Трое из офиса. Иногда они возвращаются

Февраль

Анжелика Писда обладала аналитическим складом ума, и гордо несла эту особенность по жизни. Проблема заключалась в том, что склад был очень скромной вместимости, оттого девушке приходилось полностью оправдывать фамилию.

Ее Анжелика получила от отца, Якова Валентиновича Писда, известного в узких кругах авиаконструктора, автора многих патентов и разработок. Главным своим детищем Яков Валентинович Писда небезосновательно считал компактный вертолет, названный в его честь «Пи-8», прозванный в авиационном обиходе «Пивасик».

На «Пивасике» его и постигла незавидная участь геройски погибшего испытателя. Кроме фамилии Яков Валентинович оставил дочери три квартиры в центре Санкт-Петербурга общей площадью около четырехсот квадратов. Выходило около пяти квадратных метров элитной жилплощади на каждую единицу ай-кью Анжелики, что можно считать весьма недурственным соотношением.

Валерий Робертович был без ума от Анжелики уже третий месяц, возбуждаясь от ее аналитических способностей, и от сисек, и от квартир. Каждый в окружении Валеры знал, что тот в совершенстве может укладывать три вещи: волосы, вещмешок и женщин всех возрастов в постель. С бабами он вообще превращался из посредственного аналитика в несравненного анализатора.

В постели Лика была сущей (да и ссущей) фурией, стонала, выкрикивала похабности, была порывиста в движениях и открыта для экспериментов. Валерий Робертович даже подумывал жениться, и, если бы не вчерашнее недоразумение в виде пальца Анжелики, неожиданно обнаруженного Валерой в кульминационный момент в собственной жопе, уже наверняка подал бы заявление в ЗАГС.

У Анжелики кроме отца была безусловно и мать. Потасканная взлохмаченная женщина средних лет и моральных устоев, она меж тем обладала приятными чертами лица и аппетитными формами, на которые и клюнул несколько лет назад уважаемый армянский миллионер Ашот. Валерия Афанасьевна ушла от Якова Валентиновича в богатую и счастливую жизнь с одним ридикюлем и чувством собственного достоинства.

В прошлом году Ашот разорился и уехал на родину, а Яков Валентинович закончил земной путь. В результате этой двухходовки у Анжелики было три квартиры, а у Валерии Афанасьевны зависть и заусенцы на ногтях.

Отношения между младшей и старшей Писдой и прежде не были идиллическими, а после этого вовсе испортились.

Валера до сегодняшнего дня не был знаком с мамой, и не то, чтобы жаждал познакомиться. Однако же мама вышла на него сама (из приехавшего лифта, подкараулив в подъезде).

– Валерия Кокосян, – протянула она татуированную руку для поцелуя, – в девичестве Шмарина, в промежутке – Писда. Мама Анжелики, и я готовлю ей сюрприз.

Жизнь не баловала Валерия Робертовича сюрпризами, но мать его женщины была тоже в какой-то мере Валерой, поэтому отказать он не сумел.

Теперь вот они сидели на кухне, опрокинув третий пузырь «Рейки», которую Валерия Афанасьевна по-хозяйски раздобыла среди запасов Валерия Робертовича, и твердой рукой стограммила по рюмкам.

– Хороший ты мужик, Валера, – сказала она, ухватив его пальцами за щеку, – только пить не умеешь.

Валера растерялся, что бывало с ним крайне редко. Цепкие пальцы, отметил он про себя, и ногти острые. Такими бы яйца пощекотать.

***

Антон Сергеевич внимательно смотрел на Люсю. Она растопырила ноги, скрючила руки, повернув еблет куда-то в верхний угол мастерской, предъявив художнику профиль Октавиана Августа и сиськи.

– Вот у вас сосок коричневый, а композиционно лучше будет смотреться розовый. А то он вне контекста получается, вроде как, – задумчиво протянул Антон.

Люся, занемевшая всем телом и зачерствевшая душой, сплюнула на пол и уселась на диван, полностью поменяв композицию. Взяла с тумбочки электронную сигарету и засунула в рот.

– Ну ебаная Люся, – огорчился Антон Сергеевич, но тут же спохватился, поняв неуместность каламбура. Лучшие натурщицы всегда оказывались своенравными и строптивыми. А Люся была лучшей – у нее сиськи разного размера и половину уха отгрыз соседский алабай. Такую рисовать – одно удовольствие.

Антон Сергеевич открыл академию художеств на Рубинштейна, предварительно закрыв турагентство на Лиговском. Ну а что, сейчас оптимальным маршрутом поехать можно было только кукухой, а вот искусство всегда в цене.

Люся втянула в себя электронный никотин и выдохнула электронный дым.

– Меня Нинель бросила, – будто между прочим произнесла Люся. Она была прожженной лесбиянкой и не признавала никаких людей с хуями.

Нинель, она же Нинка-минетчица, была лысой татуированной студенткой и немного мразью, вытянувшей из доверчивой Люськи все деньги на подарочки и походы в рестораны. Она несколько раз бывала и в мастерской, больше того, даже отсосала Антону чисто из любопытства, когда Люся траванулась хот-догом и срала почти час, срывая тем самым производственный график.

– А я никогда не доверял людям с пиздой, – наставительно произнес Антон. Он тоже был голым – такой уж в академии дресс-код – за исключением ярко оранжевого берета. Таким образом в мастерской выстраивалась доверительная атмосфера, и натурщицам не было неуютно.

– Там это, приставы пришли, – заглянул в дверь дядя Коля, вахтер, охранник и респшен-менеджер, он же представитель колл-центра.

– Передай, что я сейчас буду, – бодро улыбнулся Антон, поправив берет, – только переоденусь.

Дядя Коля вышел. Люся отстраненно курила. Антон открыл окно и удалился на крышу. Кажется, недовольные клиенты турфирмы, эти несостоявшиеся путешественники, дошли-таки до суда. Держа это в уме, Антон Сергеевич и выбрал для своей академии мансардный этаж.

На крыше ворковали голуби и романтически настроенные школьники. Кисть, которую Антон захватил с собой, была перед этим макнута в красный, и не найдя ничего лучше, он мазнул ей залупу. Теперь его пах напоминал грустного уставшего клоуна.

– Это челлендж, ребята, – пояснил он охуевшим школьникам, – челлендж такой. Вы «Оно» не смотрели что ли?

***

– Молодой человек, вы не понимаете! – злостно ощерился старик, размахивая затхлой бумажонкой, что грозила вот-вот рассыпаться в прах.

Виктор Андреевич действительно перестал понимать еще несколько абзацев назад. Работа коллектора требовала недюжинных моральных сил и душевного равновесия, и Витя, проработав на ней две недели, собирался увольняться. Это был его последний клиент. И на сегодня, и вообще.

– Я понимаю, Юлиан Перламутрович, только то, что вы заняли пятьсот, вы слышите, пять-сот рублей на проститутку, и за две недели не удосужились вернуть проценты.

– Но я тут же, через час принес обратно эти треклятые пять сотен! – возмущался дед, – я же не виноват, что за пятьсот рублей уже никого не выебать. Раньше я за пятихатку мог трахнуть все побережье, от Кувейта до Мумбаи!

– Набежали проценты, еще пятьсот рублей, – невозмутимо пожал плечами Витя. Ему было неудобно кошмарить старика за пять сотен, хотелось поскорее уйти и немного срать. Но протокол требовал произнести все заготовленное.

– За час пятьсот рублей? – охуел старик. – Такое чувство, что это меня выебали, и я еще должен остался.

У Виктора Андреевича было точно такое же чувство. «Не поддавайся, – гнусавил внутренний голос, – это стокгольмский синдром!»

– Вот что, – горестно вздохнул старик, – я отдам вам это. И проваливайте, чтоб я никогда больше вас не видел!

В его раскрытой ладони была та самая бумага. По виду ей уже не раз вытирали жопу, но пиетет старика не был наигранным. Виктор Андреевич вздохнул:

– Что там у вас?

– Особое завещание, – благоговейно потянул старик, – неужели вы не узнаете почерк?

– Боюсь, что нет, папаша.

– Да это же Петер Карл Густавович Фаберже. Последний официально подтвержденный документ – особое завещание, написанное им в день смерти в Лозанне. Он знал, что умрет. Сидел, курил сигару и писал это! Сим он завещает свои яйца своей Родине, и просит после смерти вернуть их обратно в Петербург.

– Ога, ога, – ухмыльнулся Витя, – яйца Фаберже разбросаны по всей планете, и даже на тот момент большинство из них ему не принадлежали. Как он мог ими распоряжаться?

– Эти принадлежали, – перебил его старик, – до самой смерти.

Виктор Андреевич выдержал паузу.

– Не императорские размалеванные? Собственные? Кокушки? Что-то я не встречал их ни в одном музее. Даже в Кунсткамере, – с нажимом добавил он.

– Они не в музее. Фаберже был оскоплен перед смертью, его яйца забальзамированы и отправлены фельдъегерем в Петербург. Правда потом что-то пошло не так, но я точно знаю, где они сейчас. А это, – он помахал сраной бумажкой перед лицом Виктора, – сделает вас их хозяином!

Он говорил это торжественно и с придыханием, как второстепенный персонаж из Индианы Джонса или Пиратов Карибского моря.

– Не меня, а микрокредитную организацию «Бабло в ебло», – пожал плечами Витя, – хотя, впрочем, давайте.

Витя выхватил из старой сморщенной руки бумажку и направился в обратный путь по лестнице на первый этаж. Формально он сделал все в соответствии с протоколом, а что с этим добром будут делать барыги – не его заботы.

***

– По-вашему не зашквар – в тупую бабу хуем тыкать? – поинтересовалась Валерия Афанасьевна.

– Она ваша дочь вообще-то, – попытался сгладить ситуацию Валера.

– Это не мешает ей быть тупой, – пожала плечами старшая Писда.

– Что же вы предлагаете? – спросил Валера.

– Собственно ничего. Но вокруг столько зрелых женщин с крепким характером и тугим очком.

Валерий Робертович начал понимать правила этой игры, похлеще, чем нарды или го.

– Интеллект – это еще не все. Есть еще… хм… я не знаю, сиськи.

– К старости тупеет только каждая третья баба, а сиськи обвисают у всех, – заметила Валерия Афанасьевна.

– Это чувства, – парировал Валера, – я люблю ее, и тут уж ничего не поделать.

– Ну да, – будто не услышав его, продолжала мать, – с тупой бабой удобнее. А если еще и квартира большая, то вдвойне. Так можно почти совсем не пересекаться. Борщ сварила и пошла нахуй. Но только вот борщ она вам не сварит. Даже если вы ее отпиздите.

Валера покраснел. Ему вспомнился неудачный поход в один из интим-салонов в Малайзии, когда узкоглазая бестия, вертясь на хую все орала «хит ми! хит ми!», и Валера, чтоб удовлетворить ее просьбу, въебал вполсилы ей в ухо. Баба упала навзничь и пришла в себя только в машине «скорой», когда Валера уже вышел и из нее, и из борделя.

Полчаса назад позвонил Антон и попросил о встрече. Он был загадочным и предложил встретиться на крыше здания 23 по Рубинштейна. Зная Антона, Валера не удивился просьбе и теперь обозревал город с высоты, опираясь на балюстраду. Старшая Писда все никак не уходила, хотя Валера еще десять минут назад, внизу, дал понять, что разговор окончен. Она и на крышу-то взобралась как бы между прочим, будто по своим делам.

Откуда-то сбоку отделилась тень. Валера резко обернулся, чтоб лицезреть голого Антона Сергеевича в берете и с алой сияющей залупой. Это было эффектно, не поспоришь.

– Ебааать, – уважительно произнесла Валерия Афанасьевна.

Валера рывком сорвал с себя пальто и накинул на Антона. Все-таки мужская дружба – это вещь. Неудавшийся деятель искусств благодарно посмотрел на друга.

– Старик, – Антон перешел сразу к делу, – а помнишь, ты говорил, что встречаешься с тупой пиздой, у которой жилплощади, как полигон у нас в части был?

Валерия Афанасьевна навострила уши. Антон чуть смутился, заподозрив промашку.

– Бога ради, извините, я не подумал, что это вы.

– Лазером называется устройство, использующее квантомеханический эффект вынужденного излучения для создания когерентного потока света, – ответила женщина, – или, чтоб вам понятнее было, Эдуар Мане предпочел бы изобразить меня, а Клод Моне – накалякать вас. Надеюсь, так понятнее?

– Это ее мама, – попробовал разрядить обстановку Валера.

– Восхитительно! – приободрился Антон Сергеевич, – а чем вы заняты сегодня вечером?

– Чем угодно, – гордо ответила старшая Писда, – только не отмыванием вашей залупы.

– Вообще-то, это ее натуральный цвет, – сделал обиженное лицо Антон, – а можно я у вас поживу?

***

Виктор Андреевич вышел из здания, в котором располагалось коллекторское агентство, с чистой совестью и зарплатой за две недели. Он был свободен и открыт для новых свершений. Сначала захотелось выпить пивка и желательно не в одиночестве.

– Братанчик, – произнес он в трубку, когда Антон на том конце принял вызов, – мне тут с прошлой работы золотой парашют отвесили. Хочется угостить кого-нибудь, отметить, так сказать. Ты как?

Антон в двух словах пересказал текущие дела, опустив подробности про приставов, крышу, залупу и пальто.

– Куда подъехать? – переспросил Витя. – Да ну нахуй! Бывают же совпадения…

И положил трубку.

Сумерки накрывали город, как пенка подогретое молоко. На парковке стояло одинокое такси.

Витя прикинул варианты обращения к питерскому таксисту и выбрал нейтральное:

– Вези меня, мразь!

– Сам ты мразь, гнида! – обиделся таксист.

– Сам ты гнида, петух! – парировал Витя.

– Сам ты петух, тварь! – нашелся таксист.

– То есть не повезешь? – подвел итог противостоянию Виктор Андреевич.

– Нет, – отрезал таксист.

Пешие прогулки тоже весьма полезны, хоть и не так быстры.

***

Анжелики дома не оказалось. Она оказалась в кинотеатре «Нева» на премьере нового фильма Нолана. Все перестало быть понятным еще на пятой минуте, и Анжелика преспокойно похрапывала в пятом ряду.

Валера открыл дверь своим ключом. Валерия Афанасьевна решительным шагом направилась в кабинет покойного Якова Валентиновича, Антон целеустремленно попиздовал на кухню к холодильнику. Оба они достигли цели одновременно – Валера услышал синхронное «Да ёбана рот!» в разные уши. Допустим, про то, что холодильник пустой, он знал – из занятий, хотя бы отдаленно связанных с кулинарией, она могла разве что целиком засунуть кулак в рот. Но чем недовольна Писда-мать, Валера сказать не мог.

– Их там нет! – негодуя произнесла она ставшую уже крылатой фразу.

Гадать было бесполезно – в этой квартире дохуя чего не было.

В этот момент она имела грустное и неприятное лицо, как представитель МИД или еще кто похуже.

– А там вообще нихуя нет, – пожал плечами Антон, заходя из кухни в гостиную.

– На вот! – сжалилась над Антоном Писда, вытащив из сумочки банан.

Антон недоверчиво осмотрел плод.

– Не ссы, – успокоила его мать-одиночка, – иногда банан – это просто банан. В том смысле, что я никуда его не совала.

Антон раскожурил банан и принялся жевать. Писда уселась на подлокотник кресла.

– Тут были драгоценности, в шкатулке в гостиной. Редкие. Не наши – соседские. Милый дедушка, коллекционер, импотент, астматик. Умер позавчера. А драгоценности Якову Валентиновичу оставил на хранение в прошлом году – все боялся, что за ними придут. Ну вот и пришли. Я. Только нет нихуя.

– Банан не хотите? – попытался утешить женщину Антон.

Валера молча сидел за столом и читал неотправленное письмо Анжелики. Она считала себя бьюти-писателем, что бы это ни значило, и хуярила рассказы десятками, рассылая их по всем литературным и не очень журналам. В конце каждого письма она подписывалась «А.Я.Писда». «А мы в курсе», наверное думали редакторы журналов, читая ее опусы.

***

Алевтина Ефимовна была женщиной старой закалки, знала все про всех и всегда могла пересказать в подробностях, чуть добавив от себя. В этих ебаных интернетах мертворожденные развлечения, подмена ценностей, а настоящая жизнь – вот она – в замочной скважине или дверном глазке. Прямо сейчас через этот глазок она наблюдала четверых дюжих молодчиков в сутенерских дубленках, поднимающихся по лестнице. Именно так она представляла себе в эротических грезах насильников, которые отпердолят ее мастерски и очень грубо. Но это было давно, сейчас конечно она о таком не думала.

Сутенеры шли наверх, на пятый этаж, а там всего две квартиры – полтора дня как покойного Клавдия Дмитрича, душевного старикана, и Анжелики Писды, милой тупой девочки, батя которой трагически скончался, а мать-проститутка бросила.

В конспирологической вселенной Алевтины Ефимовны эти хлопцы могли идти в любую из двух квартир, но, наверное, все-таки к Клавдию Дмитричу. Черные риелторы, не иначе.

– Алё, полиция? – уточнила она, набрав номер. – Тут бандиты пришли осуществлять рейдерский захват недвижимого имущества покойного доктора исторических наук. Нет, доктора не они покойником сделали, он сам перед этим. Да за кого вы меня принимаете? Я же вам говорю…

Но на том конце уже повесили трубку.

Алевтина Ефимовна вытащила из антресолей перцовый баллончик и лобзик, если разговор зайдет не в то русло. Нет, эти четверо определенно вошли не в тот подъезд…

***

– Извините, уважаемые, вам кого? – поинтересовалась Писда-старшая, приоткрыв дверь.

Четыре здоровенных бугая ломились в соседскую квартиру так сильно, что Антон Сергеевич подавился бананом.

– Клавдий Дмитриевич нам нужен, – вежливо огрызнулся один, по всей видимости старший бригады.

– А зачем? – уточнила она, – вы ему кем будете?

– Сыновья, – пожал плечами бугай, – проведать пришли.

– Тогда вам в морг, если проведать. Умер он.

– А давно? – прихуел «сынок».

Писда закатила глаза:

– Интеллектом-то вы похоже не в батю пошли. Если б давно, то на кладбище, а так говорю же, в морг.

– А, ну да. – Логическая цепочка в голове бугая выстроилась с громким звоном. Его глаза то закатывались, то выкатывались из-под век, словно намереваясь съебаться навсегда. – В морг значит. Ну, в морг завсегда успеется, туда торопиться не нужно.

Трое его «братьев» расхохотались.

– А ты, мать, в порнухе не снималась? – сменил тему «сынок».

Валерия Афанасьевна была смекалистой, и на всякий случай скрылась в квартире, закрыв дверь.

– Вот пидарасы, – с досадой произнесла она, – за шкатулкой пришли. Знать бы, где она.

***

Мыкола Рукавичко трахал Матильду фон Кляйн на большой медвежьей шкуре. Как говорится, пердолил шкуру на шкуре, преследуя свой шкурный интерес. Мыкола был филологом и подселенцем, тайно проживающим в домах и квартирах одновременно с ничего не подозревающими хозяевами.

В большом просторном жилище Клавдия Дмитриевича они с Матильдой жили уже несколько месяцев. Старик был подслеповат, тугоух и медлителен – идеальное сочетание качеств хозяина жилья. Один раз Мыкола даже выебал Матильду на кровати, в которой спал старик Клавдий.

И вот позавчера дед застал Матильду голой у холодильника, сующей в себя кабачок. Тот самый кабачок, который старик собирался пустить на рагу. Матильда так увлеклась, что стонала, сидя на столе, и позволила старику зайти в тыл почти вплотную. Подобравшись на небезопасную дистанцию, Клавдий Дмитрич разглядел все происходящее, и у него прихватило сердце. Когда Матильда кончила и обнаружила его лежащим на полу, тот уже не дышал.

Мыкола бы наверняка спокойно расчленил старика и вынес в Фонтанку, но он отсутствовал, а Матильда растерялась, да к тому же была дурой, поэтому совершила анонимный звонок в скорую. Чтоб дверь не пришлось выламывать, оставила ее открытой и удалилась на променад.

Выждав двое суток, они вернулись, чтоб забрать вещи. Своих у них не было, потому решено было брать вещи старика.

Ну и потрахаться напоследок в тепле, а то следующий раз мог выдаться нескоро.

Они поменяли позу, и теперь Мыкола лежал на мягкой шкуре, а Матильда исполняла на нем произвольную программу родео. Она была худенькой дамой, можно сказать костлявой, но секс с ней, хоть и напоминавший еблю скелета, полностью устраивал Мыколу, даже приводил в какое-то непонятное состояние, граничащее с чувством щемящей тоски по давно утерянному, но важному этапу своей жизни.

– Давай, насади меня на корягу! – выкрикивала угловатая госпожа фон Кляйн, и Мыкола дрыгал бедрами, насколько это было возможно в его напольном положении.

– Да, насади ее на корягу! – раздался голос за спиной. Мыкола обернулся. Матильда обосралась.

Ситуация складывалась не из приятных. Во-первых, зрителей оказалось аж четверо – здоровые бугаи в сутенерских дубленках. Во-вторых, и это самое удивительное, откуда внутри щуплой субтильной Матильды могло поместиться столько говна? Мыкола натурально принял лечебный говняный душ, грозивший превратиться в говняную ванну.

Матильда вскочила, но поскользнувшись на собственных испражнениях, шлепнулась на пол. Мыкола, как не раз видел в боевиках, откатился на безопасную дистанцию, размазывая говно по всему полу.

Гости с интересом наблюдали за происходящим, не выказывая враждебности и агрессии. Осознав, что пиздюлей может и вовсе не будет, Мыкола принял сидячее положение. Матильда же с грациозностью тряпичной куклы уселась в кресло.

– И что, никто не угостит даму сигареткой?

***

Валерия Афанасьевна пристально разглядывала растянувшееся на весь горизонт улыбающееся ебало Виктора Андреевича.

– Ваш? – наконец оторвалась она от дверного глазка, – симпатичный. Уж всяко покрасивее тебя, краснозалупый.

– Ага, – кивнул Антон, тоже заглянув в глазок, а затем открыл дверь.

– Вы не поверите! – лыбясь сказал экс-коллектор, входя в квартиру с букетом цветов и авоськой пива.

– Да, блядь, это вряд ли, – вздохнула Валерия Афанасьевна, забирая у Вити пиво, – жизнь научила. Траву вон, друзьям своим отдай.

– От травы я бы сейчас не отказался, – мечтательно протянул Валерий Робертович.

Валерия Афанасьевна открыла глазом банку пива и жадно припала к маленькой дырочке. Пиво потекло по подбородку и груди.

– Можешь слизать, красавчик, – подмигнула она Виктору Андреевичу, но тот растерялся, не сообразив, откуда нужно слезать, если он никуда не залезал.

– А что вы можете сказать про вашего соседа? – интригующим голосом спросил наконец Витя.

– Кроме того, что он умер? – закатила глаза старшая Писда.

– Хм, – почесал затылок Виктор Андреевич, – ну да, получается, кроме этого.

– Больше ничего, – ответил за всех Антон.

– Тогда я вам скажу, – продолжил Витя, – этот нехороший человек много лет незаконно удерживал у себя общественное достояние – яйца Фаберже!

– Это ничего не значит, – хмыкнула Валерия Афанасьевна, – я тоже тридцать лет держала в кулаке яйца ныне покойного Якова Валентиновича, а в итоге осталась ни с чем. Как говорится, в могилу нажитое добро не унесешь. Хотя свои яйца он забрал именно туда, да.

– Ну разве не удивительно все же, – продолжил, не обращая внимания Витя, – что во всем большом Питере оказалось такое соседство? Я, кстати, тоже сегодня в руках кое-что подержал. Расписку на яйца Фаберже кисти самого Фаберже. Отдал в «Бабло и ебло», хотя может быть и не стоило…

– Так это твои дружки приперлись сейчас? – схватила его за грудки Валерия Афанасьевна. – Пиздуй и забери ее обратно, а их выгони нахуй.

Витя удивился оперативности коллег, но встречаться с ними совсем не входило в его планы.

– Вы знаете про яйца?.. – успел поинтересоваться он до того, как Писда его перебила.

– Малыш, я знаю про яйца столько, что тебе и не снилось! А конкретно за эти на черном рынке дают пять миллионов баксов.

В это время раздался стук в дверь, а следом она открылась. На пороге стоял главный «сынок» в сутенерском плаще.

– Мамаша, у вас тут не заперто… – начал было он, но увидев благородное собрание, решил поберечь остальные слова.

Валерия Афанасьевна многозначительно посмотрела на Антона, забывшего закрыть дверь. Его шансы пристроить свою красную залупу и без того скромные, таяли на глазах.

– О, Сопля! – удивился «сынок», узнав Витю.

– Ахуенное погоняло, братан, – уважительно кивнул Валерий Робертович. Виктор Андреевич, памятуя о том, что все сказанное может быть использовано против него, просто махнул рукой.

– Я это, зашел плоскогубцы спросить, – продолжил «сынок», – тут нам выдернуть нужно кое-что из кое чьего-рта. А то свои мы в мастерской забыли.

И он добродушно пожал плечами.

***

– Н-н-н-а блядь!!!

Алевтина Ефимовна подкралась сзади к одному из братков и хуйнула лобзиком по икроножной мышце.

– А-а-э-э! – произнес подпиленный.

Ситуация складывалась таким образом, что Мыколу и Матильду сложили в позу 69 и подвесили на люстре. Матильда висела головой вверх, а Мыкола наоборот, и вся ее нижняя часть под обосранной ватерлинией была в прямом доступе к его лицу. Нужно отметить, что их не пиздили, а довольно вежливо связали и спросили, кем они приходятся покойному Клавдию Дмитриевичу. Матильда испугалась, и сказала, что племянниками. Главный обрадовался, потер руки и сказал «Заебись», Матильда тоже улыбнулась, а потом над ними проделали все вот это, а главный куда-то ушел.