Немой

Глава 1

В Скитунце пахнет солью, гарью и страхом.

Я прижимаюсь щекой к тёсаному бревну дозорной вышки. Древо сырое, оно дышит холодом сквозь мою старую волчью безрукавку. Внизу, во внутреннем дворе крепости, князь Всеслав толкает речь. Я не слышу ни звука. Ни рева его луженой глотки, ни лязга кольчуг дружинников, ни воя ветра в печной трубе. Для всего мира там, внизу, гремит железо и бьются оземь тяжелые кулаки. Для меня — только серая рябь лиц и дым из сотен ноздрей.

Моя тишина началась пятнадцать зим назад. Маревый упырь выдул мне крик прямо в уши, когда я вытаскивал сестренку Лелю из гнилого ручья. Сестру он утащил под корягу навсегда, а мне оставил этот дар: мир без человеческого шума. Зато теперь я чую ложь по запаху паленого волоса, вижу дрожь земли за три версты до того, как она докатится до ног, и знаю, когда навка начинает плакать в камышах, потому что воздух вокруг неё густеет, как кисель.

Князь закончил орать. Теперь вниз спускается боярин Ждан, его правая рука. На плече у него лежит секира, но смотрит он на меня. Они всегда смотрят так, будто я болотная нежить, которую пустили погреться у общего костра лишь по великой нужде. Так и есть.

Ждан поднимается ко мне по скрипучей лестнице. Дерево стонет под его весом, жалуется на каждый шаг. Мне даже оборачиваться не нужно.

— Князь велел тебе идти, — говорит он.

От слов Ждана несет мертвечиной. Не той, сладковатой, что идет от могильных курганов, а сухой, бумажной мертвечиной княжеских указов. Он боится Мары больше, чем мы все вместе взятые, и прячет свой страх за печатями Перуновых волхвов, пришитыми к воротнику.

Я спрыгиваю с лестницы прямо перед ним. Пыль ударяет в подошвы тяжелым глухим ударом. Показываю два пальца, затем провожу ребром ладони по горлу.

Два дня пути до Глухой межи.

Он кривится, достает из-за пазухи берестяную грамоту, свернутую в трубку, и сует мне под нос. Там печать князя и размашистый почерк самого Всеслава. Я не умею читать буквы, но я читаю смыслы. От свитка веет жадностью. Желанием всё заглотить, подмять, сделать ровным и мертвым.

Рядом со свитком падает кожаный мешочек. Тяжелый. Золото звенит для тех, кто слышит. Для меня звон металла звучит как треск льда над полыньей — коротко и смертельно опасно.

— Ты доведешь отряд до Сердца Мары, — рычит Ждан, наклоняясь ко мне. От его бороды пахнет дешевым медом и рвотой. — Ты знаешь тропы. А это…

Из другого кошеля он достает серебряный обруч. Тонкий, витой, с впаянным в центр синим камнем-слезкой. Оберег высшего порядка. Такие носят верховные волхвы. Но камень внутри тусклый, больной. Внутри него ворочается чужая воля.

— Как только Камень будет нашим, князь собственноручно посадит это тебе на голову. Он выжжет хворь. — Ждан тычет пальцем мне в висок. — Вернет слух. Ты снова услышишь птиц, Ратмир. Услышишь людей.

Птиц. Людей. И голос сестры, который я забыл, пытаясь вытащить её из ила. Эта мысль бьет сильнее рогатины. Ради этого можно спуститься хоть в саму Пекельную топь. Я забираю серебро. Мешочек приятно тяжелит пояс.

В казарме темно и тесно. Дружинники расступаются передо мной, давая дорогу к длинному столу. Их здесь двадцать человек. Лучшие. У каждого грудь колесом, у каждого родовой оберег на шее размером с добрый щит. Они смеются, пьют брагу, хлопают друг друга по плечам. Воздух плотный от их самодовольства. Они думают, что идут охотиться на кабана.

Я сажусь на край лавки. Достаю нож и начинаю чистить ногти. Один из них, молодой парень с едва пробившимся пушком над губой, замечает мой жест. Ему скучно. Он хочет показать удаль.

— Гляди-ка, немая крыса точит коготки, — громко говорит он, и остальные подхватывают смех.

Смех сотрясает лавку. Звуковая волна проходит мимо моего уха бесполезным ветром, но я чувствую, как вибрируют доски подо мной. Чувствую, как меняется запах в комнате. Медовый дух сменяется острым ароматом звериной мочи. Парень перестал быть просто глупым юнцом. Передо мной волк, проверяющий вожака на прочность.

Он встает. Его тень накрывает стол.

— Может,проводник покажет нам свою тропу прямо сейчас? Прямо на моем клинке?

Он тянет меч из ножен. Сталь выходит со звуком, которого я не слышу, но зато я вижу, как микроскопические капли воды срываются с лезвия и зависают в воздухе чуть дольше положенного. Меч заговоренный. Хороший.

Я не двигаюсь с места. Просто смотрю ему в переносицу. И медленно, очень медленно кладу правую руку на стол. Раскрываю ладонь. На мозолистой коже лежат пять гладких речных голышей.

Парень моргает. Смех в казарме умирает быстрее, чем догоревшая лучина. Эти камни — не оружие. Это зубы реки, которыми я забиваю насмерть водяных чертей. Все они знают легенды о том, как десять лет назад я вышел из Мары один, таща на себе половину туши матерого тура, и половина лица у меня тогда еще была сожжена болотным огнем до самой кости.

Его рука на рукояти белеет. Он понимает язык тела лучше языка звуков. Понял, что первый брошенный голыш раздробит ему запястье, второй выбьет глаз, а третий войдет точно в ямку между ключицами. Волхвовский меч ему не поможет против пяти фунтов речной смерти, брошенных рукой, которая чувствует сопротивление воздуха.

Он сглатывает. Звук получается громким, влажным, похожим на падение камня в густой ил. Парень садится. Убирает меч. Запах мочи исчезает, уступая место кислому запаху его позора.

Дверь казармы распахивается с такой силой, что слетает с верхней петли. Врывается ветер, принося с собой ледяное дыхание севера. На пороге стоит князь Всеслав. Без шлема, в одной рубахе, поверх которой на толстой цепи висит золотой лик Перуна-громовника. За его спиной маячат двое молчаливых телохранителей в черных масках.

Тишина становится абсолютной. Даже огонь в очаге перестает трещать.

Князь обводит взглядом своих лучших воинов, задерживаясь на каждом секунду. Затем его глаза находят меня.

Он подходит тяжелой, уверенной походкой хозяина. Останавливается напротив. От него пахнет грозой, свежеспиленным дубом и чужой властью. Он протягивает огромную, покрытую шрамами руку и берет меня за подбородок. Пальцы у него жесткие, как корабельная смола. Он поворачивает мое лицо к свету факела, заглядывает в глаза. Ищет слабость. Страх. Сомнение.

Я смотрю сквозь него. Я уже стою по колено в черной воде. Шаг сделан.

Князь отпускает мой подбородок и довольно скалится, обнажая железный зуб.

— Завтра на рассвете, — говорит он.

Для всех в казарме это приказ.

А для меня — начало счета. До того момента, когда либо затихнет весь остальной мир, либо замолчу я сам.

Глава 2

Рассвет в Скитунце выдался багровым, словно кто-то вспорол брюхо небесной корове.

Мы вышли за Железные врата, когда туман еще лежал на земле толстым мокрым одеялом. Двадцать дружинников, боярин Ждан и я. Кони здесь были бесполезны — первый же шаг в сторону от гати, и болотная жижа затянет подкованного зверя по самое брюхо за один удар сердца. Поэтому идем пешком.

За спиной лязгнула тяжелая цепь. Врата закрылись. Звук удара дерева о дерево до меня не долетел, но я почувствовал, как дрогнули доски дороги под ногами. Мы остались одни. Впереди начиналась Глухая межа.

Граница между миром людей и Марой никогда не бывает прямой. Это не стена и не ров. Это место, где воздух начинает пахнуть иначе — прелой листвой, которая гниет уже третью сотню лет, и озоном, какой бывает только над свежим вывалом бурелома. Земля меняет цвет с дорожной пыли на глубокий, почти фиолетовый торф.

Я остановился первым. Поднял руку. Не ту, сжатую в кулак, которой воины требуют тишины, а раскрытую ладонь вниз.

Мои спутники замерли. Я слышал их дыхание. Точнее, видел его: пар изо рта боярина Ждана выходил рваными кусками, выдавая страх, который он пытался задавить злобой. От него снова воняло мертвечиной, но теперь к ней примешалась кислятина паники. Остальные пока держались. Их кольчуги звенели глухо, уверенно. Они еще верили в свои заговоренные топоры и обереги из серебра.

— Чего встал, немочь? — процедил сквозь зубы молодой воин, тот самый, что вчера хватался за меч. Он стоял третьим слева. Его кожаная куртка была перетянута ремнем слишком туго — я видел, как белеют костяшки пальцев на рукояти клевца. Снова хочет казаться смелее, чем есть. Дурак.

Я даже не повернул головы. Опустился на одно колено прямо в черную грязь обочины. Дружинники зашептались. Положил обе ладони на землю.

Земля всегда говорит правду. Княжеские указы для неё — пустой звук. Она помнит ледник, помнит первые шаги леших и вкус крови первого человека. Я прижал ухо к запястью, хотя знал, что ничего не услышу привычным способом. Но мне это и не нужно. Я слушал кожей.

Под тонким слоем дерна жила пустота. Там, на глубине в три локтя, текла подземная река, вымывая целые пещеры. Прямо под нашими ногами мостовая трещала, как пересохшая скорлупа. Если мы сделаем еще десять шагов вперед, земля разверзнется и поглотит сразу пятерых. Обереги тут бессильны, физика Мары сильнее человеческой веры.

Я поднялся. Вытер грязные руки о порты. Посмотрел на молодого буяна. Потом перевел взгляд чуть левее, на приземистого бородатого ратника по имени Борич. У Борича нет левой кисти — отгрыз упырь пять зим назад. Вместо руки у него крюк, которым он сейчас задумчиво скреб щетину. Он знает цену болоту. Он единственный, кроме меня, не источает запаха гордыни. Пахнет лишь потом, дегтем и сушеным чесноком.

Я ткнул пальцем в то место, где должна была открыться бездна. Затем показал два пальца и изобразил руками проваливающиеся ноги. Два шага туда. Провал.

Боярин Ждан побагровел так, что родинка на его щеке стала похожа на лопнувшую ягоду.

— Ты смеешь указывать моим людям?! — рявкнул он. — Дорогу князю прокладывает сталь, а не босая пятка лесного бродяги! Иди вперед, если трусишь!

Он толкнул меня в грудь. Легонько, кончиками пальцев, просто чтобы показать свою власть перед строем. Для остальных это был легкий тычок. Для меня — удар тупого бревна. Воздух вокруг Ждана задрожал, пошел мелкой рябью, искажая очертания его дорогого кафтана. Ложь всегда искривляет пространство. А приказ вести людей на верную смерть ради княжеского тщеславия — это самая жирная, густая ложь во всем княжестве.

Молодой буян воспринял это как сигнал.

— Может, проводничок сам проверит тропку? — осклабился он, делая шаг ко мне. — Давай, немой, покажи удаль. Или твой язык отсох вместе со слухом?

Он замахнулся, собираясь отвесить мне шутовскую оплеуху.

Время в такие моменты течет медленно, как смола. Я видел каждое движение воздуха. Видел, как напрягается сухожилие на его руке. Видел, как расширяются зрачки Борича-крюкача позади него — старый рубака понял всё раньше остальных.

Я не стал уворачиваться. Когда рука парня пошла вперед, я сделал полшага навстречу, пропуская инерцию мимо себя, перехватил его запястье своей левой рукой, а правой коротко, без замаха, ударил его основанием ладони снизу вверх, точно под нос.

Хруста я не услышал. Но я увидел, как брызнула кровь — алые точки зависли в сыром воздухе, похожие на ягоды брусники. Парень взвизгнул — этот визг я тоже не услышал, но ощутил грудью, как удар в барабан. Колени его подогнулись. Прежде чем он рухнул лицом в грязь, я вырвал из его ослабевших пальцев клевец. Оружие оказалось неожиданно легким.

В строю ахнули. Десять шагов отделяли меня от обнаженных мечей остальной дружины.

— Стоять, — негромко сказал Борич.

Его голос прозвучал как шелест сухого камыша. Старый ратник поднял свой крюк на уровень груди, преграждая путь товарищам.

— Проводник прав, — просипел Борич, глядя на боярина. — Я чую сырость. Там промоина. Если бы пошли, корм бы рыбам достался. Опусти железо.

Ждан смотрел на меня с такой ненавистью, что казалось, она может прожечь дыру в моей старой безрукавке. Он проиграл дважды: сначала едва не угробил отряд, а затем его лучший человек (пусть и случайно) признал авторитет калеки выше его собственного.

Княжий советник молчал долго. Слышно было только, как тяжело дышит поверженный юнец, захлебываясь собственной кровью и грязью. Наконец Ждан разлепил губы:

— Ведешь ты. Шаг вправо, шаг влево — шкуру спущу лично.

Я кивнул. Бросил клевец обратно к ногам раненого. Пусть учится держать оружие крепче.

Мы свернули левее, огибая невидимую ловушку. Теперь мои люди шли плотной цепочкой, ступая след в след. Звенящая броня стихла. Даже сапоги стали ставить мягче. Запах страха сменился запахом внимания. Они смотрели мне в спину. Каждый ждал подвоха от самой земли.

Тропа сузилась. Деревья здесь росли неправильно — стволы изгибались петлями, образуя живые арки, корни выпирали из черной воды, напоминая скрюченные пальцы утопленников. Солнечный свет вяз в кронах, превращаясь в тусклую зеленоватую взвесь.

Первый знак Мары появился через версту пути. На ветке вековой ольхи сидела сорока. Обычная птица, каких тысячи. Но её голова поворачивалась вслед за нами на сто восемьдесят градусов, ломая собственные позвонки с сухим треском сухой ветки. При этом тело птицы оставалось неподвижным.

Борич, идущий вторым, замедлил шаг. Сорока уставилась на него тремя черными стеклянными бусинами глаз. Третья бусина находилась прямо посреди лба птицы — мутная, незрячая, пульсирующая.

— Нежить птичья, — выдохнул кто-то сзади.

Я остановился. Протянул руку. Сорока наклонила голову набок. Из её клюва вместо обычного стрекотания вырвался тихий детский плач. Тонкий, режущий уши тем, кто их имеет. Плач моей сестры Лели там, в ручье. Горло свело спазмом, которого не должно быть у того, кто давно оглох. Боль фантомного уха всегда приходит первой, когда Мара начинает проверять тебя на прочность.

Птица-морок питается памятью. Стоит одному из этих напуганных мужиков вспомнить лицо матери или жену — сорока камнем рухнет ему на лицо, выклюет глаза и поселится в черепе, высасывая тепло.

Нужно платить пошлину. Таков закон границы.

Я снял с пояса флягу. Внутри плескалась не вода — чистая родниковая водка, настоянная на можжевельнике. Крепкая, сорокаградусная. Резкий запах спирта пробил даже мой притупленный нюх.

Я подошел к дереву. Дружинники затаили дыхание. Боярин Ждан что-то беззвучно шептал, перебирая четки. Наверное, молитву Перуну. Как будто громовержец хоть раз спускался в Мари спасать заблудших дураков.

Я плеснул немного водки прямо в трехглазую морду птицы.

Сорока мгновенно вспыхнула. Не огнем — синим химическим светом, как сгорает болотный газ. Плач оборвался. Пепел осыпался нам под ноги невесомыми серыми хлопьями, похожими на сгоревшее письмо.

Отдавать спиртное жалко — оно весит меньше золота, но греет лучше любой кольчуги. Но плата есть плата.

Я убрал флягу. Обернулся.

Дружинники смотрели на меня без насмешек. Молодой парень с разбитым носом сидел на корточках, зажимая лицо тряпкой, и смотрел на меня круглыми, испуганными глазами. Борич перекрестился старым, докняжеским знамением — косой крест в круге.

Впереди, там, где деревья смыкались окончательно, образуя черный туннель, висела первая настоящая паутина Великого Паука. Толстая, с палец толщиной нить дрожала от сквозняка, натянутая между двумя соснами. За ней начиналось настоящее болото.

Там звуки умирают совсем. Там камни падают вверх. И именно там князь Всеслав надеется найти Камень, пьющий тишину.

Я шагнул в темноту, переставляя ногу ровно посередине провисшей нити. Паутина отозвалась низким, утробным гулом, который прошел сквозь подошвы сапог прямо в кости.

Мара приняла плату. Теперь мы играли по её правилам.

Глава 3

Третий день мы шли по Глухой меже.

Счет времени я потерял еще на вторые сутки. Здесь, под кронами мертвых елей, солнце не садится и не встает — оно просто медленно ползет по кругу мутным пятном, заливая всё болезненным багрянцем. Воздух стал густым, его можно было резать ножом и жевать, как старую кожу. Он пах медью, грибной гнилью и сладковатой тленцой. Мои спутники начали оставлять за собой запахи болезни: у одного открылся свищ на десне, другой мочился кровью от болотной лихорадки. Их кольчуги покрылись рыжим налетом ржавчины за одну ночь.

Мы двигались через Урочище Слепых Огней. Под ногами хлюпала вода, скрытая под слоем ярко-зеленого мха. Я вел их, ступая только на «спящие» кочки — те, что при нажатии не издавали тихого, предательского вздоха из глубины. Один неверный шаг, и торфяная линза провалится в бездонную карстовую пещеру.

Боярин Ждан шел пятым. Его бархатный кафтан превратился в лохмотья, лицо осунулось, но глаза горели фанатичным огнем. Каждые сто шагов он доставал серебряное зеркальце и смотрелся в него, проверяя, не поседела ли борода от страха. Тщеславие оказалось крепче здравого смысла.

На привале, когда Борич-крюкач раздал всем по щепотке сушеной зайчатины, это и случилось.

Я сидел чуть поодаль, прижавшись спиной к стволу вывороченной сосны. Закрыл глаза, пытаясь сквозь вибрацию земли прощупать топь впереди. Там была развилка. Три пути. Два вели в кисель, который переварит кости за неделю. Третий был твердым, но… странным. Словно земля там была натянута, как кожа на барабане.

Внезапно тишину прорезал звук.

Для любого другого человека это прозвучало бы как треск сухой ветки. Обычный лесной шум. Но моя глухота работает иначе. Звук для меня — это физический удар. И этот удар пришел не снаружи. Он родился прямо внутри моей головы. В левом ухе, том самом, куда пятнадцать лет назад дунул упырь.

Сначала тихо, потом громче.

Треньк.

Я дернулся, схватившись за висок. Ствол дерева за спиной показался ледяным.

Треньк.

Это был звон натягиваемой тетивы. Идеально чистый, звенящий обертональный аккорд. Так звучит заговоренная сталь перед тем, как отправить душу в Ирий.

— Проводнику худо, — донесся голос Борича. — Эй, немой, воды?

Я открыл глаза. Мир поплыл. Зеленоватое марево над болотом сгустилось, принимая форму человеческих фигур. Они стояли прямо посреди отряда. Высокие, сгорбленные, завернутые в саваны из паутины. У них не было лиц — только гладкие костяные маски с тремя отверстиями вместо глаз и рта.

Дружинники их не видели.

Борич спокойно протягивал мне свою флягу, глядя сквозь фигуру, стоящую ровно между нами. Молодой парень с разбитым носом пытался высечь огонь кресалом, чиркая кремнем о железную пластинку на груди существа, которое склонило к нему свой череп без кожи.

Морок? Навье? Нет. Те воняют сыростью и страхом. От этих веяло сухим архивным тленом и абсолютным порядком. Это были Книжники. Хранители межи. Те, кто следит за балансом долгов.

Звон в голове стал невыносимым. Левый висок взорвался болью, и мир обрушился на меня водопадом звуков, которых здесь быть не должно.

Я услышал скрип суставов боярина Ждана. Услышал, как пульсирует кровь в шее молодого парня — частая-частая дробь испуганного кролика. Услышал собственное дыхание — хриплое, астматичное. А затем…

Затем я услышал Камень.

Он пел. За много верст отсюда, глубоко под землей, в самом сердце Мары. Низкий, утробный гул, от которого вибрировали мои зубы. Песня пустоты. Она обещала идеальный покой. Обещала забрать все звуки мира, превратив их в чистую силу. И она звучала так знакомо.

Один из Книжников повернул свою гладкую голову ко мне. Из центрального отверстия-маски вырвался не голос, а сухая мысль, вбиваемая гвоздями прямо в мозг:

«Ты слышишь нас, Ратмир, сын молчунов. Ты снова целый».

Они знали мое имя. Имя, которым меня крестили родители, прежде чем Мара забрала Лелю.

Книжник поднял руку. Длинные пальцы-соломинки щелкнули. Пространство вокруг Боярина Ждана схлопнулось.

Советник князя не успел даже вскрикнуть. Его дорогой кафтан беззвучно (для всех остальных) лопнул по швам, и сам Ждан начал складываться внутрь себя. Плоть слезала с костей, как мокрая бумага, золотые пуговицы со звоном падали в воду, хотя никто этого звона не слышал. Через три удара сердца на мокром мху стоял лишь аккуратный серый сверток одежды, перевязанный алой лентой княжеской печати. Самого Ждана — мяса, костей, жадности и молитв Перуну — не стало. Осталась только идеально ровная просека во мху, ведущая в никуда.

Отряд замер. Кто-то перекрестился. Кто-то начал читать молитву, но слова застревали в горле, превращаясь в бульканье. Они ничего не поняли физически, но животные инстинкты кричали им: проводник только что отдал кого-то из своих лесному духу. Или дух взял плату сам.

— Что ты сделал?! — рявкнул Борич, хватаясь за клевец. Старый рубака единственный сохранил рассудок, но его крюк дрожал. — Куда делся советник?!

Я встал. Боль в виске отступила, оставив после себя звенящую пустоту. Зрение прояснилось. Книжники исчезли. Растворились в тумане. Но теперь я видел тропу, которую они открыли взамен съеденного советника.

Она шла прямо через то самое «натянутое» плато. Земля там действительно была кожей. Кожей гигантского зверя, спящего под толщей торфа.

Я посмотрел на оставшихся девятнадцать человек. Запах их ужаса стал настолько плотным, что оседал на языке пеплом.

Я подошел к молодому парню. Тот отшатнулся, выставив вперед руки, перемазанные грязью и засохшей кровью. Я взял его за плечи. Наклонился к самому лицу. Чтобы он прочитал по губам.

— Не бойся, — прошептал я. Мой собственный голос показался мне чужим, слишком громким. — Он умер счастливым. Князь дал ему цель.

Парень икнул и сел прямо в черную воду.

Я развернулся к остальным. Вытащил из-за голенища нож. Резко полоснул себя по ладони. Кровь выступила мгновенно — густая, почти черная в этом зеленом свете. Капнула на мох.

Земля под ногами едва заметно дрогнула. Плато-Кожа выдохнуло. Теплый, смрадный воздух ударил нам в лица. Тропа стала видимой для всех: широкая полоса сухого папоротника, обрамленная светящимися синим гнилушками. Идеальная дорога. Слишком идеальная.

Боярин Ждан заплатил своим телом за проход. Древние законы требовали равновесия. Если один уходит раньше срока, другой должен занять его место в очереди к Костянице.

Книжники взяли того, кто источал самый сильный запах власти и лжи. Теперь очередь за мной. Я привел людей туда, где человеческие законы перестают работать. Значит, долг крови переходит на последнего ответственного. На проводника.

Камень внизу снова запел, и на этот раз песня отозвалась эхом в моем расколотом черепе. Он знал, что я иду. Он ждал именно меня. Не ради казни. Ради встречи.

Я указал ножом на синюю тропу.

— Шаг в шаг, — прохрипел я, чувствуя, как возвращается привычная вязкая немота горла. — Говорить нельзя. Смотреть только на затылок идущего впереди.

Я первым ступил на сухую траву. Мох вокруг моих сапог тут же почернел и скукожился, рассыпаясь в труху. Мы шли по спине Великого Спящего. И если он решит перевернуться во сне, наши стальные шлемы расплавятся быстрее, чем воск церковной свечи.

Впереди, разрывая полумрак, вспыхнул первый сигнальный столб князя Всеслава. Черный дубовый кол, увешанный свежими черепами животных. До Сердца Мары осталось меньше версты. Серебряный обруч в мешке Ждана вдруг стал невыносимо тяжелым, притягиваясь к земле невидимым магнитом. Синий камень внутри него больше не ворочался. Он смотрел на меня. Наблюдал.

А мой левый висок пылал холодным огнем, впитывая песню Камня, чтобы однажды выплеснуть её наружу и утопить в тишине весь остальной мир.

Глава 4

Великая Топь дышала.

Каждый наш шаг по спине Спящего отдавался в пятках глухим, утробным урчанием. Синяя тропа из гнилушек вела нас сквозь лес перевернутых деревьев — их корни чернели наверху, сплетаясь в подобие сводов готического храма, а кроны уходили глубоко под воду, питаясь мертвой плотью дна. Воздух здесь состоял из чистой взвеси спор и праха. Мы не шли. Мы пробирались через легкие умирающего бога.

Осталось семнадцать человек. Двое исчезли беззвучно, когда Борич-крюкач оступился и задел плечом «плачущую» березу. Древесный сок брызнул ему на рукав, зашипел, проедая кожу до кости, а стоявшего рядом ратника просто втянуло в ствол, как сухую былинку. На коре осталось лишь его перекошенное лицо, которое быстро затянулось новым слоем мха. Остальные даже не сбились с шага. Они боялись дышать громче ветра.

Впереди показалась Поляна Костяных Лампадок. Идеально ровный круг черной земли посреди топи, утыканный столбами. На каждом столбе сидела человеческая голова. Губы зашиты сухожилиями векши, глазницы полны светляков. Это были лица тех, кто пытался найти Сердце Мары до нас. Бояре старых родов, черные монахи-расстриги, наемники из-за Закатного моря. Князь Всеслав был не первым, кому захотелось выпить мир досуха.