Этюды о Небесной Герцогине

Падение

– И сколь же много всё-таки дней прошло с тех пор, как мы с тобою были здесь, – обращаюсь я к той, кого со мной больше нет. Но я чувствую и верю, что каким-то образом она слышит меня. И я продолжаю говорить с ней, поднявшись на вершину горы Непреложного Единства. – Мы были здесь, когда сочетала нас союзом Всесильная Матерь. И Великий Отче был нам свидетелем. И Первозданный Феникс. И все нимфы и сатиры. А потом, помнишь ли ты, мы, счастьем охваченные, вернулись сюда, когда бороздили просторы нашей вселенной. И гармония царила всюду, и был Линдеракс так прекрасен! Мы танцевали, сливаясь воедино друг с другом. А я в какой-то момент едва не сорвался в бездну, которая вдруг разверзлась подо мной. Словно поджидала она меня всё это время, словно давно уже хотела поглотить меня. Но ты была со мной, ты спасла меня, ты сказала: «Non sinam te cadere», – и эти слова стали священными. Они служили мне спасением. Но только не теперь – теперь всё изменилось. И когда вновь появился я на горе Непреложного Единства, тебя со мной уже рядом нет. И болью отзывается в сердце это осознание.

И вот стою я здесь, с тоской оглядываю наши с тобой владения. Я вижу твоё любимое озеро, на берегу которого растёт кипарис, посаженный мной во славу нашей любви, я вижу твой величественный храм, мой скромный дворец, вижу ту пещеру, в которой ты некогда скрывалась от меня, вижу наш дивный сад, вижу отражение былой красоты, которая без тебя утратила всякий смысл. Мир кажется мне пустым и холодным. И сам того не ведая, быть может, я с готовностью погружаюсь в эту пустоту. Ибо что мне ещё остаётся? Я делаю шаг навстречу тьме.

И ею я теперь окружён. И я падаю. Звёзды вспыхивают и гаснут, они обращаются в сияющие капли дождя, застывшие во времени. Я восхищаюсь их красотой. А вдали, в вышине, виднеется чёрное полотно небес, на фоне которого неожиданно возникла ты; и стала танцевать под музыку хрустальных замков. А я любовался тобой как в первый раз. Зелёное сияние твоих глаз было единственным, что могло вернуть меня обратно. Но ты этого не хотела, я думаю. Ты лишь всё танцевала, танцевала и танцевала. А я падал, падал и падал. Целую вечность. И нестерпимая тоска вновь пронзила моё сердце, она мучила меня. Душа моя тянулась к тебе, желая заново обрести утраченное. Только вот было уже слишком поздно. Я погружался всё глубже во тьму.

Видела ли ты меня и моё падение? Была ли счастлива видеть, как поглощает меня неизбывная тьма? Или ты сожалела об этом, быть может? Спасла бы ты меня вновь, если б могла? Я пытался сам вырваться из лап тьмы, я правда пытался, но ничего не получалось. И я всецело покорился ей.

Музыка звучала всё тише, тьма сгущалась. При этом твой образ оставался столь же ярким и не менее далёким, чем прежде.

Вскоре тьма поглотила меня окончательно. Не было ни звуков, ни света. Но я мог ещё чувствовать тебя. И я надеялся всё же услышать пусть даже самый слабый шёпот слов заветных: «Non sinam te cadere». И тогда вернулся бы я, и вновь стал бороться за целостность нашего мира. Но тишина была неумолима. И я закрыл глаза. И прошептал тебе на прощание:

– Je veux qu’on se voit.

И растворился я во тьме без остатка в то же мгновение.

А ты всё танцевала, танцевала и танцевала. Видение этого танца, воспоминание о нём осталось единственным следом моего пребывания в Линдераксе.

Встреча с Дочерью Пустоши

Как тьма рождает свет, так любовь рождает страх. Ибо что может быть страшнее, чем потерять ту, кто счастьем наполняет сердце твоё, кто усмиряет дикую бурю души твоей?

А Царь Всех Ветров был ведь вне себя от счастья, когда встретил Небесную Герцогиню. Всё его естество было охвачено одним лишь чувством – чувством безмерной любви к ней. И не только своей красотой она восхищала его. Она была ещё и бесконечно мудра и умна, она была единственным человеком, который по-настоящему мог понять его. Впервые в жизни он больше не чувствовал себя одиноким. И когда гуляли они в саду Светлой Гармонии, а он делился с ней своими мыслями, чувствами и наблюдениями, она внимала словам его всецело и с неподдельным интересом, порой даже забывая дышать. И смотрела она на него так, что он ощущал себя богом. А когда после тягостных, пространных, но не лишённых красоты его рассуждений, наставал всё же её черед говорить, она ограничивалась короткой и вместе с тем очень меткой ремаркой; и поражался Царь Всех Ветров не только тому, как у неё это выходит, но и тому ещё, что эти слова указывали ему на то, что Небесная Герцогиня действительно способна понять все его мысли и чувства. И это было ему непривычно. Но как легко, как радостно и тепло становилось на его душе, когда не возникало в нём в очередной раз горького разочарования от того, что слова его оказываются будто бы и не услышаны вовсе. От того бросался он к Герцогине, чтобы заключить её в объятья, чтобы покрыть прелестное личико её поцелуями. И затем с новой силой начинал он говорить с ней так, будто беседа их насыщала его живительной влагой.

И много дней чудесных провели они вместе, любуясь красотами Линдеракса, изучая их, как изучали они души и сердца друг друга, проникая всё глубже, в самые тёмные, сокрытые от всех коридоры. И много всего прекрасного ждало их впереди. Но всё это однажды оказалось утрачено, когда решили они в очередной раз забраться на вершину горы Непреложного Единства. И там, в своём обыкновении, Царь Всех Ветров, шагал рассеянно, глядя на звёзды, размахивал руками и говорил своей любимой о том, сколь совершенен их союз. И так увлёкся он своим рассказом, что оступился и едва не рухнул вниз.

Ему удалось выбраться. Но Тьма проникла в его душу. Та Великая Тьма, что обитала в той жуткой бездне, что разверзлась под ним, готовая принять его. Словно дожидалась она целую вечность, когда сможет наконец поглотить того, кто повелевает ветрами. Воплощённый страх Небесной Герцогини, прежде ей неведомый, страх потерять свою любовь навсегда, так проявился в Линдераксе, принял он такую форму. И частичка той тьмы осталась с Царём Всех Ветров даже когда опасность уже миновала.

И наступила затем мрачная, холодная ночь. Утомившись, Царь Всех Ветров лёг в постель и погрузился в глубокий сон. Тьма возобладала над ним. И во сне было ему видение. Странствующий Рыцарь Напрасных Надежд возводил огромный лабиринт. И предстал он пред Царём Всех Ветров в почти завершённом своём виде. И когда последний камень занял своё место, увидел он процессию, состоявшую из священника, судьи, вора, крестьянина, купца и мельника. Они вышли из лабиринта и направились к озеру умиротворения, чтобы затем сгинуть в его водах. И разбрасывали они белые лилии и без конца повторяли такие слова: «Nix, nox, vox, lachrymae, sulphur, sitis, aestus, malleus et stridor, spes perdita, vincula, vermes».

И когда их тени исчезли во тьме, за ними вышла та, кого зовут Дочь Пустоши, явив себя Царю Всех Ветров. И увидел он тогда её обнажённое тело, её серую кожу, покрытую множеством шрамов. Не увидел он лишь её лица – ибо сокрыто оно было за бронзовой маской. Глаза её сияли самой дикой, неистовой, несокрушимой яростью. В руках она сжимала клинок, а там, куда ступала нога её, там вырастали чёрные цветы.

Дочь Пустоши приблизилась к Царю Всех Ветров, взяла его за руку, и ледяной холод её прикосновения сковал его душу, и он не мог пошевелиться. Она зашла ему за спину и прошептала на ухо:

– Adamah, – Дочь Пустоши с нежностью коснулась его груди. Царь Всех Ветров хотел ей помешать, но не мог. – Erez, – тьма стала сгущаться всё сильнее. – Nehsiyyah, – тело его воспарило в воздухе. – Dumah, – Дочь Пустоши пронзила клинком его грудь. – Sheol, – и сорвала с лица маску. И увидел он тогда её безобразное, как у ящерицы, лицо. И оказался он охвачен ужасом. Но даже вскрикнуть был не в силах. – Tit ha-Yaven, – она впилась губами в рану и принялась жадно пить его кровь. И руку взяла она Царя Всех Ветров, вынуждая его коснуться её плеч, её груди, живота её и бёдер. Но не испытывал он при этом ничего, кроме отвращения. А она смеялась, видя его муки, она наслаждалась, она стонала и воскликнула, сияя зловещим восторгом: – Наконец-то! Как давно я этого ждала!

И отпрянула она затем, всем своим видом показывая, что он ей противен. И заглянула она ему глубоко в глаза. И понял тогда Царь Всех Ветров, что может слышать её голос даже когда губы её не шевелятся. Она сказала: – Мы с тобой ещё обязательно встретимся. И ты непременно познаешь всю тяжесть бремени одиночества.

И скрыла она вновь лицо своё бронзовой маской, и исчезла в лабиринте.

В холодном поту проснулся Царь Всех Ветров. И в небе увидел он мрачное знамение, услышал он раскаты грома. И почуял недоброе. И отправился он к храму Небесной Герцогини.

Разлад

На полпути к храму встретила Царя Всех Ветров сама Небесная Герцогиня. Взгляд её выражал тревогу. И небо от того сделалось мрачным.

Они долго стояли и смотрели друг на друга, пытаясь по глазам понять сокрытое в душе.

– Что-то случилось? – спросила наконец Герцогиня.

– Я видел дурной сон, – ответил Мавинд.

– Сон? – Герцогиня встревожилась ещё сильнее. – Что за сон? – и молния вспыхнула в небе.

И точно так же вспыхнули перед Мавиндом те образы, что явились ему во сне, образы, которые внушали страх и ужас, образы, которые преследовали его и наяву.

Мавинд раздумывал, стоит ли сказать Герцогине правду.

«А вдруг это заставит её отвернуться от меня навсегда? – возник сам собою в голове его вопрос. – Что, если она уйдёт, и я больше никогда её не увижу?»

Необычайно живо представил Мавинд себе это. И он позволил страху возобладать над ним. И это понудило его скрыть от Селеды всю правду.

– Да просто кошмар, от которого мне стало не по себе, – ответил Мавинд.

Молчание его несколько затянулось. И это, конечно, лишь усилило подозрения Герцогини.

– Правда? – уточнила она.

– Да, любимая, – заверил Мавинд.

Ложью осквернил он их союз. Единение больше не могло быть совершенным, гармоничным, священным. И где-то вдали, глубоко в лесах Линдеракса возникла трещина, сквозь которую стала просачиваться живая тьма. Они не видели этого, но почувствовали, что случилось нечто ужасное.

И сам воздух задрожал, а Первозданный Феникс издал тревожный крик, и небо сковали тучи, и ветер всколыхнул основу мироздания. Да так что, что аж Дух Первоначал Всего Сущего едва не рухнул со своего высокого трона.