засмеялись, и даже Света слегка улыбнулась, не убирая ладони с колена Коли. В их компании подшучивания были особым языком дружбы — чем острее шутка, тем крепче связь.

Сергей наблюдал за происходящим с лёгкой усмешкой, время от времени поглядывая на часы. Рука лежала на спинке стула Пети, почти касаясь его затылка — жест не то защиты, не то собственничества. Когда кто-то проходил мимо слишком близко, он незаметно придвигал Петю ближе к себе, ограждая от возможных столкновений.

— Может, ещё по чаю? — предложила Мила, собирая пустую посуду. — Я сейчас принесу.

— Спасибо, Милочка, ты наш ангел-хранитель, — ответил Ваня, поворачиваясь к Пете. — Вот смотри, теперь монета превратится в...

Он не успел закончить фразу. Монета застыла меж пальцев, когда Маша вдруг резко поставила чашку на стол.

— Как мы можем смеяться? — голос дрогнул. — Зину вчера убили, а мы сидим тут, как будто ничего не случилось. — Она подняла глаза, полные слёз. — Она же в соседнем подъезде жила.

Плечи у неё подрагивали, она стискивала остывшую чашку так, что пальцы побелели.

— Я вчера её видела, — сказала Маша. — Шла с работы. Она мне улыбнулась.

Мила опустилась на стул, поставив поднос с посудой на край столешницы. Руки у неё дрожали.

— Не верится, — пробормотала она. — Зиночка... Совсем недавно в магазине... хлеб покупала и молоко.

Дима отодвинул недоеденное и потянулся к кружке с пивом. Он стиснул зубы, скулы напряглись.

— Сволочи! — процедил он, залпом выпивая половину. — Что же это творится?

Кулак с силой опустился на стол. Посуда подпрыгнула. Петя вздрогнул и подался к Миле.

Света молча прижалась к Коле. Он положил ладонь ей на бедро, пальцы слегка дрожали.

— Кто мог такое сделать? — спросила Наташа, ни к кому конкретно не обращаясь. — Это же Зинка... Она же такая...

Фраза оборвалась. Ваня, обычно не лезущий за словом в карман, молчал, машинально вертя в руке монету. Он как-то сразу сник.

Мила вытерла слёзы, беззвучно катившиеся по щекам:

— Она же совсем одна жила, только мать больная у неё была, и всё... Бедная Зиночка, боже мой!

Ольга смотрела на экран молча. Она видела смерть на работе — много раз. Лицо не менялось, но пальцы на чашке белели. Потом сказала тихо, ни к кому не обращаясь:

— Её привозили к нам в прошлом году. Давление. Я ей уколы ставила. Она шутила, что ненавидит иглы, а сама фармацевт.

Короткое, ровное замечание — и от этого страшнее, чем все слёзы вокруг. Света через стол накрыла её руку своей.

Петя тоже несмело положил руку Миле на плечо. Он переводил взгляд с одного лица на другое, не понимая, что происходит.

— Милочка, всё хорошо? — спросил он тихо, наклоняясь к ней. — Ты плачешь?

— Всё нормально, Петенька, — Мила попыталась улыбнуться сквозь слёзы, сжимая его ладонь. — Просто грустно очень.

— А что случилось с той тётей? — Петя кивнул на экран, где уже показывали другие новости.

— Плохой человек сделал ей больно, — ответил Ваня, впервые за несколько минут нарушая молчание. — Очень больно. Так, что она умерла.

— Зачем? — Петя нахмурился, пытаясь осмыслить услышанное.

— Потому что есть на свете страшные люди, — сказал Дима, допивая пиво. — Настоящие монстры.

Все вдруг заговорили одновременно, перебивая друг друга:

— Надо что-то делать...

— Полиция разберётся...

— А если нет?

— Вы думаете, это кто-то из наших?

— Да быть не может!

— Маньяк какой-то приезжий...

Сергей сидел, сгорбившись над столом, сжимая чашку так, что пальцы побелели. Веки у него покраснели, а на лбу пролегла глубокая морщина. Когда он наконец заговорил, голос дрогнул, сорвался на последнем слоге:

— Бедная Зина, — выдохнул он, судорожно сглатывая. — Такая молодая.

Все невольно посмотрели на него, ожидая продолжения, вопросов, версий — чего угодно. Но Сергей больше ничего не добавил, только медленно отпил из чашки, словно ему было нечего сказать о случившемся, словно эта тема не вызывала у него никаких вопросов или эмоций, кроме формального сожаления.

Мила заметила это молчание, на секунду задержала взгляд на его лице — спокойном, почти безмятежном, в отличие от остальных. Что-то промелькнуло в её глазах — не подозрение, скорее, недоумение, но она тут же отвернулась, снова обнимая Петю.

— Всё будет хорошо, Петенька, — сказала она, хотя голос дрожал. — Полиция найдёт этого человека.

В баре стоял приглушённый гул — все обсуждали случившееся. Но за их столом замолчали. Петя смотрел на друзей, не понимая, почему их лица стали такими напряжёнными. Он подался к Миле, хотел спрятаться от чего-то непонятного.

Разговоры постепенно возвращались к привычному ритму — город пытался нащупать утраченное ощущение безопасности. Местные жители говорили о Зине тише, отводя глаза. Петя сидел, обхватив ладонями остывшую чашку с чаем, и хмурился.

— Протасов только что тут был, — нарушил затишье Дима, отодвигая пустую тарелку. — Семёна допрашивал в подсобке. Видели, какой мрачный вышел?

— Если убийца местный, инспектор его найдёт, — кивнул Ваня, понизив голос. — А если приезжий... — он покачал головой. — Тогда без спецов из области не обойтись.

— Ага, — хмыкнул Дима. — А помнишь, как он тебя допрашивал по делу о краже в магазине? Ты потом две недели в гараже прятался.

— Во-первых, не прятался, а ремонтировал машину, — Ваня притворно насупился, но в глазах уже плясали смешинки, — а во-вторых, не боялся я его, просто... уважал на расстоянии.

Наташа демонстративно вздохнула:

— Бедный, бедный Ваня. Как же тебя все обижают!

Слова вызвали негромкий смех, разрядивший обстановку, но Петя продолжал хмуриться, глядя в остывший чай. Мила заметила это и обеспокоенно коснулась его запястья:

— Петенька, ты в порядке? Может, воды принести?

Он поднял на неё глаза — чистые, доверчивые, с той особенной глубиной, которая иногда заставляла собеседников отводить взгляд.

— Та тётя... Зина... она больше не придёт? — спросил он с детской прямотой, и у Милы перехватило дыхание.

— Нет, Петенька, — она сжала его пальцы. — Она... ушла навсегда.

Петя медленно кивнул, хотя было видно, что полностью осознать услышанное он не может. В его мире смерть была чем-то из телевизора, а не тем, что могло случиться с реальным человеком, которого он видел два дня назад в аптеке, когда ходил за лекарством для матери.

— Мне страшно, — признался Петя вдруг, и все за столом замерли.

Сергей, молчавший до этого момента, положил ладонь ему на плечо. Жест был уверенным, тяжёлым.

— Не переживай, Петруха, — сказал он с той особой интонацией, которую приберегал для таких разговоров — чуть медленнее и громче обычного. — Разберутся.

Широкая кисть казалась чрезмерно тяжёлой на худом плече, но Петя не отстранился — наоборот, подался навстречу прикосновению, нуждаясь в защите.

— Точно разберутся, Серёжа? — переспросил он с надеждой, глядя на друга снизу вверх.

— Я тебе говорю, — тот кивнул с непоколебимой уверенностью. — У нас Протасов — зверь. Если он взялся, значит, найдёт этого... — осёкся, бросив взгляд на Петю, и закончил мягче: — найдёт, кто это сделал.

— А вдруг не найдёт? — не отставал Петя, для которого мир делился на простые «да» и «нет», без полутонов и неопределённостей.

— Найдёт, Петь, — вмешался Коля, до сих пор не проронивший ни слова. Тихий голос прозвучал неожиданно твёрдо. — Полиция для того и существует.

Эти простые слова подействовали успокаивающе. Петя кивнул и вернулся к своему чаю, теперь уже совсем холодному.

Постепенно компания начала расходиться. Первой поднялась Ольга — ей нужно было домой, отсыпаться после смены.

— Мне через двенадцать часов обратно, — сказала она извиняющимся тоном, и Мила сразу закивала:

— Конечно, иди. Поспи.

Ольга наклонилась к Пете, коротко обняла его за плечи — без поцелуев, без слов, просто жестом. Петя прикрыл глаза. Эту её манеру — серьёзную, равную, без сюсюканья — он любил больше всего. Когда она вышла из бара, Сергей проводил её взглядом до самой двери. Ваня это заметил и приподнял бровь, но промолчал.

Следующими поднялись Коля и Света, сославшись на то, что хотят прогуляться вдоль моря, пока погода позволяет. Света двигалась легко, а Коля шёл рядом — чуть ссутулившись, будто стесняясь своего роста. Когда они проходили мимо Пети, Света на мгновение задержалась, легко коснувшись его волос. Он улыбнулся ей — открыто, не умея и не желая скрывать радость.

Следующими ушли Маша и Дима — ей нужно было на тренировку, ему — доспать после ночной смены. Маша держалась прямо, двигалась чётко, экономно. Дима, наоборот, шагал расслабленно и вместе с тем мощно, занимая собой всё доступное пространство. Они шли, сцепив руки — контраст и странная гармония.

Ваня и Наташа задержались ещё ненадолго — ему нужно было обсудить с Семёном смену на следующую неделю, а она никуда не торопилась, рассматривая накрашенные ногти с преувеличенным вниманием. Когда они наконец направились к выходу, Ваня привычно обнял её за талию.

— Идёшь, Петя? — Мила стояла рядом, терпеливо ожидая, пока он допьёт чай. — Я тебя до дома провожу.

Сергей поднялся первым, отодвигая стул Пети с непринуждённой заботливостью:

— Я сам его провожу, Милочка. Мне всё равно в ту сторону.

В голосе не было вопроса — только утверждение, не подлежащее обсуждению. Мила на мгновение замешкалась, что-то промелькнуло в её глазах, но она тут же улыбнулась:

— Конечно, Серёж. Тогда до завтра, Петенька.