Закономерности и метаморфозы этногенеза. Пять очерков о закономерностях взросления народов
- -
- 100%
- +
Литовский этнос
Так, например, классическая схема, по которой шло формирование древнерусского этноса, была нарушена нашествием монголов, а сам этнос был рассечён на две большие части, которые, взаимодействуя с различным окружением каждая, продолжили формироваться как две ветви некогда единого целого, превращаясь в два, а далее в три родственных этноса, имеющих существенные различия, но с общим историческим прошлым: русских, украинцев и белорусов. Так было суждено, что к этому разделению стал причастен ещё один этнос, переживающий в это время мощный пассионарный подъём в связи с началом формирования собственной государственности – литовский [15].
Несомненно, что литовские племена, литовский этнос, чей возраст был менее зрелым, чем возраст древнерусского, польского и германского этносов, примыкавших к ареалу его расселения, жили ещё достаточно замкнутой жизнью, когда пассионарный подъём, вызванный смешением восточнославянского этнического элемента с норманнским, подвигнул восточнославянские племена на естественную военно-хозяйственную экспансию во все доступные стороны света. Тем не менее, процесс литовского внутриплеменного брожения постепенно усиливался. Постепенно усиливалось и взаимодействие с окружающими древних литовцев народами, хозяйственное развитие двигалось вперёд, классический родовой строй преображался в форму устойчивой военной демократии, первоначальной задачей которой было защитить свой этнос от экспансии соседей, в том числе и русичей. Это вело литовские племена к консолидации, и необходимо было только проникновение иного, более взрослого этнического элемента в их среду, чтобы задача защиты от внешних врагов переросла в задачу активного нападения на этих внешних врагов, то есть, во внешнюю военно-хозяйственную экспансию. С полной уверенностью можно сказать, что таким элементом явились представители древнерусского этноса, во множестве хлынувшие в Литву после монгольского нашествия на Русь. Они сделали немало для того, чтобы указать литовскому этносу вектор внешней экспансии, туда, куда литовцы двинулись вначале как естественные союзники русичей в борьбе с монголами. Именно тогда, когда самая мощная волна монгольского экспансионизма отхлынула к берегам Волги, а последующие волны не обладали должным напором, началось активное стремление литовцев на юг с тенденцией к расширению на восток (Отсюда войны Великого княжества Литовского с набирающим силу Московским государством). Нет необходимости говорить о всех перипетиях литовской экспансии, но в итоге этой экспансии сформировалось могучее Великое княжество Литовское, раскинувшееся от Балтийского до Чёрного моря, и впитавшее в себя многие важнейшие элементы древнерусской культуры: Литва приняла православие, государственным языком средневековой Литвы стал русский язык, были усвоены новые формы хозяйственной жизни и т. д. и т. п. Большую часть территории Великого княжества Литовского составляли западнорусские земли, основную массу населения – русские. Таким образом, одна часть древнерусского этноса – западная – стала развиваться в составе Великого княжества Литовского, другая – восточная – в качестве вассала необъятной Монгольской империи.
День сегодняшний – пуштуны
А теперь вернёмся из глубины веков в день сегодняшний и спросим себя: что изменилось в этногенезе современных нам народов? И ответим: ничего! Сегодня, в период, наблюдаемый нами воочию, закономерности взросления этносов абсолютно те же, что и во все времена. Наиболее яркий пример – процесс этногенеза пуштунских племён в Афганистане. [1]
Бросив беглый взгляд на события новейшей истории Афганистана, мы увидим, что основная масса пуштунов с их родоплеменной организацией долгое время продолжала жить замкнутой жизнью, слабо взаимодействуя с соседними этносами. В XIX-ом веке они принимают активное участие в антиколониальных войнах против англичан. В конечном счёте, они борются за сохранение родоплеменных начал своей внутренней жизни, и им удаётся их отстоять. Но именно с этого момента начинаются для этих начал серьёзные испытания, как результат, активного взаимодействия с более развитым этносом. В те времена, ислам, как религия, воспринимался ими поверхностно, и носил, если так можно выразиться, прикладной характер, как дополнительное и весомое обоснование для борьбы с завоевателями, которые, к тому же, не были их единоверцами. То есть, воевали не за веру, просто догматы веры использовали в борьбе за независимость, не будучи в большинстве своём религиозными людьми.
После побед над англичанами для воинственных пуштунских племён наступает период относительно спокойного существования, когда они живут в рамках полуфеодального государства, не меняя своих традиций и обычаев, своим анклавом. Но вот эту относительную идиллию (межплеменные столкновения происходили всегда) разрушает так называемая афганская революция 1973—1978 годов. Свергается правящая династия, никогда ранее не посягавшая на священные родовые устои пуштунов, и к власти приходит режим Тараки, который, будучи прокоммунистическим, по определению начинает вмешиваться во всё и вся, в том числе и в жизнь пуштунов, нарушая её привычный ритм. Начинается, обычное в таких случаях, коммунистическое наступление на религию. Ситуацию усугубляет узурпация власти Амином. С одной стороны, активизируется Пакистан (добрая половина пуштунских племён проживает на его территории), не желающий проникновения коммунистического антиисламского вируса в свои пределы. За спиной Пакистана хорошо просматривается увесистая дубина США. С другой стороны, резко активизируется Советский Союз, стремящийся сохранить свой, превращающийся к этому времени в химеру, суперэтнос, и, посему, пытающийся вдохнуть дальнейшую жизнь в подгнивший догмат о мировой коммунистической революции (идеологическое обоснование для тривиальной естественной внешней военной этнической экспансии). Начинается оккупация Афганистана советскими войсками. Пуштунские племена испытывают колоссальное давление со всех сторон, и изнутри, и извне. Их взаимодействие с окружающими этносами резко усиливается. В Афганистане складываются несколько центров силы, не только сопротивляющихся советской агрессии, но и ведущих жестокую борьбу между собой. Известно, что именно в подобные периоды происходит трансформация одних общественных отношений в другие. По сути дела, сложившаяся ситуация породила талибов, которые, будучи по преимуществу пуштунскими детьми-сиротами, воспитанными в духе жёсткого исламизма и превратившимися за время войны во взрослых воинов, фактически порвали с родоплеменной пуштунской организацией и стали созидателями нового феодально-теократического государства. Причём процесс этот сопровождался и продолжает сопровождаться военной экспансией, распространяющейся на север, пока ещё только против северян не пуштунов (в основном, афганских таджиков и узбеков), некоторое время управлявших страной и отодвинувших пуштунов на второй план, то есть, в положение формальной, но зависимости. В то же время, тенденция к распространению этой экспансии за пределы Афганистана очевидна. Ведь ближайшие внешние соседи пуштунов – это те же узбеки и таджики, – этнические братья их внутренних врагов. 1
Надо заметить, что все эти события – ничто иное, как процесс этногенеза, процесс взросления пуштунского этноса, сбрасывающего, ставшими тесными, родоплеменные одежды и облачающегося во много испытавшие от бурного течения времени доспехи раннефеодального исламского государства. При этом кардинально меняется место религии в той борьбе, которую ведут талибы. Из важного, но второстепенного фактора борьбы она превращается в важнейший. К тому же, борьба за истинную веру становится, с точки зрения талибов, неотразимым оправданием внешней военной экспансии, осуществляемой якобы во имя распространения истинного ислама по всему миру. На самом же деле, быстро взрослеющий пуштунский этнос просто нуждается в удовлетворении своих резко возросших потребностей, как любой живой бурно развивающийся организм. Парадокс в том, что талибы, в подавляющем своём большинстве, действительно искренне верующие люди, в том числе, и в свою миссию распространителей истинного ислама за пределами Афганистана. Таким образом, сознательно воюя за веру, они подсознательно воюют за пространство и ресурсы, то есть, за выгодные условия своего этнического развития, то есть, и за удовлетворение своих биосоциальных потребностей. К тому же, они являются частью того суперэтноса, элита которого, накопив громадные материальные и денежные ресурсы, ощущает себя, тем не менее, на вторых, а то и на третьих ролях в мировой табели о рангах. Чувство ущемлённости заставляет её искать способы изменения существующего положения, по возможности подрывать позиции тех, кто играет первые роли во всемирной трагикомедии, и в первую очередь, позиции американцев. Один из путей – естественная энергия движения Талибан, которое представлено в основном пуштунами. Другой путь – террористическая борьба сети законспирированных организаций против технологически развитых стран. Третий путь – борьба на финансово-экономическом поле. Четвёртый – захват пропагандистско-идеологических позиций. И т. д. и т. п.
Кстати, победа американцев над Талибаном наверняка резко затормозит разрушение родоплеменных отношений в пуштунской среде, законсервирует их на неопределённое время. Государство и его законы останутся для многочисленных пуштунских племён чем-то внешним, существующим отдельно от их внутреннего мира, так как это государство, создаваемое на принципах цивилизованного мирового сообщества, не только не посмеет посягать, но будет гарантом незыблемости патриархальных пуштунских устоев. Государство же талибов безжалостно разрушило бы родоплеменную организацию в короткое время. Именно этот внутренний конфликт – глубинная и важнейшая причина быстрой победы американцев и сокрушительного поражения талибов (борьба которых ещё далеко не закончена). И мощь американского оружия здесь далеко не на первом месте.
2001
II. Чечня: на пике пассионарности
Предисловие
Предмет моего небольшого исследования – попытка рассмотреть процесс развития чеченского народа с момента его появления на исторической сцене по настоящее время.
Задача: рассмотреть взаимодействие этого народа с окружающими его этносами.
Цель (помимо стремления осветить процесс взросления чеченского общества): показать, что именно взаимодействие с русским этносом является доминантой развития чеченского этноса независимо от чьего-либо желания.
Процесс этот начал разворачиваться в недалёком хорошо освещённом источниками историческом прошлом и продолжает до сих пор разворачиваться на наших глазах всё в тех же рамках перехода чеченского общества из состояния «детства» (через отрочество и юность) в состояние зрелости, сопровождаясь огромным выбросом энергии, неуёмной жаждой деятельности (пассионарный импульс, пассионарный подъём). Это даёт уникальную возможность рассмотреть его (этот процесс) в определённых деталях, не впадая, тем не менее, в скрупулёзную мелочность. И, соответственно, это – попытка проследить судьбу той части русского этноса, которая издревле проживала на территории современной Чечни.
Поначалу мне не очень ясно представлялась форма, в которую эта работа будет облечена, но то, что она не будет перегружена ссылками на бесчисленное количество больших и малых исследований, сделанных в разное время талантливыми и просто добросовестными этнографами, историками и этнологами, я знал определённо. Это связано с тем, с одной стороны, что многие уже имеющиеся в этих областях достижения стали аксиомами, авторитетность которых не требует подтверждения. С другой стороны, для того, чтобы сделать необходимые обобщения, укладывающиеся в русло последних открытий в области этнологии, меня вполне удовлетворило то небольшое количество написанных в разное время разными авторами работ, которое я изучил с надлежащим тщанием. Таким образом, я не претендую на особую оригинальность этой работы. Приведённые же мною некоторые уточнения и связанные с ними полемические замечания лишь подкрепляют те диалектически верные выводы, которые, благодаря Л. Н. Гумилёву, стали общепризнанным фактом.
Ещё раз повторю, что цель этой работы состоит в том, чтобы высветить ряд единых во всех случаях закономерностей этноразвития в основном на этапе пассионарного взрыва (в соответствии с теорией Л. Н. Гумилёва) или, говоря иным языком, на этапе перехода этноса из состояния детства в состояние зрелости. Ведь не обладающему диалектическим мышлением человеку, даже если он оперирует гигантской суммой знаний, бывает нелегко понять сущность тех или иных явлений, а более всего – процессов. И порицать тут не за что даже специалиста. Образ мышления не у всех одинаков. Но разве это не замечательно?
Подчеркну, что моя работа не носит коньюктурного характера (я делал для этого всё возможное), и в ней нет и малейшего намерения преувеличить или умалить роль, а тем более обелить или очернить, кого-либо из участников процесса этноразвития. В данном контексте я полностью разделяю давно назревшее и очень конструктивное замечание прекрасных учёных М. Блиева и В. Дегоева, сделанное ими по поводу такого грандиозного исторического события, каковым являлась Кавказская война XIX века:
[2, с.592]. «Чтобы Кавказская война обрела, наконец, давно заслуженный ею статус научной проблемы и перестала служить предметом идеологического надзора или экзотическим сувениром, необходимо отказаться от традиционного отождествления её наружного облика с внутренней сутью. И тогда из-под толщи „антиколониального грима“ проступит её подлинная природа, определяемая формулой: Кавказская война – это одна из многообразных локальных вариаций перехода к классовому строю, лишь подтверждающая общие закономерности исторической жизни человечества»
Так, колониальная политика России на Северном Кавказе в XIX-ом веке и связанное с нею, национально-освободительное движение – в данном случае, чеченского народа – не являются предметом моего исследования сами по себе. Ведь это – лишь одна из сторон этногенеза на уровне сознательного – то, во что оформилось в человеческом сознании внешнее проявление этногенеза чеченцев и русских. Глубинная же сущность столь длительного и кровавого события, каковым явилась Кавказская война XIX-го века, состоит в том, что приход России на Северный Кавказ совпал с начальным периодом пассионарного подъёма (взрыва) в тогда ещё разрозненной чеченской среде, явился в решающей степени стимулятором этого подъёма (взрыва) и вывел, по существу, чеченцев на просторы современного мирового развития. Вне подобных событий не родился ни один народ, так или иначе влияющий на общемировое развитие. Именно с энергией такого пассионарного взрыва и именно со стороны чеченского этноса (прочие народы Северного Кавказа находились в иных состояниях этногенеза) столкнулась Россия. Энергия этого грядущего взрыва начала выделяться и растрачиваться уже в XVII-ом веке. Бурление и накал страстей усилились в XVIII-ом веке с приходом на Северный Кавказ регулярных войск русской армии. Сам же собственно взрыв произошёл в веке XIX-ом. И если бы на пути этого взрыва не оказалось такой необъятной глыбы, какой была Россия, энергия его разлилась бы далеко за пределы Северного Кавказа. Но на всё воля Божья, и этот разрушительно-созидательный процесс (разрушалось одно, созидалось другое) бурлил в северокавказском котле пятьдесят лет, где и затих на некоторое время в соответствии с естественными законами волнообразного движения. В наши дни мы наблюдаем очередной мощный всплеск всё того же пассионарного взрыва. Пусть этот взрыв отчасти спровоцирован (сознательное в естественном), но он точно укладывается в рамки закономерностей этногенеза как естественного процесса, не зависящего от человеческого сознания и осуществляемого только по воле Божьей.
Очевидно, что самое беспристрастное и непредвзятое исследование – особенно в столь деликатной сфере, которую затрагиваю я – проведённое в угоду истине, чаще всего подвержено критике со всех сторон, в то время как написанное из коньюктурных соображений в угоду одной из сторон, преимущественно противоположной стороной и критикуется. Мне хочется верить, что в поисках истины я, если и заблуждался кое в чём второстепенном, то непреднамеренно, и беспристрастность в главном сумел сохранить. Но согласится ли с этим иной небеспристрастный читатель?
1. Важнейший период развития
Как только мы осознаём, что все события, происходящие в жизни любого народа, неизбежно связаны с процессом роста, с процессом взросления этого народа, то есть, с естественными закономерностями развития, свойственными любому живому организму (а именно таковым и является этнос, как часть живой социально организованной природы), мы вполне отчётливо начинаем понимать необходимость, а, следовательно, и неизбежность конкретных событий, соответствующих и сопутствующих каждому определённому периоду взросления этноса. И если охарактеризовать период перехода от родоплеменных отношений к государственным как переход этноса из состояния наивной юности в состояние зрелой молодости, то события, которыми сопровождается этот переход, идентичны в своей сущности везде и всюду, в любое время и с каким бы народом это не было связано.
Различия здесь могут быть только этнокультурного порядка: основной род занятий, особенности быта и одежды, религиозных верований и соответствующих им обрядов и т.п., то есть, быть тем, что является внешней стороной процесса, его декором.
Именно такой период мы и продолжаем наблюдать сейчас в текущей истории развития чеченского общества, хотя длится он уже более 300 лет. Условия проживания в труднодоступной даже сейчас горной местности были крайне удобными для того, чтобы родоплеменные отношения в чеченском обществе сохранялись максимально долгое время, не испытывая серьёзного влияния извне.
Военная экспансия со стороны окружавших Чечню народов не несла этим народам очевидных выгод хотя бы потому, что была неоправданно рискованным предприятием. К тому же, она не могла привести к расселению захватчиков в крайне враждебной для них ландшафтной среде. Они приходили ненадолго и только в относительно доступные районы. Жизненный уклад чеченского общества был вполне самодостаточным и, в условиях слабого взаимодействия с окружающим миром, практически не претерпевал изменений на протяжении нескольких столетий.
Чечня как бы возвышалась над теми бурными историческими страстями, которые плескались у подножия её гор. Набеги же, которые сами чеченцы совершали на прилегающие территории, знакомясь, таким образом, с чуждыми им укладами жизни других народов (как и те, которые организовывали на чеченцев их горские соседи), не могли стать достаточным импульсом для серьёзных изменений в общественных отношениях до назначенной Господом поры.
Известно, что менталитет горских народов сильно отличается от менталитета народов, живущих на равнине. Горцам, связанным родоплеменными узами, добровольно оставить родные горы и уйти на равнину – тяжело, а иногда и смерти подобно. Поэтому уровень военной экспансии чеченцев, как горского народа, долгое время был ограничен короткими ватажными набегами на соседей [2, р.3], своего рода слабыми импульсами, лишь подчёркивающими, что где-то в глубине зреет и медленно накапливается энергия, могущая выплеснуться наружу только при определённых условиях.
Подготовить эти условия должно было всеобщее мировое развитие. И, не столкнись в этом регионе геополитические интересы могущественных держав, неизвестно, когда была бы вовлечена Чечня во всеобщий процесс мирового развития, и была бы она вовлечена в него вообще.
Многие горские народы мира и сейчас живут неторопливой жизнью, не меняя своего уклада, своих обычаев сотни лет, и не помышляют о каком бы то ни было влиянии на мировые события. Для этого надо, чтобы горский уклад начал разрушаться под ударами извне.
2. Под флёром преданий (рождение этноса)
Начиная исследование процесса взросления чеченского этноса, я не могу не сказать несколько слов о происхождении этого народа. Надо заметить, что ни об одном народе мы не можем определённо утверждать, что знаем всё о его происхождении. Рождение любого этноса, чаще всего, окутано дымкой неизвестности и таинственности, и, что бы ни говорили о себе те или другие народы, вопрос происхождения у них связан обычно с легендами, сказаниями, мифами, но никак не с ясным и точным знанием. Если же говорить о науке, об этнологии, то если более поздние фазы этногенеза (когда этнос проявил себя в определённой исторической перспективе на ниве взаимодействия с другими народами) оставляют мало места для буйства научной фантазии, то с моментом зарождения (иначе – с происхождением любого этноса) связано немалое количество «хорошо» обоснованных и, часто, взаимоисключающих гипотез. Как бы нам этого не хотелось, но мы ничего не можем сказать с уверенностью о моменте появления на свет таких праэтнических общностей как славяне, германцы, тюрки, угро-финны и т. д. Всё только в общих чертах и в общих выражениях. Одним словом – предположения.
Чеченский этнос, в этом смысле не исключение. Его происхождение покрыто вуалью мифов и сказаний так же, как и происхождение множества других народов. И это не удивительно. Ведь, как в памяти человека практически не остаётся никаких воспоминаний о первых днях и месяцах своего существования, так и в памяти этноса мало что сохраняется о том периоде, который можно назвать периодом его зарождения. То есть, об инкубационном периоде развития и о первых его шагах под солнцем на облюбованном ландшафтном поле. Тем не менее, и в связи с этим, у исследователей всегда есть право на создание гипотез о происхождении того или иного этноса. Ведь подобные процессы не бесследны (археология, – а теперь и генетика, – тому порукой) и очень часто протекают на глазах других, более зрелых этносов, могущих оставить нам письменные воспоминания о своих новорождённых соседях.
Первый, замечательно светлый и искренний, чеченский этнограф Умалат Лаудаев приводит сведения о том, что его родной этнос оформился из осколков разнородных племён [18, с.8,11]. Но, уважая мнение У. Лаудаева, который не мог знать о множестве археологических открытий и письменных свидетельств, о которых знаем мы, скажу, что первоосновой чеченского этноса явились нахские племена, с незапамятных времён облюбовавшие для своего обитания отроги гор Северного Кавказа и, в значительной степени, плоскость правого берега Терека и его притоков. Это, подводя итог многолетних исследований ряда учёных, убедительно показывает Я. З. Ахмадов, первым сделавший очень удачную попытку создания истории Чечни с древнейших времён до наших дней. Приводимые им археологические карты распространения нахо-кобанской культуры – красноречивее многих слов [1, с.90,95].
3. «Персидский» след. О взаимовлиянии нахов, хазар и славян
Но, помимо нахских племён, в формировании чеченского этноса приняли участие, – и это тоже не подлежит сомнению, – некоторые другие этносы, в разное время соседствующие с нахами. Доля их участия в этом процессе различна, но некоторые из этих этносов, на наш взгляд, сыграли значительную роль в обретении чеченцами своей особости и удивительной неповторимости черт этнического характера. Сюда можно отнести и взаимодействие на протяжении многих столетий с грузинским этносом, и непрерывное общение с рядом горских этносов, граничащих с нахами как на западе, так и на востоке. В этот же перечень необходимо внести и малоизученные отношения нахских племён с таким этносом, как хазары, который, по моему мнению, внёс существенный вклад в этногенез чеченцев с севера. Именно об этом мне бы хотелось порассуждать чуть подробнее, так как взаимодействие нахов и хазар не могло быть спорадическим, а носило тесный устойчивый многовековой характер уже хотя бы потому, что ареалы обитания тех и других примыкали на значительном протяжении друг к другу и не оставляли иной возможности, кроме активного взаимодействия.
У. Лаудаев говорит, что в числе основателей чеченского этноса были и некие «персидские» племена [18, с.10—11].
Действительно, в VI-ом веке до нашей эры Персидское царство граничило с территорией Северного Кавказа, а, возможно, считало эту территорию одной из своих окраин. Замечу, что к этому же периоду относится и насильственное расселение персами колен израильских в окраинных районах своего государства. По некоторым древним свидетельствам известно, что некоторая часть древнееврейских племён была расселена между Понтом Эвксинским и Гирканским морем (между Чёрным и Каспийским морями, то есть, на территории Северного Кавказа в одном из его районов).
Здесь им пришлось активно взаимодействовать с местными этносами, находящимися на различных ступенях этнического взросления. Надо полагать, что многие колена израильские к этому моменту были сильно обескровлены. Бесконечные оборонительные войны, последовавшее за этим порабощение и насильственное переселение истощили их физически и морально. Их численность была незначительной. К тому же, многие из них так и не освободились даже к этому времени от языческих представлений, а, возможно, и верований. Ведь они жили в непроницаемом языческом окружении, с которым постоянно взаимодействовали. Это засвидетельствовали многие библейские пророки, заявлявшие: беды, обрушившиеся на еврейский народ, проистекают оттого, что многие отвратили свой лик от Господа и стали поклоняться языческим богам. Надо думать, что это относилось, в основном, к тем из еврейских племён, которые продолжали жить полукочевой жизнью скотоводов вне городов древних Израиля и Иудеи в гористой полупустынной местности, и были подвержены сильному влиянию соседних этносов с их многобожием. Мы знаем, что после того, как персидский царь разрешил евреям вернуться на родину, этой возможностью воспользовались лишь два колена, те, по-видимому, в которых был наиболее силён дух единобожия. Остальные десять исчезли с исторического горизонта, как будто их и не было. На самом же деле, по существу, уже будучи многобожниками (то есть, язычниками), они сравнительно быстро и с надеждой на выживание восприняли верования окружавших их племён, впитали их обычаи и нравы, и, почти лишившись, таким образом, своего главного идентифицирующего признака – веры в Единого Бога – смешались с местным этническим элементом и уже не воспринимались по прошествии веков другими народами как израильтяне, хотя бы и бывшие.