Опрокинутый в жизнь
- -
- 100%
- +
Наконец, дверь подъезда — толкнуть плечом, потому что она всегда заедала в середине, — и вот он уже на улице, в воздухе, наполненном запахами города: выхлопные газы, цветущие липы, влажный асфальт после утреннего полива.
Во дворе Татьяна Петровна выгуливала своего мопса Кузю — собака медленно обнюхивала каждый куст, а хозяйка терпеливо ждала, поглядывая по сторонам.
— Петенька, здравствуй! — она заметила его и приветливо помахала рукой. — Ты завтракал?
Петя кивнул, не останавливаясь.
— Куда так рано? Маме привет передавай! — крикнула она ему вслед, а потом, думая, что он уже не видит, достала блокнот и что-то записала.
Этот блокнот Петя часто видел — маленький, с потёртой обложкой.
Миновав двор, Петя вышел на улицу и пошёл привычным маршрутом — всегда одним и тем же, по одной стороне, мимо одних и тех же домов. Булочная с облупившейся вывеской встретила знакомым хлебным запахом — здесь продавщица Нина всегда давала ему конфету. Чуть дальше парикмахерская «Локон» сверкала чистыми окнами. За углом под неоновой вывеской расположился гастроном, куда Игорь ходил за водкой каждую пятницу.
Солнце поднималось всё выше, асфальт нагревался под ногами, пахло солёной рыбой с рынка и морем. Петя шёл ровным шагом, считая про себя: тысяча сто шагов до магазина, если идти, как обычно.
— Петенька, привет! — Нина выглянула из булочной, на ходу вытирая руки о фартук. — Заходи, у меня для тебя есть кое-что.
Петя остановился и зашёл в магазин, где прохладный воздух кондиционера смешивался с запахом свежей выпечки. Нина протянула ему леденец в яркой обёртке:
— Держи. Клубничный, твой любимый.
— Спа-сибо, — Петя старательно выговорил каждый слог.
— Пожалуйста, солнышко, — Нина улыбнулась. — Как мама?
Петя помолчал, подбирая простые слова:
— Мама... дома.
— Передавай ей привет, — продавщица вздохнула и отвернулась к другому покупателю.
Петя вышел из булочной, развернул конфету, и клубничный вкус растёкся по языку. Он продолжил путь, ощущая на себе взгляды прохожих: кто-то смотрел с жалостью, кто-то отводил глаза, делая вид, что не замечает, некоторые улыбались — искренне или из вежливости, он не всегда мог различить.
Он шёл по улице, подставляя лицо тёплому летнему ветру, и впереди был целый день, а где-то там, за домами, ждал пляж.
Набережная Сегадайска была залита солнцем, и в этот час здесь было тихо и безлюдно. Волны набегали на берег с тихим шелестом, Петя сел на скамейку с облупившейся зелёной краской и выцарапанными инициалами, вытянул ноги. Здесь, вдали от дома, воздух казался чище.
Петя достал из кармана раковину и принялся водить по ней пальцем, ощущая знакомые изгибы и шероховатости. Он смотрел на воду. Над головой кричали чайки, где-то вдалеке гудел катер.
— Петруха! — громкий голос разорвал тишину, и Петя вздрогнул, но тут же узнал знакомые интонации. — Опять отчим напился?
Сергей Кузнецов приближался широким уверенным шагом, слегка покачиваясь на ходу. Он был крупным, широкоплечим. На лице сияла улыбка, которая делала его моложе.
— Привет, Серёжа, — Петя улыбнулся в ответ, отвлекаясь от созерцания воды.
Ещё в школе, когда местные хулиганы решили позабавиться с «дурачком», именно Сергей, тогда старшеклассник, раскидал их и проводил Петю домой, крепко держа за руку.
— Так что, правда напился? — Сергей сел рядом, заняв сразу две трети скамейки, и его плечо коснулось плеча Пети, тёплое и твёрдое. — Видел его вчера в «Маяке», он там до закрытия просидел.
Петя кивнул, не вдаваясь в подробности.
Тяжёлая рука опустилась на плечо Пети, и он прикрыл глаза на мгновение, ощущая тяжесть и тепло ладони.
— Петенька! — женский голос прозвучал звонко среди шума прибоя. — А я так и думала, что найду тебя здесь!
Мила Романова спешила к ним от угла набережной, держа в руках бумажный пакет с эмблемой булочной. Её короткие каштановые волосы подпрыгивали в такт шагам. В свои двадцать два она выглядела хрупкой, с выразительными глазами, но в них уже проглядывала особая усталость.
— Я тебе бутерброд принесла, — Мила опустилась на скамейку с другой стороны от Пети, доставая из пакета завёрнутый в салфетку свёрток. — Только из печки, с ветчиной и сыром. Ты ведь любишь с сыром?
— Да, — Петя кивнул, принимая бутерброд, и его пальцы слегка дрожали — дома он не успел доесть свою яичницу из-за ссоры матери с отчимом.
Мила тут же заметила эту дрожь и нахмурилась:
— Ты сегодня ел вообще? Петенька, нельзя же так, на голодный желудок...
Она не закончила фразу, просто покачала головой и принялась поправлять воротник его рубашки, который действительно был застёгнут криво. Её пальцы, ловкие и быстрые, привели в порядок не только воротник, но и расправили складку на рукаве. Петя терпеливо ждал, пока она закончит.
— Дай человеку поесть спокойно, Милка, — усмехнулся Сергей, взъерошив волосы Пети широкой ладонью.
— Привет, народ! — раздался ещё один голос, и к скамейке подошёл Ваня, помахивая пакетом из супермаркета. — Я смотрю, у нас тут опять собрание клуба анонимных спасателей Петрухи?
Он подмигнул Пете, показывая, что шутит. В отличие от Сергея с его тяжёлой основательностью, Ваня был лёгким, худым, подвижным, с вечно растрёпанными волосами и хитрой улыбкой.
— Эй, Петруха, смотри! — Ваня выхватил из воздуха колоду карт, и она появилась между его пальцев так быстро, что Петя не успел заметить движения. Ваня веером разложил карты перед ним. — Выбери любую, только никому не показывай.
Петя осторожно вытянул карту из середины, прижал к груди и украдкой взглянул на неё.
— Запомнил? — Ваня забрал карту, вернул в колоду и начал тасовать так быстро, что карты мелькали сплошным пятном. — Сейчас твоя карта... — он щёлкнул пальцами, — исчезнет!
Он снова разложил карты веером, и Петя растерянно заморгал, перебирая их взглядом.
— Нету, — прошептал он.
— А где же она? — Ваня театрально огляделся по сторонам, потом резко потянулся к уху Милы и вытащил оттуда выбранную карту. — Вот она где пряталась!
Петя заулыбался — широко, всем лицом.
— Ещё! — он захлопал в ладоши, забыв про бутерброд, который едва не упал на землю, но был вовремя подхвачен Милой.
Ваня достал из кармана яркий шёлковый платок, скомкал его в кулаке, дунул — и вместо платка в руке оказался бумажный цветок. Он протянул его Миле с шутливым поклоном, а когда она потянулась взять цветок, тот вспыхнул и превратился в облачко конфетти.
— Да ты прямо Акопян, — хмыкнул Сергей, когда Ваня наконец иссяк.
— Амаяк, между прочим, — поправил тот с шутливой серьёзностью. — Уважайте отечественных мастеров.
Петя переводил взгляд с одного на другого, улыбаясь.
Но улыбка Сергея вдруг исчезла:
— Так что там у вас дома, Петруха? Опять Игорь про деньги?
Петя нахмурился.
— Он кричал, — наконец сказал он. — И мама плакала. Из-за денег. Моих денег.
— Твоей пенсии? — уточнил Сергей.
Петя кивнул, опуская глаза.
— Он говорил, что нужны деньги за коммуналку. Но мама сказала, что это на водку.
— Сволочь, — процедил Сергей, сжимая кулаки. — Я же говорил твоей матери, что он опять за старое возьмётся. Сколько можно?
— Он ударил её? — тихо спросила Мила, касаясь руки Пети.
Петя покачал головой:
— Не видел. Но был громкий звук. Как будто что-то упало.
Мила и Сергей переглянулись над его головой.
— Может, тебе остаться у кого-нибудь из нас на какое-то время? — предложила Мила. — У меня диван в гостиной свободный...
— Или у меня, — подхватил Ваня. — Места мало, но для Петрухи найдётся.
Сергей нахмурился и покачал головой:
— Нет, ему лучше дома. Я поговорю с Игорем. Объясню ему кое-что про жизнь.
Петя съёжился.
— Не надо, — попросил он тихо. — Не говори с ним. Будет хуже.
— Не бойся, Петруха, — рука Сергея снова легла на его плечо. — Я умею говорить так, чтобы понимали. Он не тронет ни тебя, ни твою мать.
Мила поджала губы, но промолчала.
— Лучше сходите на пляж, — предложил Ваня. — День-то какой! Грех сидеть на скамейке, когда вода рядом.
— У меня смена через час, — покачал головой Сергей. — А вы идите.
— Я тоже не могу, — вздохнула Мила. — Обещала маме с готовкой помочь. Ваня, может, ты с Петей сходишь?
— Вообще-то я за пивом вышел, — Ваня поднял пакет из супермаркета. — Наташка ждёт, у нас сериал сегодня.
Они все посмотрели на Петю.
— Я сам, — сказал он, удивив даже себя. — Я хочу сам.
Сергей нахмурился:
— Уверен? Народу много, затеряешься...
— Не затеряюсь, — Петя говорил медленно, но твёрдо. — Я знаю дорогу.
Сергей собирался что-то возразить, но Мила положила руку ему на предплечье:
— Пусть идёт, если хочет. Он же не маленький.
— Ладно, — неохотно согласился Сергей. — Но если что — сразу звони. У тебя же есть телефон?
Петя кивнул и похлопал по карману брюк, где лежал старенький кнопочный телефон с большими цифрами.
Они распрощались: Сергей на прощание крепко сжал плечо Пети, Мила поцеловала его в щёку, оставив лёгкий запах цветочных духов, Ваня просто махнул рукой и подмигнул. И Петя остался один.
Он спустился к воде по бетонным ступенькам, считая каждую — тридцать шесть ступеней вниз, каждая чуть выщерблена по краю, на двадцать третьей тёмное пятно, похожее на кошку. Песок был мягким и тёплым, тепло проникало сквозь тонкую подошву обуви. Петя аккуратно разулся, поставив кроссовки рядом, мысками к воде, и пошёл к кромке прибоя.
Первое прикосновение волны к ступням вызвало блаженную улыбку — вода была прохладной после солнечного зноя набережной, но не холодной, июнь — море успело прогреться. Петя зашёл глубже, до колен, чувствуя, как штанины шортов намокают от брызг. Он смотрел вниз, наблюдая, как песок уходит из-под ног с каждой отступающей волной.
Солнце грело спину и плечи, вода охлаждала разгорячённые ноги. Чайки парили над головой — и вдруг падали в воду, выхватывая мелкую рыбёшку.
Он бродил по кромке прибоя, глядя под ноги в поисках интересных находок — волны каждый день выбрасывали что-нибудь: обкатанные до гладкости стёклышки, странной формы камни, иногда монеты или куски керамики, отполированные до блеска водой и временем.
Петя увидел её сразу — белая с розоватым отливом, спиралевидной формы, она лежала на песке. Он осторожно поднял раковину, отряхнул от песка и поднёс к уху — в детстве Надежда говорила ему, что в раковинах можно услышать шум прибоя, теперь он знал, что это просто воздух, движущийся по спирали внутри, но всё равно слушал.
Бережно завернув раковину в носовой платок, он положил её в карман шортов — ещё один хороший день, ещё одна находка для коллекции.
Он брёл вдоль кромки воды, не спеша, разглядывая песок под ногами и изредка поднимая голову, чтобы посмотреть на горизонт, где небо встречалось с водой и иногда можно было увидеть корабли — маленькие чёрные точки на фоне бесконечной синевы.
Мимо прошла семья — мать, отец и маленький мальчик лет пяти. Ребёнок смеялся, подпрыгивая на каждом шаге и разбрызгивая воду вокруг себя, отец держал его за одну руку, мать за другую, и они вместе поднимали сына над особенно большими волнами, вызывая у того восторженный визг.
Петя улыбнулся, глядя на них, но потом улыбка погасла. В груди стало тяжело.
Он поднял голову, провожая взглядом удаляющуюся семью, и вдруг заметил дальше по пляжу одинокую фигуру. Девушка стояла у самой воды, направив фотоаппарат на линию горизонта. Её короткие волосы трепал ветер, лицо было сосредоточенным.
Петя замер, разглядывая незнакомку — в ней не было ничего необычного, просто девушка, фотографирующая пейзаж, каких много на пляже, но что-то заставило его остановиться и смотреть. Может быть, это было то, как она стояла — слегка ссутулившись.
И тут она опустила камеру и повернулась. Их взгляды встретились через расстояние в десяток метров. Петя ожидал того, что происходило обычно — что она быстро отвернётся или посмотрит с той особой снисходительной улыбкой, с которой взрослые смотрят на детей и на людей вроде него.
Но эта девушка смотрела иначе — прямо и открыто, с лёгким любопытством, но без жалости. Она не отводила взгляд, не делала вид, что занята чем-то другим. Просто смотрела.
Девушка слегка кивнула ему и снова подняла фотоаппарат, теперь направив его в сторону Пети. Он не знал, сфотографировала она его или просто сделала вид, что щёлкнула.
Глава 4. Камера и море
Кира Волкова смотрела на мир через видоискатель. Солнце жгло кожу, песок набивался в сандалии, а волны шумели так монотонно, что нервы сами собой отпускало. Сквозь объектив пляж Сегадайска выглядел иначе — не скоплением потных тел и детского визга, а набором композиций, контрастами, немыми историями. Девушка фиксировала их машинально, не задумываясь, зачем ей эти снимки и кто их когда-нибудь увидит.
«Никон» висел на шее, отгораживая фотографа от реальности. Кира поймала в кадр группу подростков, играющих в волейбол — загорелые тела на фоне синей воды. Щёлкнул затвор. Пожилая пара под выцветшим зонтиком читала одну книгу на двоих. Ещё щелчок. Молодая женщина на ярко-оранжевом полотенце прикрывала лицо от солнца журналом. Ещё кадр.
Девушке было двадцать пять лет. Короткая мальчишеская стрижка, льняная рубашка поверх купальника. Украшений почти не было — только тонкий серебряный браслет на запястье, напоминавший о ком-то, кого здесь не было. Если бы кто-нибудь фотографировал саму Киру, он увидел бы человека, который старательно делает вид, что не существует. Она держалась на границе пляжа, где песок переходит в бетон набережной, будто сама не знала, кто она — отдыхающая или наблюдатель.
В Сегадайске Кира жила несколько месяцев, но город всё ещё казался ей чужим. Продавщица в булочной на углу помнила её имя, почтальон кивал при встрече, соседка иногда просила присмотреть за котом — но прирасти не получалось. Впрочем, именно из-за этого девушка и держалась за Сегадайск — из-за готовности города не замечать, за молчаливое позволение дышать, не объясняя никому, почему каждый вдох даётся с трудом.
Пляж жил своей жизнью. Старые зонтики с выгоревшими полосами, полотенца всех мыслимых цветов, разбросанные по песку, пластиковые шезлонги с трещинами на подлокотниках, надувные матрасы, дрейфующие у берега. Кира снимала всё подряд, собирая архив чужого лета, чужого беззаботного счастья, будто хотела, накопив достаточно кадров, наконец понять, как устроена нормальная жизнь.
Семья появилась в поле зрения внезапно — мать, отец и мальчик лет пяти, вышедшие из воды и теперь идущие по кромке прибоя. Их выделяло не счастье — на пляже все делали вид, что счастливы, а что-то между ними, какая-то связь, которая не рвалась, даже когда ребёнок отбегал вперёд или отец на секунду останавливался, чтобы поднять ракушку.
Кира навела камеру. Ребёнок прыгал, разбрызгивая воду, родители держали его за руки с двух сторон, поднимая над особенно большими волнами. Щёлкнул затвор. Мать наклонилась, убирая мокрую прядь с лица мальчика, привычно, не думая. Ещё щелчок. Отец — высокий, с наметившейся лысиной — остановился и поцеловал жену в висок, как будто это ничего не стоило. Ещё кадр.
Взгляд ребёнка — доверчивый, распахнутый — застал Киру врасплох. Что-то в этих глазах... Камера опустилась, но было поздно.
Воспоминание накрыло её без предупреждения. Сначала пришёл запах антисептика — тот, что въедается в стены, простыни и кожу. Больничный запах из Санкт-Петербурга, связанный с последней встречей с братом, вдруг настиг её здесь, на солнечном берегу моря.
Тяжёлые шторы на окнах, не пропускающие свет. Тусклые лампы дневного света, от которых лица казались мертвенно-бледными. И глаза — точно такие же доверчивые, распахнутые, как у того мальчика на пляже, только на лице с мягкими чертами человека с синдромом Дауна. Глаза Толика, которого Кира оставила там, за закрытой дверью интерната.
— Кирочка, ты придёшь завтра? — голос звучал так ясно, точно это было вчера, а не пять лет назад.
— Конечно, приду, — соврала она.
Дверь закрылась с глухим звуком, отрезая от брата. Кира пошла по длинному коридору, вжав голову в плечи и ускоряя шаг, но всё равно слышала, как Толик зовёт её по имени, и голос становился тише с каждым шагом, пока не растворился в стерильной тишине.
Девушка моргнула — и прошлое отпустило. Она снова стояла на пляже Сегадайска, чувствуя под ногами горячий песок, слыша крики чаек и плеск волн. Кадр с семьёй был уже упущен — они ушли дальше по берегу, превратившись в точки на фоне воды. Их место заняли другие — загорелые дочерна местные подростки с мячом, группа пенсионеров в панамках, женщина, кричащая на ребёнка за упущенное в песок мороженое.
Пальцы крепче сжали камеру. Фотография — способ смотреть на жизнь, не принадлежа ей. Способ делать вид, что снимаешь чужое существование ради искусства, а не потому, что своё рассыпалось — и непонятно, как собрать.
В Санкт-Петербурге Кира работала в фотостудии, снимала свадьбы, корпоративы, детские праздники. Ремесло, которое можно делать без души — только глазами и руками. Каждую минуту этой работы она ненавидела, но продолжала, потому что нужны были деньги на интернат для брата. А потом сломалась. Не смогла в очередной раз открыть дверь и увидеть глаза Толика, полные надежды. Забрала трудовую книжку, сняла все деньги со счёта и купила билет в никуда.
Сегадайск оказался этим «никуда» — маленький приморский городок на краю карты, где никто не спрашивал, откуда она и почему переехала в разгар сезона, купив небольшую квартиру с видом на море. Здесь Кира продолжала фотографировать, но уже не за деньги, а будто выполняя ритуал — определённое число кадров в день, определённые сюжеты, определённый порядок обработки.
Девушка подняла «Никон» снова, ловя горизонт — чёткую линию между синим и голубым, между водой и небом. В такие моменты становилось легче — когда изображение в видоискателе сводилось к простым формам, ясным линиям, понятным композициям. Ничего лишнего. Ничего, что обязывало бы.
Кира повернула объектив в сторону одинокой фигуры у кромки воды. Мужской силуэт на фоне прибоя — ещё один кадр в коллекцию человеческого одиночества. Мозг фотографа уже выстраивал композицию: небольшая фигура, море, линия горизонта пополам — верх и низ, небо и вода. Только когда палец почти нажал на спуск, незнакомец обернулся, и лицо, попавшее в фокус, заставило руку замереть.
Первое, что Кира заметила — глаза. Широко расставленные, с лёгкой раскосостью, смотрящие с открытостью, какой не бывает у взрослых. Затем — черты лица: приплюснутый нос, полные губы, слегка увеличенный язык, виднеющийся между приоткрытыми губами. И всё вместе — выражение такой беззащитности, что перехватило дыхание.
Камера опустилась. Ноги ослабли, в груди стало тяжело. Кира узнала этот взгляд — такой же, как у брата, с тем же доверчивым ожиданием, с той же незащищённостью перед миром, который слишком часто бывает жесток к тем, кто не похож на других.
— Толик, — имя вырвалось шёпотом, почти против воли.
Но это был не Толик. Конечно, не он. Брат остался в петербургском интернате, за тяжёлой дверью с облупившейся краской и маленьким окошком из армированного стекла. А этот молодой человек стоял здесь, на берегу моря в Сегадайске, и смотрел на Киру с настороженным любопытством, держа в руке ракушку.
Девушке никогда не удавалось фотографировать таких людей. Даже на свадьбах или корпоративах, когда среди гостей оказывался человек с синдромом Дауна, объектив сам собой поворачивался в другую сторону. Не из брезгливости — из страха. Страха увидеть в видоискателе глаза брата, вспомнить свой поступок, столкнуться с собственной виной.
Но сейчас привычной защиты не было. Кира смотрела на незнакомца напрямую, без барьера линз и зеркал. И он смотрел в ответ — не отводя взгляда, не пряча лица, не стыдясь непохожести. В этом было достоинство, которое девушка отметила с удивлением, будто незнакомец видел её насквозь и принимал это спокойно, без осуждения.
Первым порывом было уйти. Подняться выше по пляжу, найти другой объект для съёмки, вернуться к привычной отстранённости от мира. Но что-то остановило — то ли его взгляд, то ли внутренний голос, шепнувший, что нельзя снова сбежать. Она сделала шаг вперёд.
Молодой человек замер, наблюдая за её приближением. Он слегка отклонился назад, сжал ракушку крепче, насторожился. Кира остановилась в трёх шагах — достаточно близко для разговора, но не ближе.
— Привет, — сказала Кира, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Красивая ракушка.
Незнакомец опустил глаза на свою находку, потом снова посмотрел на Киру. На лице мелькнуло замешательство, будто он не знал, как реагировать на неожиданное внимание.
— Да, — наконец ответил он. Голос оказался глубже, чем девушка ожидала, с лёгкой хрипотцой. — Для коллекции.
— У тебя есть коллекция ракушек? — Кира улыбнулась, чувствуя, как напряжение медленно отпускает. — Должно быть, огромная, раз ты живёшь у моря.
— Сорок две, — ответил он с точностью, которая выдавала его не меньше, чем внешность. — А с этой будет сорок три. По одной за каждый удачный день.
Кира на секунду растерялась. В этом было что-то острое — измерять жизнь не месяцами или годами, а хорошими днями, отмеченными находками на берегу.
— А сегодня удачный день? — спросила она, вдруг по-настоящему желая услышать ответ.
Незнакомец задумался, глядя на ракушку в ладони, потом на волны, потом снова на Киру.
— Утро было плохое, — сказал он. — Но сейчас ничего. Море спокойное. И ракушка красивая.
У Киры перехватило горло. Эта способность видеть хорошее после плохого начала — у неё такого не было. Плохое утро обычно означало плохой день целиком, неделю, месяц — и никакого выхода.
— Меня зовут Кира, — она протянула руку, потом спохватилась — может, он не любит прикосновения? Но рука уже висела в воздухе между ними, и отдёргивать было бы ещё более неловко.
— Петя, — он пожал её ладонь — рука у него была тёплая и сухая, пальцы короткие. — Ты фотографируешь море?
— Да, и людей тоже, — Кира указала на камеру, висящую на шее. — Хочешь посмотреть?
Петя кивнул с явным интересом, и девушка включила экран, показывая последние снимки. Он смотрел внимательно, иногда касаясь экрана пальцем, будто хотел потрогать изображение.
— Красиво, — сказал Петя, когда Кира показала фото рассвета над волнами, сделанное несколько дней назад. — Похоже на открытку.
В этих словах не было фальши или желания польстить — он просто сказал, что видел. Кира почувствовала благодарность за эту честность, какой редко дождёшься от людей.
— Ты в порядке? — спросила Кира вдруг, вспомнив его слова о плохом утре. Вопрос вырвался сам, без обычной осторожности.
Петя посмотрел на неё долгим взглядом, словно решая, стоит ли отвечать по-настоящему. Потом медленно покачал головой.
— Нет, дома плохо, — сказал он прямо. — Игорь кричал на маму из-за денег. Моих денег. А потом был громкий звук, как будто что-то упало. Я ушёл.
Кира замерла. Обычно люди отвечали на этот вопрос дежурным «всё хорошо», пряча правду за вежливой улыбкой. Но Петя не знал этих правил. Или не хотел по ним играть.
— Мне жаль, — сказала девушка, чувствуя себя беспомощной перед такой откровенностью. — Это должно быть тяжело — слышать такое.
— Да, — согласился Петя. — Поэтому я считаю трещины на потолке. Семнадцать трещин. Каждое утро. Если получается досчитать до конца — день будет славный. Если сбиваюсь — плохой.
Он рассказал об этом так, будто делился рецептом или маршрутом до магазина — буднично, без эмоций. Но за этой простотой Кира услышала потребность в порядке, в маленьких ритуалах, которые помогали держаться на плаву.
— А ты? — вдруг спросил Петя, глядя на Киру. — Ты считаешь что-нибудь?
Вопрос застал её врасплох. Девушка задумалась. Считала ли что-нибудь? Дни с момента, как оставила брата? Города, через которые проехала? Жизни, которые могли бы сложиться иначе?
— Я считаю кадры, — ответила наконец. — Каждый день делаю определённое количество снимков. Не меньше ста, не больше двухсот. Это помогает.
Петя кивнул серьёзно, принимая ответ. Никаких вопросов, почему именно сто или двести, никаких попыток понять логику — просто признание её ритуала, такого же важного, как его утренний счёт трещин.
Они стояли на границе суши и воды, и девушке вдруг показалось, что она сама находится на такой же границе — между прошлым и будущим, между бегством и возвращением.
— Ты любишь море? — спросил Петя, прерывая её размышления.
— Да, — ответила Кира. — Оно помогает мне дышать.
— Мне тоже, — Петя улыбнулся, и в этой улыбке было столько детской радости, что Кира не смогла не улыбнуться в ответ. — Когда смотришь на волны, становится тихо внутри.
Петя указал на грудь, и Кира поняла, что он имеет в виду не звуки, а то внутреннее спокойствие, которое даёт море. Девушка кивнула — да, именно так, именно поэтому каждое утро она выходила на берег со своим «Никоном», пытаясь поймать эту тишину в кадре, хотя знала, что настоящий покой в снимок не уместишь.