- -
- 100%
- +
Борич схватил меня за локоть крюком. Его единственный глаз смотрел на ближайший столб. Лицо на нем было знакомое — воевода Путята, пропавший десять лет назад во время усмирения лесных племен.
— Она смотрит на тебя, Ратмир, — просипел старик. — Голова Путяты. Кивает.
Я перевел взгляд. Деревянные волокна шеи натужно скрипнули. Череп действительно опустился вниз, словно кланяясь, а затем медленно повернулся в мою сторону. Светляки в пустых глазницах мигнули дважды. Точка. Тире. Старый сигнал дозорных: «Свой. Опасность впереди».
Земля ушла из-под ног без предупреждения.
Это не была трясина. Поляну пересекал разлом — трещина шириной в два локтя, абсолютно прямая, геометрически правильная. Словно сама Мара провела её лезвием серпа. Из глубины тянуло холодом подземной реки.
Мы начали обходить провал, прижимаясь к краю поляны, где росли костяные деревья. И тут Камень внизу снова запел. Но на этот раз он изменил мелодию. Низкий гул сменился высоким, пронзительным звоном, от которого заныли зубы. Песня узнавания.
Из трещины ударил фонтан черного дегтя. Он не падал обратно в бездну — завис в воздухе, собираясь в фигуру. Ростом со взрослого мужа, но непропорционально широкий, с плечами, переходящими сразу в конусовидную голову без шеи. Вместо рук — десятки тонких костяных игл.
Оно пахло озоном и стерильной чистотой хирургического ножа. В этом болоте, полном хаоса и слизи, гость выглядел чужеродным чертежом.
— Хозяин Глубин, — выдохнул кто-то за моей спиной. — Марева Игла.
Тварь не имела глаз. Она наклонила голову, прислушиваясь к вибрации земли. А потом ее внимание обратилось на нас. Вернее, на металл. На заговоренную сталь княжеских дружинников.
Игла сделала выпад. Движение было слишком быстрым для болотного духа. Никакой вязкости Мары — только сухой треск ломаемых законов физики. Одна из костяных игл метнулась вперед и прошила грудь молодого парня, того самого буяна с разбитым носом.
Он умер мгновенно. Оружие вошло точно в сердце, не пролив ни капли крови — края раны замерзли и покрылись инеем. Парень осыпался на землю горсткой черного стекла.
Дружина взревела. Страх уступил место ярости загнанных зверей. Десять мечей покинули ножны одновременно. Звон стали должен был оглушить меня после дней тишины, но я слышал лишь шелест ткани и тяжелые удары сердец.
Они бросились на Иглу. Глупцы. Их клинки рубили воздух там, где существо было секунду назад. Марева Игла танцевала среди них, используя свои иглы как копья и щиты. Она не убивала всех подряд. Она выбирала. Первого она насадила на шип и подняла над землей. Второго просто переломила пополам ударом ладони, вырвав позвоночник вместе с куском кольчуги.
Она искала командира. Искала Ждана. Искала обруч с синим камнем.
Боярин стоял позади строя, белый как мел. Серебряный оберег на его шее раскалился докрасна, обжигая кожу, но Ждан боялся его снять. Синий камень внутри металлической филиграни пульсировал в такт песне Камня из недр. Обруч притягивал тварь, как магнит — железную стружку.
— Рубите ему ноги! Под колени! — орал Борич, пытаясь зайти сбоку. Его крюк бессильно скрежетнул по хитину на плече Иглы, высекая сноп синих искр.
Я отпустил рогатину. Железо бесполезно против геометрии смерти. Я сделал то, что умел лучше всего. То, ради чего князь вытащил меня из грязи Скитунца.
Я упал на четвереньки. Прижался ухом к земле прямо у края разлома. Там, под нами, текла Стикс-река Мары. И берега её держались на честном слове древних договоров.
Песня Камня стала невыносимой. Она требовала открыть проход. Требовала забрать металл, кровь и память. Левый висок пылал, превращаясь в кусок льда. Я чувствовал, как граница между моим сознанием и разумом Спящего истончается. Если я сейчас впущу эту песню полностью, я перестану быть Ратмиром. Я стану эхом Камня. Идеальным проводником для идеальной империи князя.
Вместо этого я начал слушать другое. Я слушал обиду земли.
— Ну же, старый пьяница, — прошептал я пересохшими губами, обращаясь к тому, кто спал прямо под Поляной Костяных Лампадок. — Тебе нравится, когда на твоей спине пляшут чужие игрушки? Проснись.
Я вонзил пальцы в торф. Не ножом — голыми руками, разрывая ногти. Кровь закапала на корень мертвого дуба.
Плата.
Марева Игла тем временем добралась до Борича. Старик успел увернуться, лишившись половины бороды, но следующая игла вошла ему под ключицу. Крюкач рухнул на одно колено, хрипя. Дружинники дрогнули, начав отступать к лесу перевернутых елей. Порядок рассыпался.
И тогда земля ответила.
Разлом, который мы так аккуратно обходили, перестал существовать. Края трещины сомкнулись с ревом падающей горы. Но это был не звук удара камня о камень. Это был звук смыкающихся челюстей.
Поляну тряхнуло. Марева Игла потеряла равновесие, одна её нога провалилась в внезапно возникшую рябь почвы. Этого хватило.
Борич, уже оседающий на землю, собрав остатки сил, махнул своим крюком. Он целил в шею, но попал ниже — стальной клюк намертво впился в суставное соединение бедра твари.
— Тяни, немой! — прохрипел старик, глядя на меня единственным глазом. — Держу!
Я вскочил. Песнь Камня в голове взвыла от бешенства. Земля вокруг нас начала коробиться. Спящий просыпался, и ему очень не нравилось, что на его ребрах устроили бойню.
Я прыгнул. Упал всем весом на конец древка рогатины, которую выронил один из убитых. Рычаг пошел вниз.
Борич уперся сапогами в череп ближайшего идола. Его мышцы взбугрились, жилы на шее почернели.
Хрустнуло. Не дерево. Сухожилие иномирной твари.
Марева Игла издала первый звук — тонкий визг рвущейся струны. Она попыталась вырвать ногу, но почва уже окончательно сходила с ума. Черный деготь, из которого состояло тело Хозяина Глубин, начал расслаиваться. Геометрия нарушилась. Правые конечности потянулись влево, голова свернулась спиралью. Законы Явного мира возвращали себе украденное пространство.
За пять ударов сердца Игла превратилась в ком спутанной ржавой проволоки и растеклась по поляне дымящейся лужей мазута.
Наступила абсолютная тишина. Даже песня Камня в моем черепе захлебнулась.
Мы остались втроем. Я, тяжело опирающийся на рогатину, и Борич, зажимающий сквозную рану в плече. Остальная дружина… От отряда князя Всеслава осталось четверо. Они стояли, покачиваясь, забыв опустить оружие. Вокруг них с сухим стуком падали новые головы на костяные столбы. Лампады-светляки зажигались, освещая наши лица.
А потом заболел синий камень.
Серебряный обруч выпал из ослабевших пальцев мертвого Ждана. Он лежал на черной земле, и камень в центре него больше не сиял. Он всасывал свет. Сначала погасли гнилушки на тропе. Затем померкли светляки в глазницах мертвецов. Наконец тьма поглотила само солнце.
Мы оказались в первородном мраке. В той самой Тишине, которой жаждал князь.
— Проводник… — голос Борича звучал как из бочки. — Что теперь?
Я подошел к обручу. Наклонился. Боль в левом виске вернулась, но теперь она была другой. Холодной. Управляемой. Камень узнал во мне родственную пустоту. Он пел для меня, предлагая сделку получше княжеской. Зачем возвращать слух калеке? Проще сделать весь мир таким же глухим.
Я поднял серебряную корону. Металл жег руки адским холодом. Синий камень пульсировал, заглядывая внутрь меня, ища те воспоминания, которые можно превратить в силу. Вот княжьи палаты. Вот запах власти. Вот страх перед диким лесом.
Я посмотрел на выживших. На седого Борича, который убил бессмертную тварь ради мальчишек, чьи имена он вряд ли запомнил. На перепуганных ратников, которые только что поняли: золота они домой не принесут. Вынесут их самих — по частям, если повезет.
Князь хотел построить империю на молчании. Но люди живут криком, шепотом и песней. Забери это — и останется лишь вот такая маревая плесень, пытающаяся имитировать жизнь.
Я размахнулся. Собрал всю боль своего левого виска, всю тяжесть потерянной сестры, весь яд этой проклятой топи. И обрушил тяжелую подошву сапога на синий камень.
Удар получился глухим. Звук разбивающегося хрусталя родился прямо в моих костях.
Синий свет взорвался беззвучной белой вспышкой. Волна чистого резонанса прокатилась по поляне, сметая гниль. Когда зрение вернулось, обруч в моей руке превратился в бесформенный кусок расплавленного серебра. Магия приказа умерла.
Но цена была уплачена.
Левый висок онемел навсегда. Но хуже было другое.
Я моргнул. Попытался сглотнуть. Горло сжало спазмом.
Я открыл рот, чтобы сказать Боричу, что путь свободен. Чтобы спросить, сможет ли он идти дальше с дырой в плече.
Из горла вырвался только тихий, сиплый свист.
Мара взяла свою последнюю пошлину. Проход через плато Великого Спящего стоил мне дара речи. Теперь моя тишина стала полной. Окончательной. Между мной и миром выросла стена более толстая, чем дубовые стены Скитунца.
Борич проследил за моими губами. Понял. Кивнул, криво улыбнувшись половиной рта. Он похлопал себя по груди — жест старой дружины, означающий «держимся».
Впереди, за стеной перевернутых елей, зажегся новый свет. Не синий, магический. Живой, оранжевый. Огонь большого костра. Лагерь князя.
Всеслав ждал свой Камень.
Я перехватил рогатину поудобнее. Оставшиеся трое дружинников молча встали за моей спиной, закрывая фланги. Мы вышли из леса теней на открытое пространство.
Нас встречала личная сотня князя. Блестящие шлемы, новенькие брони, штандарты с воронами. Свежие, сытые, громко говорящие. Для них мы должны были вернуться героями, несущими спасение Руси.
Они увидели нашу процессию. Увидели окровавленного Борича. Увидели мое лицо — спокойное, как поверхность застывающего озера, перечеркнутое старым шрамом от уха до подбородка. Увидели отсутствие советника и сгоревший серебряный обруч в моей левой руке.
Капитан сотни приподнялся в стременах:
— Где князь-боярин Ждан?! Где артефакт?! Почему вас…
Он замолчал. Потому что мои глаза сказали ему всё остальное.
Я не мог кричать «Предательство». Не мог трубить в рог тревоги.
Поэтому я просто пошел вперед. Прямо на их копья. Шаг в шаг. Так, как ходят по самым опасным тропам Глухой межи.
А за моей спиной четверо измученных тенями людей поднимали свое зазубренное, покрытое черной слизью оружие. Цена пути была уплачена сполна. Теперь пришло время собирать долги.
Глава 5
Копья они опустили.
Инстинкт оказался сильнее устава. Одно дело — встречать ровный строй вражеской конницы, и совсем другое — смотреть в глаза человеку, который только что вернулся из брюха Мары живым, потеряв по пути половину отряда, дар речи и рассудок, но сохранив при этом пугающее, мертвое спокойствие. От меня пахло не потом и кровью. От меня пахло сырой землей кладбища и озоном после удара молнии.
— Дорогу, — просипел Борич. Кровь на его плече уже начала подсыхать черными струпьями, но голос еще слушался старика. — Дайте дорогу государеву проводнику.
Капитан сотни медлил. Его взгляд метался от лица Борича к моему, затем к штандарту князя Всеслава, трепещущему на ветру за спинами латников. Дисциплина боролась с ужасом. Дисциплина проиграла. Копья разошлись в стороны, образуя узкий коридор.
Мы прошли сквозь их строй, как нож сквозь масло. Остальные выжившие тащились следом. Их было четверо. Четверо из двадцати. Они старались держать спину прямо, но походка выдавала их с головой: люди, которые слишком долго смотрели в темноту и теперь видят ее даже открытыми глазами на ярком свету.
Княжеский шатер стоял на единственном сухом холме посреди лагеря. Белый шелк, расшитый золотыми львами, казался грязной тряпкой в сравнении с первородным мраком Глухой межи. У входа дежурили двое волхвов в белых хламидах. При нашем приближении один из них поднял посох, увитый змеиной кожей.
— Стойте! — голос волхва был сухим, как треск пергамента. — Где оберег? Где слово князя?
Я остановился. Посмотрел на серебряную лужицу в моей левой руке. Затем перевел взгляд на волхва. Мне не нужны были слова, чтобы объяснить, что стало с его магией. Я просто разжал пальцы. Расплавленный металл упал в пыль, глухо звякнув. Звук получился жалким.
Волхв побледнел. Он смотрел на обруч, потом на мое лицо. В глазах жреца мелькнул суеверный ужас. Он понял: Камень разбит, а значит, сила Перуновых печатей здесь больше ничего не стоит. Мы принесли с собой саму Маревну смерть.
Второй волхв начал бормотать молитву-заговор, чертя в воздухе знаки против порчи. Это была ошибка.
Борич, стоявший справа от меня, вдруг коротко выдохнул. Старый крюкач шагнул вперед быстрее, чем кто-либо успел моргнуть. Его стальной клюв вошел точно в основание шеи бормочущего жреца, пробив ключицу. Хрустнула кость. Волхв булькнул горлом и осел, заливая белый шелк полога собственной черной в свете костров кровью.
В лагере повисла тишина. Даже дозорные на вышках замерли. Секундное оцепенение сменилось хаосом. Десятники начали выкрикивать команды, ратники схватились за мечи.
— Стоять! — рявкнул капитан княжеской сотни. Он обнажил клинок, но направил его не на нас, а на своих же всполошившихся воинов. — Именем князя! Опустить оружие! Проводник прибыл с докладом!
Он знал цену верности. Если мы смогли пройти топь, значит, боги всё ещё на нашей стороне, или мы сами стали страшнее любой нежити. Рубить таких — навлечь проклятие на весь удел.
Нас пропустили внутрь. Полог упал за спиной, отсекая шум паникующего лагеря. Внутри шатра горели десятки свечей. Пахло ладаном, жареным мясом и кислым вином. Князь Всеслав сидел на складном троне у дальней стены. Он был одет в чистое исподнее рубахи — доспех лежал рядом. Видно, ждал нашего возвращения для немедленного облачения в корону-артефакт.
Когда князь увидел нашу процессию, улыбка сползла с его широкого, породистого лица. Сначала он искал глазами Ждана. Не нашел. Затем посмотрел на наши пустые руки. Наконец его взгляд уперся в меня.
— Ратмир, — медленно произнес он, поднимаясь. — Ты принес его? Говори. Ну же, я выполнил свою часть сделки. Волхвы готовы исцелить твои уши прямо сейчас. Только отдай Сердце.
Я сделал шаг к нему. Деревянный настил под ногами предательски скрипнул. Этот звук показался мне оглушительным в этой ватной тишине. Я открыл рот, собираясь ответить. Из горла вырвался лишь тихий, свистящий хрип. Сухожилия натянулись, причиняя боль. Дар речи ушел вместе с синим камнем. Теперь я нем навсегда. Окончательно.
Всеслав нахмурился.
Недоумение на его лице начало сменяться гневом.
— Немой шут… — процедил он. — Или Мара выжгла тебе мозги? Где Камень? Боярин Ждан где?!
Борич выступил из-за моего плеча. Он тяжело приволакивал ногу, оставляя кровавую дорожку на коврах.
— Советник сгинул, княже, — прохрипел старик, опираясь на свой клевец как на посох. — Топь забрала. Как и многих других. А Камня там нет. Там есть только Спящий. И он просыпается. Мы привели его дыхание за собой.
Князь дернулся. Его рука метнулась к поясу, где висел короткий чекан для ближнего боя. Но он не собирался нападать. Он потянулся к своему походному сундуку.
— Вы лжете. Вы испугались болотных огней и решили украсть мою славу…
Он откинул крышку тяжелого окованного сундука. Запустил руку внутрь, нащупывая рукоять второго оружия или, возможно, пытаясь достать спрятанный самострел.
Но пальцы его сомкнулись на другом.
Лицо Всеслава мгновенно позеленело. Его затрясло так, словно через тело пропустили разряд грозовой молнии. Он выдернул руку из сундука, сжимая нечто маленькое, черное, похожее на застывшую каплю смолы.
Это был не артефакт власти. Это был Узел. Тот самый знак Книжников, сотканный из паутины и человеческих волос, который они оставили нам на Поляне Костяных Лампадок. Пока мы шли сюда, пока сражались с Иглой, пока отдавали свои голоса и кровь бездне, Древние зашли с другой стороны. Через сны князя.
— Что это?.. — прошептал Всеслав, глядя на черный комок в своей ладони. — Что это такое?!
И тогда погасли свечи.
Не все сразу. Сначала задрожало пламя на алтаре. Потом фитили начали втягиваться внутрь самих себя, превращаясь в черные точки. По стенам шатра поползли тени. Но это были не обычные тени от наших фигур. Тени жили своей жизнью. Они стекались к центру, к князю, сплетаясь в высокую, сгорбленную фигуру без лица.
Один из оставшихся волхвов бросился бежать к выходу. Он не успел. Полог шатра стал твердым, как дубовая доска. Человек впечатался в него со скоростью выпущенного камня. Шелк не выдержал — ткань лопнула, но не выпустила жертву. Она *всосала* волхва внутрь себя. Раздался влажный хруст, и наружу выпал только пустой сапог да рассыпавшиеся четки.
— Стража! — взревел Всеслав, наконец обретя голос. В его крике звучала чистая животная паника человека, осознавшего, что трон под ним — это крышка гроба. — Ко мне! Убейте их! Это измена!
Рванулся полог главного входа. Внутрь ввалились первые латники капитана сотни с обнаженными мечами. Они увидели своего повелителя, скорчившегося над сундуком, клубящуюся тьму вокруг него и нас — четверых оборванцев, покрытых грязью преисподней.
Дружина князя выбрала сторону золота. Они бросились на нас.
Первый удар длинного меча принял на себя Борич. Старик подставил под лезвие свой стальной крюк. Острая сталь соскользнула, ушла вверх, и в этот момент клювач врезался шлему воина точно в переносицу. Череп сложился внутрь.
Но врагов было слишком много. Пространства — слишком мало. Шатер превратился в мясорубку.
Меня толкнули щитом в грудь. Я упал на спину, перекатился через плечо, уходя от опускающегося палаша. Клинок вошел в деревянный столб-подпорку, перерубив его пополам. Крыша просела. На меня рухнуло тяжелое полотно, накрыв с головой. Вонь свечного жира и пыли забила ноздри.
Под тканью было душно и темно. Я слышал звуки бойни снаружи: лязг металла, чавканье разрубаемой плоти, предсмертные хрипы. Капитанская сотня делала свою работу хорошо. Слишком хорошо.
Тяжелый сапог наступил мне на грудь, пригвоздив к земле. Полотно резко сорвали.
Надо мной стоял молодой дружинник — тот самый, что остался жив чудом благодаря моим голышам на первой стоянке. Сейчас его лицо было серым от ужаса, а губы тряслись. Он занес секиру.
— Прости, проводник, — выдохнул он. — Приказ.
Я не двигался. Смотрел ему в глаза. Моя левая рука всё еще сжимала бесполезный расплавленный кусок серебра. Я чувствовал, как уходит время. Как Книжники собирают свою жатву. Если они заберут князя, если Спящий окончательно проснется от этого шума крови, болото поглотит не только лагерь. Оно пойдет дальше. До самого стольного града.
Парень зажмурился, занося оружие для последнего удара.
И тут раздался звук, которого никто не ожидал.
Глухой, мокрый шлепок.
Словно мешок с мокрым бельем упал на землю.
Молодой дружинник открыл глаза. Замер. Секира дрогнула в его руках. Он посмотрел вниз, на свое тело. Из середины груди, прямо между пластинами брони, торчал наконечник собственного копья парня. Древко дрожало.
Его отбросило назад. Парень упал на спину, глядя в потолок невидящими глазами.
За его телом стояла женщина. Высокая, с заплетенными в косы седыми волосами, в которых запутались живые листья папоротника. Одета она была в шкуры, скрепленные вместо фибул человеческими челюстями. В руках она держала короткое охотничье копье-сулицу.
Она посмотрела на меня. Один глаз у нее был обычным, человеческим, цвета зимнего неба. Второй — абсолютно черным, блестящим, фасеточным, как у гигантского насекомого. Навка. Лесная ведьма. Та, кого старые книги называли Бабой-Ягой, когда хотели оскорбить.
Она плюнула себе под ноги. Слюна зашипела, проедая доски пола.
— Вставай, немой пес, — сказала она низким, скрежещущим голосом. — Твой князь проиграл свою душу в кости еще до того, как ты родился. Эти бумажные человечки испортили мой лес своим железом. Пойдем убьем их всех, пока Марушка не захлебнулась их глупостью.
Снаружи, разрывая ткань шатра, поднялся многоголосый вой. Но это кричали не люди. Так воют навьи-плакальщицы, призывая души утопленников. Лагерь князя перестал существовать как военный объект. Он становился частью меню.
Ведьма перешагнула через труп молодого дружинника и протянула мне руку. Её ладонь была твердой и горячей, как свежий пепел.
Я посмотрел на Свищущую Тьму, которая почти полностью поглотила фигуру князя Всеслава. Серебряный престол трещал под тяжестью древней магии.
Затем я посмотрел на старую ведьму. На её фасеточный глаз. На тропу за пределами шатра, где мертвые воевали с теми, кто скоро станет мертвым.
Я вложил свою ладонь в её руку. Поднялся на ноги.
Мой голос умер в сердце Мары. Но мои руки всё еще помнили, как держать рогатину.
Война за тишину закончилась. Начиналась охота на крик.
Глава 6
Шатер князя Всеслава рухнул за нашей спиной, погребая под собой остатки его гордости и вопящую Тьму. Навка дернула меня за руку с силой молодого медведя, выдергивая из-под падающего полога. Мы выкатились прямо в центр побоища.
Лагерь перестал быть лагерем. Он превратился в разделочную.
Княжеская сотня всё еще пыталась держать строй вокруг костра, выставив стену щитов. Но их теснили не мы. Из темноты между палатками лезли те, кого они должны были охранять — обозные мужики, конюхи, кашевары. Их глаза светились болотной зеленью, рты были разорваны в беззвучном крике, а сквозь гниющую плоть прорастали тонкие ветки плакучих ив. Марева хворь перекинулась на мертвецов, которых князь оставил без должного погребения у подножия холма. Они шли убивать своих бывших господ.
— Слепые идут на звук! — прохрипела ведьма мне в ухо. Она швырнула меня за перевернутую телегу с провиантом, укрываясь сама. — Не дыши громко, немой. У них вместо ушей жадность выросла.
Я прижался к шершавым доскам. Отсюда, снизу, бой выглядел иначе. Я видел вибрацию земли от сотен бегущих ног — живых и мертвых. Видел, как пахнет страх: это был резкий запах свежего лука, который кто-то рассыпал при падении телеги.
Над нашими головами просвистело копье и пригвоздило к борту повозки одного из оживших обозников. Борич. Старый крюкач стоял посреди площади, широко расставив ноги. Левый рукав его рубахи висел окровавленными лохмотьями, плечо было рассечено, но он продолжал работать. Его клевец поднимался и опускался с монотонностью кузнечного молота, превращая черепа наступающих в мокрое крошево. Он смеялся. Хохот старика перекрывал даже лязг стали.
— Хорошо машет, — осклабилась навка, вытаскивая из-за пояса мешочек с солью. — Жаль только, что зря. Князь уже почти съеден.
Она была права. Там, где стоял шатер, теперь пульсировал черный купол абсолютной тишины. Деревья вокруг него гнулись к земле, хотя ветра не было. Спящий под поляной окончательно проснулся от вкуса княжеской крови и теперь тянул свои корни наружу через тело Всеслава.
Ведьма развязала мешочек. Вместо соли внутри шевелился живой лунный свет — спрессованные светляки-самоубицы. Она дунула на горсть порошка в сторону ближайшего отряда дружинников.
Светляки вспыхнули. Это был не просто огонь. Это был холодный, геометрически правильный свет чертежника. Лучи ударили в лица воинов. Те, кто смотрел прямо, ослепли мгновенно — белки глаз закипели и испарились. Остальные в панике начали рубить друг друга, ведомые тенями, которые плясали слишком быстро.
— Время платить по счетам, волчонок, — ведьма схватила меня за шиворот и потащила вдоль края лагеря, прочь от света костров, в непроглядную черноту леса. — Книжники открыли тебе уши, чтобы ты привел их к Камню. Ты разбил Камень. Теперь Древние заберут твою голову, чтобы починить свою игрушку. А я заберу то, что причитается мне за беспокойство.
Мы нырнули под лапы огромной ели. Здесь звуки битвы стихали, вязнув в густой хвое. Ведьма отпустила мой воротник и достала из поясной сумки глиняную свистульку в виде ворона.
— Бери, — она сунула её мне в руку. — Дунь туда, когда скажу. Только не вздумай делать это сейчас. Выдуешь мою удачу раньше времени — язык проглотишь навсегда.
Она резко развернулась. Ветки позади нас затрещали. Сквозь кусты ломилась фигура в золоченых латах. Боярин Ждан. Вернее, то, что заняло его место. Плоть советника слезла с костей, обнажив желтый хрящ, но дорогая цепь на шее осталась нетронутой. На месте лица зияла пустота, заполненная клубящимся туманом. Он вытянул руки, лишенные кожи, когти скрежетали по кирасе.
Навка не стала доставать оружие. Она плюнула Ждану под ноги. Плевок зашипел, выпуская облачко желтого пара. Советник замер, словно наткнувшись на невидимую стену. Его пустое лицо повернулось ко мне.
«Ратмир», — прозвучало у меня в голове. Голос был сухим шелестом пергамента. — «Ты нарушил договор. Отдай серебро обруча. Открой разум».
Я посмотрел на расплавленный кусок металла, который так и сжимал в левой руке. Князь заплатил