Мир для сорок пятого Тенгрия

Глава 4. Песня чистой воды

Нотан проснулся с редким, почти забытым ощущением полного умиротворения и стойким предчувствием чего-то хорошего.

Он лежал на топчане, глядя, как пылинки танцуют в косом луче утреннего солнца, пробившемся сквозь щель в ставнях. Прошло уже три месяца с того дня, как он открыл глаза в этом пыльном, ржавом мире, не помня о себе ничего, кроме имени. Местные приняли его спокойно, без открытой враждебности, но первое время присматривались настороженно, обращаясь только по делу. Чужак был загадкой.

Однако вскоре они поняли главное: найденный мужчина оказался феноменально опытным охотником и следопытом. Он двигался по иссушенному лесу бесшумно, как тень, безошибочно читал следы на твердой, как камень, земле и метал самодельные копья с пугающей точностью. Откуда в нем были эти навыки, Нотан не знал. Тело просто помнило то, что забыл разум.

Благодаря Нотану количество добытой дичи в лагере заметно увеличилось. Жить стало чуть сытнее и спокойнее. Мужчины, включая сурового Гереса, признали: сердце этого блондина добротно закалено тайгой.

Нотан сел и потер грудь. Страшный ожог в центре запутанной татуировки затянулся грубым рубцом, но больше не болел.

Он знал, кого должен за это благодарить. С Ашадой у него завязывались непонятные, робкие, но невероятно трогательные отношения. Важнее нее для него сейчас не было никого на этой скукожившейся от засухи земле.

Руки этой хрупкой девочки сорок долгих ночей порхали над его ранами, меняя повязки из трав, которые готовила Шюса.

А её голос... Её тихий голос был тем единственным лучиком света, за который он цеплялся, когда в горячечном бреду блуждал по холодным пустошам между Нижним и Срединным мирами, спасаясь от безликих теней прошлого.

Нотан вышел на крыльцо и сладко потянулся. Он поднял голову, посмотрев на солнце, которое щедро купалось в бесконечной синеве. Бездонное синее небо всегда притягивало его взгляд, вызывая в душе странную, щемящую тоску по чему-то навсегда утраченному.

Вдруг его мысли прервал звук. Нотан замер. Он поймал себя на мысли, что слышит нечто совершенно новое, абсолютно не свойственное сухому быту лагеря. Звук был ритмичным, гортанным и доносился со стороны оврага, где находился источник. Нотан прислушался, склонив голову, и внезапная догадка заставила его удивленно поднять брови.

— Лягушки? — прошептал он в пустоту. — Откуда в этой суши взяться лягушкам?

Но звук становился всё громче и отчетливее. Вот уже несколько голосов, перебивая друг друга, затянули свою странную песню. Скромное, прерывистое кваканье одной амфибии стремительно перерастало в стихийный, оглушительный концерт.

К оврагу уже бежали люди. Нотан быстрым шагом направился следом.

То, что он увидел, заставило бы улыбнуться даже самого сурового обитателя Пустошей. Зловонная жижа, которая долгие три месяца медленно, по капле сочилась из-под камня, преобразилась. Углубление, заботливо выкопанное и выложенное гладкими камнями жителями лагеря, теперь было заполнено водой. И не просто водой — она больше не воняла тиной и серой.

А на нагретых солнцем камнях сидели виновники переполоха. Зеленовато-бурые, блестящие от влаги лягушки посиживали вокруг лужицы, раздували горловые мешки и истошно, самозабвенно орали. Их концерт то и дело сдабривался радостными, удивленными криками сбежавшихся местных детей, которые показывали на земноводных пальцами, боясь подойти ближе, чтобы не спугнуть чудо.

Герес стоял на краю оврага, не веря своим глазам. Рядом с ним опиралась на посох старая Чартак. Заметив подошедшего Нотана, шаманка хитро прищурилась.

Недавно, в одной из редких бесед, Чартак шепнула Нотану странную вещь. Она сказала, что тогда, в процессе тяжелого камлания на воду, духи показали ей видение: Нотан и Ашада купались в чистой, огромной воде, которой не было конца и края. С той поры старая шаманка была непоколебимо уверена — Нотан послан им сверху, и с водой ситуация обязательно разрешится в их пользу. Тогда Нотан лишь грустно улыбнулся, не придав этому значения. Но сейчас, глядя на источник, он почувствовал, как по спине пробежал холодок.

К источнику, шаркая ногами, спустились самые старые жители лагеря. Один из стариков, Чекур, опустился на колени, дрожащими руками зачерпнул воду и понюхал. Затем он поднял на Гереса глаза, полные слез.

— Вода очищается, Герес, — прошамкал старик, и его голос сорвался от волнения. — Она живая. Лягушки... эти твари могут жить только в чистом источнике. В мертвой или ядовитой воде они не плодятся.

Толпа выживших ахнула. Простая фраза, сказанная стариком, пронеслась над поляной, впитываясь в души измученных людей, словно тот самый первый июньский дождь. В ней было столько надежды на жизнь, что многие женщины закрыли лица руками, беззвучно плача от счастья.

Нотан посмотрел в толпе и нашел взглядом Ашаду. Девушка смотрела на него, и в её глазах отражалось голубое небо.

Глава 5 Зубы в перьях

Подвесив над закопченным костром тяжелый котел с водой, Немес тяжело опустился на чурбак и, кряхтя, раскурил старую трубку.

Осень в этом году выдалась на удивление мягкой. День уже разгулялся, и теплый, почти ласковый ветер небрежно играл с высохшими осенними травами, со свистом срывая пожухлую, ржавую одежду с редких уцелевших лиственниц.

— Тепло, благодать... Но на душе отчего-то очень неспокойно, — пробормотал Немес. За годы одиночества у очага он привык разговаривать вслух сам с собой.

До Великого Взрыва он был Охотником. Именно так, с большой буквы. Удаль, меткий глаз и бесстрашие были его вторым именем среди соплеменников. Он знал тайгу как свои пять пальцев. Но катастрофа забрала всё. После полученных травм и вдыхания ядовитого пара его легкие ссохлись, мучила постоянная одышка, руки предательски тряслись, а искореженные ноги не позволяли уйти от лагеря дальше, чем на сотню шагов.

О, как же яростно он жаждал сделать это в тот первый, самый страшный год! Хотелось просто уползти подальше в чащу, зарыться в прелый мох и тихо сдохнуть там, как дикий, смертельно раненый зверь, не обременяя никого своим жалким видом.

Но Шюса и другие ведуньи решили иначе. Настойчиво, неторопливо, отпаивая его горькими отварами и окуривая травами, они вытащили его с того света, заставив жить дальше. И он жил, взяв на себя то немногое, что еще мог делать — кормить людей.

В котле забулькала вода. Немес вытряхнул трубку и привычным движением забросил в кипяток тонкие пластики вяленого мяса, горсть сухих веточек смородины и немного терпкого зеленого мха для навара.

— Вот бы грибов сейчас... — мечтательно причмокнул старый охотник, втягивая носом аромат похлебки.

Но «губастые кормильцы», как он их называл, так и не вернулись в Сиберию после катастрофы. Земля стала слишком сухой и мертвой, чтобы родить грибы.

Рядом, в овраге, звонко пел ручеек. Тот самый, что пробился благодаря ведуньям и странному чужаку Нотану. Вода весело журчала по камням, словно подзывая к себе. Немес, спохватившись, взял деревянное ведро и похромал за следующей порцией — теперь уже для чая, который он искусно варил из березовой чаги.

После появления чистого источника проблем с пропитанием в поселении, казалось бы, поубавилось. Вода притягивала жизнь. Мелкие птички и зайцы теперь сами часто навещали ручеек, и у Нотана с молодежью уходило гораздо меньше сил и времени на их добычу. Жизнь налаживалась.

Но было кое-что, о чем Немес не рассказывал никому. Даже Гересу.

Все эти долгие шесть лет жизни в лагере именно он, вместе с подростками, ощипывал, потрошил и разделывал принесенную дичь. За эти годы птички попадались всякие: толстые и пухлые, тощие до костей, больные, со старыми ранами от когтей хищников. Это никого не удивляло — выживать тяжело всем.

Но полгода назад, вскоре после того, как источник забил в полную силу и мир вокруг начал едва заметно зеленеть, в их силки стали попадаться совершенно иные, ранее не известные Немесу экземпляры.

Внешне они почти не отличались от обычных рябчиков. Те же пестрые перья, те же цепкие лапки. Но у них была одна жуткая особенность, от которой у старого охотника по спине полз липкий холодок.

Когда Немес впервые случайно раскрыл клюв такой птице, он отшатнулся и выронил тушку в грязь. Внутри крошечного птичьего ротика скрывались огромные, острые, загнутые внутрь игловидные зубы. В несколько рядов, как у хищной речной щуки. Это были зубы существа, созданного не для того, чтобы клевать зерна или мошек, а чтобы рвать живую плоть.

Но зубы были лишь половиной беды. То, что Немес начал регулярно находить в их крошечных желудках при потрошении, наводило на совсем уж мрачные размышления.

Оглянувшись и убедившись, что у костра никого нет, Немес достал из-под фартука тряпичный узелок. Он развязал тесемки непослушными пальцами. На грязной ткани лежала горстка того, что он тайком извлекал из внутренностей зубастых птиц за последние месяцы.

Это были не камушки, которые птицы глотают для переваривания пищи. И не остатки ягод. На тряпице тускло поблескивали крошечные, острые осколки костей, явно принадлежавшие более крупным животным. И, что пугало больше всего, среди них попадались мелкие, оплавленные кусочки странного синеватого металла — точно такого же цвета, как бездонное небо над их головами.

Немес тяжело вздохнул, завязал узелок и спрятал его обратно. Тайга менялась. И старый охотник понимал, что эти птички перестали быть добычей.

Глава 6. Мутации

Герес сидел у очага, задумчиво наблюдая за Шюсой, которая тихо хлопотала по дому, перебирая пучки сушеных трав. За эти годы она неуловимо изменилась. Ушла былая угловатость, фигура округлилась, стала более мягкой, женственной. Её раскосые изумрудные глаза, когда-то метавшие молнии, теперь смотрели на Гереса с глубокой, спокойной теплотой и заботой.

Он знал, о чем она молчит вечерами. Шюса страстно мечтала о ребенке. Но пока небеса оставались глухи к их мольбам. Сказывалось всё: и скудное, однообразное питание, и отравленный воздух прошлых лет, и та колоссальная нагрузка, которую Шюса взвалила на себя, поддерживая порядок и здоровье в женской части поселения. Жизнь упорно не желала зарождаться в их доме.

Подходил к окончанию седьмой год с момента Великого Взрыва. Сейчас в лагере проживало пятьдесят два человека. За эти годы стихийный лагерь превратился в настоящее поселение. Благодаря Шюсе и её ведуньям люди научились справляться с тяжелыми болезнями, отступила лихорадка пустошей. Сыграли несколько скромных свадеб, образовались молодые семьи, зазвучал детский смех. Вода из очистившегося родника дала им надежду. Казалось бы, всё наконец-то успокоилось...

Но пустошь не терпела покоя. Вскоре после того, как ожил источник, пришла новая беда. Опасения старого Немеса сбылись в самой жуткой форме — появились ниломеры.

Поначалу эти существа казались просто злым недоразумением. Местные ребятишки первыми придумали хлесткое название «ниломер» для этих мелких, похожих на рябчиков пташек, чьи клювы скрывали несколько рядов загнутых внутрь, как у акулы, зубов.

В первый год твари лишь раздражали: они больно кусали мелких домашних животных, пытавшихся подойти к воде, и противно, пронзительно пищали по ночам под окнами, скребясь коготками о бревна.

Но время шло, и мутация, запущенная катастрофой, брала свое. Постепенно их размер увеличивался. Птицы, когда-то умещавшиеся в ладонях Немеса, разрослись до размеров крупного ворона. И урон от них стал катастрофическим. Стаи ниломеров уничтожали и без того чахлые, с трудом выращенные посевы. А затем они распробовали вкус человеческой крови.

Мужики работали на износ, от зари до зари, но их было слишком мало. Они физически не успевали сподобить всем крепкие, просмоленные избы, способные выдержать осаду. В старых зимовьях рассыхались бревна, выкрашивался мох из пазов, и мелкие, гибкие, кровожадные твари находили лазейки внутрь.

За последние полгода ниломеры не только выросли, но и стали пугающе умными. Звериный голод заставлял их действовать сообща. Пришлось срочно обучать лагерных собак реагировать на их специфический, шелестящий звук крыльев, чтобы дети успевали бросить игры и спрятаться в укрытия.

К осени твари обнаглели окончательно. Они научились выжидать, когда взрослые уходят на работы или за водой, и проникали в жилища, где оставались одни ребятишки. И в поселение пришло страшное горе.

Собаки не справлялись. Их было слишком мало для такой территории. К тому же, после Взрыва климат изменился: ночи стали приносить аномальные, лютые морозы, пробиравшие до костей. Оставлять псов патрулировать лагерь в ночную стужу означало обречь их на смерть от переохлаждения, поэтому с наступлением темноты люди оставались без защиты хвостатых стражей.

Старый верный пес Колобо, вожак лагерной стаи, совсем измучился. Белый от рождения, когда-то пухлый и похожий на мучной ком — за что и получил щенком свою забавную кличку, — теперь он стал полностью седым, поджарым и покрытым шрамами.

Колобо тонко чувствовал боль и постоянную тревогу своего хозяина, Гереса, и старался помогать, как мог. Под его жестким началом псы по многу раз за день обходили периметр поселения. Они замирали, втягивая носами сухой осенний воздух, пряли ушами, прислушиваясь к звукам леса, и часто успевали с яростным лаем примчаться на место, куда пикировали ниломеры.

Но они успевали не всегда. Чаще всего жертвами зубастых тварей становились самые маленькие, те, кто в панике спотыкался или не понимал, куда нужно бежать. Когда случалось непоправимое, Колобо подходил к крыльцу осиротевшего дома, ложился на холодную землю, клал тяжелую седую голову на лапы и тихо, по-человечьи скулил, разделяя скорбь вместе со всем лагерем.

Герес тяжело вздохнул и подошел к окну. Шюса обняла его со спины, прижавшись щекой к его плечу. Мужчина долго смотрел вдаль. В дне тяжелого пути от поселения, за полосой мертвого леса, в серое небо вонзался огромный, исполинский утес. Голый, черный, не покрытый даже чахлой травой, он был виден издалека, словно гнилой зуб на челюсти земли.

Герес наблюдал за ним уже несколько недель. Каждый вечер, в часы багрового заката, именно оттуда, из расщелин мертвого камня, в небо поднимались черные, пульсирующие тучи. Это были стаи прожорливых ниломеров, отправляющихся на ночную охоту. И с каждым днем эти тучи становились всё гуще и чернее.

Герес сжал кулаки так, что побелели костяшки. Зимовья, которые семь лет верой и правдой служили им убежищем, не выдержат массированной атаки голодной стаи. Защиты больше не было.

А впереди была долгая, страшная зима.

Глава 7. Пробуждение камня

Ашада приходила в себя после долгой и тяжелой охоты. Откинувшись спиной на ствол старой березы, она завороженно наблюдала за тем, как солнце опускается за острые зубья холмов огромным, стылым красным шаром. Тайга медленно надевала на себя серую дрему, пряча в сумерках зеленое марево выживших сосен.

Осень стремительно шла на убыль. Накануне выпал первый колкий снег, припорошив раны земли. Вокруг всё словно уснуло, замерло в ожидании суровой зимы. Только возрожденный родник в овраге еще тяжело, с присвистом вздыхал среди гладких камней, которыми его заботливо обложили жители поселения. Да иногда из глубины чащи доносился протяжный стон падающего дерева — очередной сосны, которая не справилась с многолетней сушью и сдалась под напором ветра.

Девушка прикрыла глаза, но мысли всё равно, упорно возвращались к Нотану. К мужчине, которого она сама нашла израненным в пыли полгода назад.

Этот голубоглазый, невероятно крепкий чужак вызывал в ее душе такую бурю эмоций, с которой она не могла справиться. Ашада не решалась показать свои чувства, пряча их глубоко внутри, под маской сосредоточенности.

Дочь лидера тайком наблюдала за ним каждый день. В каждом движении Нотана сквозила природная, почти пугающая изысканная красота и абсолютная независимость. В нем текла кровь неведомого ей народа. Цвет его пронзительных глаз, светлая кожа, несвойственная жителям пустошей, и мягкие, бесшумные повадки крупной лесной кошки кричали о том, что он родился и вырос в совершенно ином, лучшем мире. Как-то раз, набравшись смелости, Ашада спросила его о корнях. Нотан лишь усмехнулся краешком губ и ответил, что не помнит ничего, но судя по тому, как его слушается лес, его род точно идет от медведя. Больше эту тему он не поддерживал, сразу замыкаясь в себе.

Ашаде до боли в сжатых кулаках хотелось подойти, прижаться щекой к его груди, обнять эти постоянно напряженные, широкие плечи. Его запах — смесь морозного ветра, смолы и чего-то неуловимо-чистого, — его тяжелый, осмысленный взгляд волновали её до дрожи. На охоте они часто оставались вдвоем, но она боялась даже поднять на него глаза, суетливо отвлекаясь на плетение силков для зайцев или проверку стрел.

Нотан же всегда оставался абсолютно спокоен, деловит и холоден. Ашаде казалось, что в этом мужчине до поры дремлют две могучие силы: одна толкала его на невероятно смелые, безрассудные поступки во время схваток с мутировавшим зверьем, а другая заставляла быть предельно осмотрительным и скрытным в лагере.

Девушка видела перед собой неприступную каменную глыбу, замершую в глубокой зимней спячке. Твердый, оценивающий взгляд охотника творил с её телом доселе неизведанное. Она буквально теряла дыхание, предательский спазм сжимал горло, стоило ей оказаться с ним плечом к плечу. Желание быть с Нотаном завораживало её, как предвкушение смертельной опасности.

Но сегодня днем в лесу произошло нечто, что заставило этот камень дать трещину. Нечто, позволившее Ашаде робко понадеяться на взаимность.

Они брели через перевал. К зиме живности становилось всё меньше, и охотникам приходилось заходить в тайгу так глубоко, как никогда раньше. Цепочки путаных заячьих следов уводили их крошечный отряд в самую глухомань.

Ашада первой спустилась в узкую падь, по дну которой змеился свежий след. Она шла тихо, держа наготове арбалет. Вдруг совсем рядом, прямо над ухом, раздался оглушительный треск ломаемых веток! Из-под густого заснеженного куста прямо Ашаде в ноги вывалился огромный темный зверь.

В мире, где по ночам летали зубастые ниломеры, любой внезапный звук означал смерть.

— А-а-а-а! — девушка с истошным криком отшатнулась, вслепую прыгнув к ближайшему дереву, даже не разбирая дороги сквозь колючие ветви.

Ее нога скользнула по обледенелому корню. Ашада упала, больно ударившись затылком о ствол. Она скорчилась, рефлекторно закрыв лицо руками в ожидании клыков и когтей, почувствовала острую вспышку боли и на мгновение провалилась в темноту.

Из небытия её вытащило ощущение абсолютной безопасности. С закрытыми глазами она почувствовала, как кто-то сильный и очень бережный поднял её с мерзлой земли. Грубые ладони торопливо, но нежно смахнули снег с её волос и одежды, а затем крепко, до хруста в ребрах, прижали к себе. Ашада распахнула глаза и поняла, что находится в объятиях Нотана.

Его лицо было в дюйме от её лица. В голубых глазах, обычно таких холодных, плескался неподдельный, первобытный испуг за неё. Он что-то быстро и успокаивающе шептал, прижимаясь губами к её виску, но из-за шума крови в ушах она почти ничего не слышала. Девушка просто замерла, с наслаждением окунувшись в это запретное, такое желанное ощущение его силы и тепла.

Заметив, что она пришла в себя и смотрит на него широко открытыми глазами, Нотан выдохнул. Его лицо дрогнуло, губы растянулись в невероятно теплой, обезоруживающей улыбке.

— Глупенькая моя, — бархатно прошептал он, заботливо и пристально вглядываясь в её глаза. — Это просто крупный заяц. Он испугался не меньше твоего.

Он аккуратно, словно величайшую драгоценность, поставил Ашаду на землю, убедившись, что она твердо стоит на ногах. Через минуту всё вернулось на круги своя. Нотан снова подобрал копье, его лицо приобрело привычное выражение деловитой сосредоточенности, как будто и не было этого короткого, обжигающего мгновения нечаянной близости между ними.

Но Ашада, вспоминая сейчас этот момент, сидя под вечерней березой, не могла сдержать счастливой улыбки. Камень проснулся. И она чувствовала, что это только начало.

Глава 8. Синее пламя и мертвый горизонт

Ранним утром, когда морозный воздух еще обжигал легкие, отряд из пятерых охотников под руководством Нотана выдвинулся в лес. Двигаться приходилось быстро, пока снег не покрылся предательским настом. С каждой новой вылазкой дичи становилось все меньше, и людям приходилось уходить всё глубже в тайгу, ориентируясь на редкие направления звериных следов.

Вот только в этот раз Немес, провожавший их у ворот лагеря, не сдержался и своим поганым языком брякнул вслед: