- -
- 100%
- +
– До Мусандама мы доберёмся напрямую, но только если взлетим в ближайшие двадцать минут. Потом на маршруте закроют небо, и придётся делать крюк. Мы не можем просто ждать! Время уходит! – Относительно молодой, сурового вида мужчина в чёрной униформе с накидкой поверх ярился сверх всякой меры, и его можно было понять. Аномалия сначала пожирала только море, а к нынешнему моменту уже не один час поглощала сушу. Несколько городов, не счесть сколько деревень и посёлков на западном побережье Африки канули в лету, а спровоцированная катаклизмом дрожь земли ощущалась даже на территории Южного Калифата.
– Если мы не дождёмся старшего советника севера, случится непоправимое. – Старик прищурился, выпрямляясь насколько позволяло тело. Его голос был хриплым, но в нём отчётливо читалась привычка командовать. – Мы не имеем права покинуть место сбора, не дождавшись всех! В противном случае мы – не Собор, а испуганные ничтожества, бегущие с корабля!
– Корабль может затонуть в любой момент, если ты не заметил! – Ответил второй из молодых, худощавый, измождённый и с не самой густой бородой. – Если ты хочешь остаться и дождаться финала – оставайся. Но мы не отдадим свои жизни, чтобы потешить твою любовь к соблюдению формальностей! Умереть достойно – честь, но умереть напрасно – великий позор!
– Умереть достойно – значит оставить после себя порядок, а не хаос! – В глазах старика сверкнули молнии. – Если мы не в состоянии поддержать даже друг друга, то что говорить об остальных?! Калифат развалится на куски! Ни пророк, ни сам Господь не простят нам этого!
Слова завязли в раскалённом воздухе. Вдали, на горизонте, что-то глухо грохнуло – будто обрушилась половина горы. Один из телохранителей как будто бы сжался, и рядом с ним истаяла неоформленная пси-манипуляция. Земля под ногами дрожала почти незаметно, не непрерывно, давящим, растянутым гулом. Словно шевеление мифического мирового змея, проснувшегося в недрах планеты.
– Пусть развалится! – Отрезал молодой в чёрном. – Какой прок от государства, если все его лидеры сгинут, стоя посреди аэродрома и споря?!
Старик выдохнул, втянул расширившимися ноздрями воздух и прикрыл веки, увесисто бросив:
– Ты прав. Но не понимаешь главного. Воронка продолжит расти, а сейсмические волны уже достигли Омана. Мы не сможем спастись, просто перелетев через пролив. Всё это… – Старик обвёл дрожащей рукой базу, самолёты, охрану. – … всё это бесполезно, если мы утратим единство и даже не поймём, с чем столкнулись.
– Единство? – Переспросил худощавый с кривой усмешкой, и шагнул ближе, почти нависнув над стариком. Телохранители с обоих сторон моментально напряглись, и в воздухе разве что искры мелькать не начали. – Единство – это когда ты готов пожертвовать собой ради дела. А ты хочешь, чтобы все мы стали заложниками твоих представлений о чести. Кто знает, что стало со старшим советником Севера? Может, его уже и нет в живых, если сепаратисты решили расчистить себе место под шумок!
– Не искажайте мои слова и мотивы. – Устало, но твёрдо ответил старший. – Я прожил достаточно, чтобы понять: отступающие без плана – это не спасшиеся. Это просто следующие жертвы. Спасти себя – не значит спасти Калифат. Каждый тут клялся служить не себе, а общему дому! Или ты уже забыл, Маджид?
– Я помню. – Худощавый мужчина отступил на шаг, скрипя зубами. – Но общему дому нужны живые лидеры, а не мертвецы.
Советник в чёрной униформе прищурился, глядя на старика. И тоже не удержался от того, чтобы продолжить спор, бросив на старика недовольный взгляд:
– Мы не в зале совета, и не перед народом собираемся выступать, Джамаль. Мы в последней точке, откуда ещё можно эвакуироваться. Через пятнадцать минут нам закроют небо, и придётся делать круг, пролетая вблизи Империи. Враждебной нам, и могущей воспользоваться шансом «случайно», в царящем вокруг хаосе уничтожить парочку самолётов особого назначения. Мы можем и дальше упражняться в искусстве слова, но тогда наши тела, вероятно, уже никто никогда не найдёт, а Калифат точно разорвут на части сепаратисты и внешние враги. Зато мы сохраним честь и поступим по совести. Этого ты хочешь, Джамаль?
Худощавый с готовностью подхватил заданную линию:
– Он прав, Джамаль. Ты мудр, но все мы равны. Никто не в праве решать в одиночку. Мы оставим тут один борт, который взлетит в последнюю минуту, чтобы успеть до закрытия неба. Если старший советник Севера не объявится и тогда, то мы ничем не сможем ему помочь. Но здесь в достатке самолётов, чтобы он мог эвакуироваться окольными путями. И, возможно, на него даже не обратят внимания в Российской Империи: одиночный самолёт может проскочить незамеченным в этом хаосе.
– Паника – естественна. Предательство – нет. – Бросил Джамаль, прищурившись. – Я верен народу и данным клятвам. Одна из них – Собор покидает страну только в полном составе. Четыре стороны света и четыре советника. Никак иначе.
– И всё же, Собор в праве большинством голосов принимать даже решения, идущие против клятв, если так нужно для блага народа. – Маджид задрал подбородок, глядя на старика сверху-вниз. – Нас двое. Ты – один.
– Вы можете лететь. Я останусь. – Старик с силой ударил своей тростью по бетонному покрытию взлётной полосы. – Возможно, так будет лучше для всех.
– Лучше? – Маджид прищурился. – Лучше для кого? Для твоего самолюбия? Для истории, которая, если мы выживем, запомнит тебя как «пример для подражания, что держался за клятвы до самого конца»? Или для тех, кто уже завтра может вдруг увидеть, что у государства больше нет руководства, и они остались одни, без шансов, без веры и без надежды? Не пытайся сделать из себя мученика, Джамаль. Это слабость.
– Я не мученик, слепцы. Я – столп. – Голос старика не дрогнул ни на йоту. – Пока я здесь, у Калифата есть будущее.
– Мёртвый советник никак не поможет Калифату в будущем, старик. – Отозвался мужчина в чёрном. Его звали Хусейн, и он был самым младшим не только в их троице, но и во всём Соборе, включая средний круг. И тем не менее, его уважали: за твёрдость убеждений, за способность ясно мыслить в критических ситуациях и за происхождение, ибо во всём совете Хусейн был единственным «выходцем из народа». – А вот твоя мудрость может пригодиться уже совсем скоро.
Старик поджал губы, отвернулся и устремил свой взгляд куда-то вдаль, словно бы за линию горизонта, туда, где тучи клубились над морем тёмной пеленой. Где воздух дрожал от затухающего жара, настолько же равнодушного, насколько равнодушным было само небо.
– Вы, юнцы, не видели, как рушились и полыхали провинции на юге, как вспыхнул Шибам, став «сердцем» сепаратистов. Они не будут ждать, пока мы доберёмся до безопасного места и наладим связь с родиной. Вы же… Всё это следствие страха. И ваша трусость питает его. – Старик опустил веки, зажмурившись. – Я зря прибыл сюда. Очень зря. Мне стоило остаться там, с нашим народом. Но ещё не поздно это исправить. Я возвращаюсь, а вы… делайте, что хотите.
Старик развернулся, и уверенным, насколько позволял возраст, шагом направился к далёким автомобилям. Вместе с ним назад двинулись его помощники и телохранители, недобро зыркающие на оставшихся советников, которые годились гласу Юга во внуки.
– Не исключаю, что это даже к лучшему. Старый Джамаль сможет на месте решить все те вопросы, которые непросто будет проконтролировать дистанционно. – С напускным равнодушием произнёс Хусейн, глядя вслед старшему члену внутреннего круга Собора. – И народу будет легче, если они смогут знать, что не весь Собор покинул страну.
– Может, мы и правда ошибаемся, Хусейн? – Худощавый посмотрел на коллегу странным задумчивым взглядом. – Стоит ли прятаться за флагами других держав, рискуя растерять всё то, что наши предшественники большой ценой заполучили в череде священных войн? Если воронка не остановится, конец так или иначе, но наступит для всех.
Хусейн молчал, и отвечать не торопился. Ветер шевелил края его накидки, а где-то за спиной пронзительно кричала чайка. Весьма уместно, словно сама природа подала резкий сигнал тревоги. Молодой советник обернулся, глядя на горизонт, но видел не море и тучи, а перекрёсток множества судеб: своей, народа Калифата, Маджида и Джамаля, многих других людей.
– Трусость… – Произнёс он, будто пробуя слово на вкус. – … это не когда ты бежишь. Трусость – это когда ты знаешь, что нужно делать, но откладываешь, бежишь от момента принятия решения со всех ног. И молишься, чтобы кто-то другой принял решение за тебя.
Хусейн обернулся к своему собеседнику, окинув взглядом молчаливых помощников и напряжённых телохранителей.
– Мы не трусы. Но, возможно, мы… размякли, вбив себе в головы, что человеку не должно идти против катаклизма. Так привыкли к тому, что у нас есть Собор, армия, псионы и богословие, что утратили стержень, когда всё это как будто бы стало бесполезно. Из-под наших ног уходит земля, а вместе с ней – и старый порядок.
– А вместе с ними и старики. – Скрепя сердце произнёс худощавый. – Их принципы. Их ритуалы и клятвы. Их проклятые «четыре единых стороны света».
Он сказал это без ненависти, без гнева, без иронии. Его слова пропитывали лишь прорвавшиеся наружу усталость, неуверенность и страх. Даже плечи его чуть опустились, и на лице впервые за всё время появилось нечто похожее на растерянность.
– Не знаю. – Наконец выдавил из себя он. – Я не знаю, что правильно, а что нет. Мне казалось, что ответ очевиден, но сейчас… сейчас я просто хочу, чтобы у Калифата остался стержень. Что-то или кто-то, способный удержать разваливающийся на части дворец и, возможно, отстроить утраченное заново.
– Тогда, брат, мы вынуждены признать, что мы спасали не Калифат и не Собор. Мы спасали себя. – Хусейн повернулся, сделав шаг к трапу ближайшего борта. – И всё, что мы можем сделать – быть честными с самими собой, когда будем выстраивать новое будущее из обломков. Отменить взлёт. Заглушить двигатели. Все борта остаются. Мы возвращаемся в столицу.
Хусейн бросил взгляд на Маджида.
– Ты с нами?
– С вами. – Худощавый отрывисто кивнул. – Мы нужны здесь. Джамаль был прав: в нас говорила трусость.
Моторы самолётов начали замолкать по одному, а от трапов почти сразу потянулась сначала нестройный, но набирающий мощь поток тех, кого Собор намеревался вывезти с собой: средний круг, помощники и советники, старшие чиновники из лояльных им. Механический гул машин затих, но ему на смену пришёл другой, человеческий: люди роптали, ибо многие из них протестовали против отмены бегства.
Кое-кто из военных растерянно переглядывался, кто-то схватился за связь, отдавая новые приказы: Собор требовалось вернуть обратно в целости и сохранности, а с учётом возросшей активности сепаратистов требовалось привлечь огромные силы.
Хусейн заметил это, и, взглянув на ближайшего офицера, тарабанящего что-то по рации, прикрикнул:
– Донесите в Сана: Собор возвращается. Пусть укрепляют дворец!
Сана, древняя столица Йемена, пережившая осады, революции и удары с раскалывающихся небес, была настоящим символом. И только сейчас и Хусейн, и Маджид поняли, чего они лишились бы, захвати город сепаратисты.
А на краю аэродрома, уже почти у самых машин, Джамаль остановился. Ему донесли об отданном приказе, и он, застыв на мгновение, обернулся. Неспешно, будто бы опасаясь увидеть что-то, что ему не понравилось бы… или наоборот. Его старческий взгляд нашёл Хусейна и Маджида, что вместе со своими свитами уже двигались в его сторону плечом к плечу. Не «юнцы», как он назвал их в порыве сдерживаемого гнева. Советники. И теперь – его преемники не по крови, но по долгу.
Джамаль не улыбался ни лицом, ни губами. Но его взгляд говорил сам за себя. Сдержанное, почти неуловимое, но искреннее одобрение промелькнуло в его глазах, прежде чем он вновь отвернулся к ожидающему автомобилю, первым забираясь в салон машины.
Хусейн подоспел вторым, и, обернувшись через плечо, ободряюще кивнул Маджиду, который до сих пор выглядел неуверенно.
– Мы не ошиблись, брат. В Сана. – Он похлопал подошедшего товарища по плечу. – Мы возвращаемся домой…
А в это время высоко в небе, невидимый, неслышимый и необнаружимый, за ними пристально наблюдал Аватар, словно переплетение нитей разбирая прошлое каждого советника. Геслер лишь смотрел и читал, но не вмешивался. И тем не менее, эти люди всё равно приняли такое решение. Тяжёлое, но правильное в долгосрочной перспективе.
И это же значило, что Южный Калифат как нельзя хорошо подходил на роль опорной точки Аватара на востоке.
Точки, в которой он вновь объявится после столь продолжительного отсутствия...
//
Пара примечаний по тексту.
Сана - не склоняется. Как Сочи, например, так что это не ошибка.
Калифат/Халифат - это суть одно и то же, разное написание.
Глава 5. Судьба, решающаяся посреди выжженной равнины.
Пыльная равнина, выжженное полотнище которой тянулось до самого горизонта, со стороны казалась совершенно безжизненной: редкие камни и сухощавые деревья лишь усугубляли тоскливое впечатление, складывающееся при долгом наблюдении за ней. Монотонный пейзаж не способствовал жизнерадостности, ибо казалось, что кроме пауков и ящериц на многие километры вокруг нет никого живого. И песок здесь не был мягким и текучим, как на побережье или у берегов реки. Он скрипел под шинами, отчаянно пытаясь стесать резину, забиться в каждую щель и заклинить любые механизмы.
Дорога, если её вообще можно было так назвать, представляла собой печальное зрелище: растрескавшийся асфальт, испещрённый вдавленными следами от старой бронетехники. Она петляла среди невысоких холмов по одной ей ведомой логике, и тянулась на многие десятки километров: территории Калифата никогда не отличались высокой заселённостью. Население было достаточно велико – почти полмиллиарда человек, но вот сконцентрированы они были, по большей части, в городах и крупных, цельных поселениях сельскохозяйственного назначения.
Итогом такого распределения стали безжизненные пустоши, до которых у кого-то доходили руки только в случае обнаружения новых залежей нефти или иных ценных ресурсов.
Хусейн сидел у самого окна автомобиля, сквозь три слоя бронированного стекла вглядываясь в горизонт. Позади мчалась машина Маджида с охранением, впереди – Джамаля, как старшего и выдвинувшегося первым. Группы транспорта двигались на небольшом удалении друг от друга – так они решили снизить риски в том случае, если сепаратисты всё же успели сориентироваться и приготовить засаду на пути членов Собора. Вероятность этого была невелика, но никто не недооценивал тех, кто уже не один десяток лет по-крупному вредил легитимной власти Южного Калифата.
Тем более, что старший советник Севера на связь так и не вышел, а все попытки связаться с его людьми пропали втуне. Это нервировало Хусейна, потому как он, как и все члены Собора, привык к тому, что под удар обычно попадает кто угодно, но не внутренний круг. А сейчас они даже в должной мере не подготовили охранение, сделав ставку на скорость и незаметность: всего несколько машин на каждого советника и минимум охранения. Да и сам отъезд был инициирован без какой-либо подготовки…
– «Что, впрочем, не помешало врагам добраться до одного из нас». – Мысленно произнёс мужчина, выжимая из своего скромного телепатического дара все соки. Сейчас он мог сосредоточиться, так что зона его восприятия с пары метров возросла до пары десятков. Мало, но Хусейн умел манипулировать областью покрытия псионического дара, точно радар сканируя всё вокруг узкой «полосой».
Был ли в этом смысл, учитывая наличие в колонне штатного псиона с ментальными силами? Едва ли. Но как метод самоуспокоения и приведения мыслей в порядок подобное занятие подходило лучше всего.
И только потому, что Хусейн был сосредоточен на контроле псионического дара, раздавшийся в его голове голос не шокировал мужчину, но заставил напрячься, сжав подлокотники кресла.
– «Не дёргайся лишний раз, Хусейн. В семнадцати километрах впереди, там, где дорога поворачивает прямо на закат, конвой поджидают сепаратисты. Ваш «пропавший» товарищ не настолько мёртв, как вы считаете».
Хусейн шумно выдохнул, понимая, что его разум открыт перед неизвестным словно книга, содержимое которой без усилий воспринималось любым образованным человеком. И самым жутким было то, что даже со своим незначительным даром мужчина ощущал подавляющую, всеобъемлющую мощь неизвестного, вторгшегося в его разум. Тот был куда мощнее телепата пятого ранга из Индии, с которым Хусейну довелось однажды поговорить и обменяться опытом. И таких людей по всему миру было настолько мало, что на ум советнику пришёл только один.
– «Алексей Второй?».
– «Ошибаешься». – В голове Хусейна раздался смешок. – «Твои собратья по вере называют меня Гласом Иблиса. Для всех остальных я Лжебог. Но сегодня я – ваш единственный шанс на выживание».
То, что испытал Хусейн в первые секунды сложно было описать, но в нём одновременно столкнулись любопытство, сомнение и гнев. Он уже был готов мысленно выругаться, но неизвестная, – или известная? – сущность опередила его.
– «Ты можешь закричать на меня. Назвать лжецом или провокатором. Но не спеши, Хусейн. Спроси себя: если я лгу, то грозит ли вам хоть что-то? А если говорю правду, то зачем?».
Хусейн сглотнул. У него пересохло в горле, но он всё равно дотянулся до гарнитуры… и остановил палец. Секунда – и он передал бы тревожный сигнал…
– «Что ты знаешь о Фариде? Что с ним?».
– «Он предал ваш Собор, Хусейн. И спланировал покушение. Ещё тринадцать километров, и ты сможешь лично в этом убедиться. Или, всё же, остановишь конвой, и выслушаешь моё предложение».
Хусейн сомневался недолго. Подавшись вперёд, он открыл лючок к водителю и коротко бросил:
– Остановись под предлогом поломки машины. Незамедлительно. – Он знал, что Джамаль и Маджид не двинутся дальше без него. Но спустя некоторое время вполне могут лично поинтересоваться, что же такое произошло. Особенно если водитель не справится с достоверным отыгрышем человека, пытающегося наскоро решить возникшую в механизмах проблему.
Сконцентрировавшись на своих невеликих способностях, Хусейн обратился к неизвестному, нависающему над его разумом, как гора – над крошечным человеком.
– «Я готов выслушать тебя, Глас Иблиса. Что ты имел в виду, говоря о единственном шансе? Ты можешь остановить воронку?».
– «Да, я могу её остановить. И остановлю раньше, чем она преодолеет точку невозврата. Но речь сейчас пойдёт о том, что будет после, Хусейн. После того, как этот кризис канет в лету, и начнётся новая эпоха. Эпоха моего правления, Хусейн». – Глас Иблиса, суть Шайтан, как его называли приверженцы крупнейшей мировой религии, не щадил чувств собеседника, и резал «на живую». Его словно и вовсе не волновало, ответит советник Собора согласием, или проклянёт Лжебога, отвергнув его предложение.
И Хусейн, тяжело дышащий и напряжённый, это понимал. Он был политиком, одним из первых лиц своей страны. Сколько раз ему приходилось сходиться с недругами в словесных баталиях, когда на кону стояли годы благополучия Калифата? Сколько раз он оказывался в искусно расставленной ловушке, где неверный шаг означал потерю чести, достоинства и своего поста?
Нынешняя ситуация отличалась лишь в том, что Хусейн ощущал себя совершенно беззащитным. Он понимал, что в прямом столкновении с носителем известного и звучного прозвища – Лжебогом – все его телохранители обратятся в пыль в тот же миг, как поднимут оружие. В остальном же, Глас Иблиса явно не был нацелен на устранение Собора. Максимум на введение его в заблуждение, но и это, как казалось Хусейну, было слишком маловероятно. И слишком мелко для человека, обладающего мощью, способной заставить дрожать в страхе элиту элит.
– «Ты хочешь обрести власть надо всеми народами, Лжебог?».
– «Иначе человечество ждёт гибель. Количество разломов будет расти. Концентрация пси на планете – увеличиваться. И совсем скоро Земля начнёт стремительно превращаться в копию разрушенных миров-из-разломов. Это нельзя предотвратить, но можно отсрочить и спасти людей». – Лжебог подождал немного, прежде чем продолжить вливать оформленные мыслеобразы прямо в голову мужчины. – «Я счёл Южный Калифат подходящим плацдармом для установления единой власти на востоке. По этой причине я здесь».
– «Народы не примут тебя в качестве единоличного правителя, Лжебог».
– «Для этого мне и нужны структуры вроде вашего Собора, Хусейн. Легче принять над собой власть соотечественников, чем чужака».
Мужчина выдержал паузу в несколько секунд, взвешивая все «за» и «против». При том он уже понимал, что тот же Джамаль будет в ярости от одной лишь мысли о том, чтобы присягнуть на верность Лжебогу. Но осознавая его возможности, Хусейн понимал то, что или они согласятся, и смогут проконтролировать хоть что-то, или откажутся, и их сомнут. По миру ходили слухи о том, как Артур Геслер избавился от организованной преступности в «странах первого мира», и отразить тот же подход на Восток было бы вполне в его духе.
– «Мы никак не сможем гарантировать быстрое приведение к порядку даже всего Калифата, наводнённого сепаратистами. В других государствах-единоверцах обстановка порой ещё хуже, и власть находится во многих руках одновременно. Потребуются многие годы, чтобы что-то сделать…». – Восток никогда не был един ни на словах, ни на деле. В каждой стране существовало столько полюсов силы, что любая попытка нарисовать действительную политическую карту региона превратила бы работу художника в Ад, требующий задействования микроскопа.
Из этого следовало то, что на фоне любого другого региона именно восток был наименее стабильным, самым непрогнозируемым и требующим колоссальных сил для захвата даже сравнительно небольших территорий. Со странами Европы в этом плане было на порядки легче, так как там не только присутствовала цельная, единая структура власти, контролирующая каждую пядь своей земли и не допускающая существования десятков группировок сепаратистов, но и сами люди были воспитаны так, что им необходим был один-единственный лидер или правительство.
– «От Калифата потребуется только объединить и привести к согласию лишённые руководства группировки и государства. Потому как я лично обезглавлю ваших соседей и обеспечу поставки дополнительных вооружений, техники и расходников, когда возникнет такая необходимость». – Хусейн засомневался, пусть слова Лжебога и звучали очень привлекательно. Объединить Восток под рукой Собора Южного Калифата, стать своего рода мессией для сородичей и единоверцев – это мечта любого мужчины. Но вот какой ценой придётся за это заплатить, и не окажется ли, что всё это лишь ширма для скорейшего установления тотального единовластия Лжебога? – «Взамен я потребую исключительно лояльности и готовности действовать ради претворения в жизнь моего плана по спасению человечества. Внутренняя политика Калифата, ваши споры и склоки, ваши идеалы не будут меня интересовать до тех пор, пока мои приказы исполняются качественно и своевременно».
– «Это звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой, Лжебог».
– «И тем не менее, это и есть правда, Хусейн». – А ещё Артур всё равно прогнозировал массу неприятностей, связанных с нежеланием людей, и в частности – членов религиозных общин, признавать над собой власть чужака. Пусть даже фактически ими будут управлять их же сородичи, сам факт нахождения во главе Лжебога гарантированно спровоцирует такую массу конфликтов, что новой власти Востока придётся сильно постараться, чтобы урегулировать ситуацию и покарать смутьянов…
– Хусейн? Что с машиной? Нужно двигаться дальше, если хотим успеть вернуться до темноты. – Голос Маджида, раздавшийся в гарнитуре после тихого щелчка, моментально вернул мужчину в реальность. Он выждал пару секунд, устаканивая мысли в голове, после чего выдохнул:
– С возвращением придётся повременить. – Хусейн прислушался к своим ощущениям, ища то ли собственную неуверенность, то ли недовольство Лжебога, который всё так же нависал над ним подобно горе. – На связь вышел один… человек. Нужно незамедлительно обсудить это с глазу на глаз, как членам Собора.
Хусейн первым вышел из машины, кивнув начальнику охраны: телохранители уже давно высыпали наружу, оцепив периметр вокруг «его» колонны. Аналогичным образом поступили и защитники Маджида и Джамаля, которые, к их чести, почти сразу выбрались наружу и теперь вышагивали по волнистому, испещрённому трещинами и дырами асфальту к инициатору внепланового собрания.
– Что за человек? – Первым спросил старик, окинув взглядом горизонт. – И к чему спешка? Сепаратисты могут быть неподалёку…
– Этот «человек» сообщил о засаде в двенадцати километрах. С его слов, Фарид переметнулся на сторону сепаратистов, «прочитал» тебя, Джамаль, и организовал засаду на обратном пути…
– Похоже на чушь. – На удивление спокойно произнёс Маджид.