Сшиватель: Разлом Нулевого Ранга

НЕЙТОН ПАТЧЕР

СШИВАТЕЛЬ:

РАЗЛОМ НУЛЕВОГО РАНГА

Серия «Сшиватель» • Книга 1

ГЛАВА 01. ШОВ НА ВЫСОТЕ ТРЕХСОТ МЕТРОВ

Ветер на трехстах метрах над уровнем залива не просто дул — он обладал плотностью сырого схватившегося бетона и неумолимой кинетикой тяжелого товарного состава. Он налетал с открытого морского рейда рваными, злыми толчками, выл в ажурных переплетениях трубчатых лесов и заставлял колоссальные стальные канаты вантового моста петь на низкой, утробной ноте. От этой басовой непрерывной вибрации в черепе ныли зубы, а подошвы тяжелых монтажных ботинок отчетливо осязали, как многотонный пилон совершает свой медленный, расчетный такт колебаний — с амплитудой в двадцать четыре миллиметра от вертикальной оси.

Илья Платов давно свыкся с этой суровой музыкой высоты. Для высотника шестого разряда и бригадира специализированного монтажно-сварочного звена мост никогда не являлся безжизненным нагромождением легированного проката, бетона и анкерных тяг. Мост жил своей сложной, циклической жизнью. Он глубоко дышал при суточных перепадах температур, содрогался от внезапных шквалов, перераспределял тысячи тонн внутреннего напряжения по шарнирным узлам и сжимался в ясные морозные ночи, напоминая заснувшего над черной водой стального левиафана.

Внизу, далеко под решетчатым оцинкованным настилом технологической площадки, лежал Северный Хаб.

Хищный, разросшийся за последнее десятилетие индустриальный гигант мерцал ядовитым неоном рекламных таблоидов, холодными цепочками натриевых магистралей и тяжелыми башнями корпоративных цитаделей, упирающихся плоскими шпилями в низкие свинцовые тучи. Там, на нижних горизонтах мегаполиса, жизнь текла по законам вечной суеты: гудели скоростные монорельсовые ветки, выли полицейские перехватчики, а тяжелый смог заводских производств оседал в сырых бетонных трущобах прибрежного сектора. Простым жителям нижних ярусов не было никакого дела до моста «Северный Коронар», призванного соединить промышленные портовые кластеры с закрытым правительственным полуостровом.

Но здесь, на верхнем монтажном оголовке западного пилона, всего этого шума не существовало. Здесь безраздельно властвовали только три величины: полярный мороз, стылая легированная сталь и ослепительно яркая, подчиненная руке мастера сварочная дуга.

— Платов, твою дивизию, ты там заснул над этим стыком, что ли?! — прохрипел встроенный в подшлемник динамик рации. Сквозь треск помех и свист шторма пробивался простуженный, злой бас Кости Короткова. — У меня в люльке термос треснул от холода! Кофе превратился в ледяной сургуч! Пальцев на левой руке не чувствую даже через двойной термофлис! Если мы прямо сейчас не сдадим этот ригель и не спустимся в клеть, я лично приварю твой комбинезон к закладной плите и нажму аварийный спуск!

Илья даже не повел бровью под защитным стеклом маски. Его взгляд сквозь автоматический светофильтр «Хамелеон» был намертво зафиксирован на узком, сияющем раскаленным металлом пространстве между двумя соединяемыми кромками ригеля. Сталь марки 10ХСНД — кремнемарганцевая с добавлением меди, исключительно прочная, но капризная к локальному перегреву и склонная к возникновению холодных трещин при нарушении термического режима. Толщина полок балки — сорок пять миллиметров. Разделка кромок V-образная, угол раскрытия шестьдесят градусов, зазор в стыке — ровно три с половиной миллиметра.

— Не гунди в эфире, Костя, — спокойно ответил Илья. Его связки давно привыкли выдавать ровные фразы даже в те секунды, когда монтажная люлька раскачивалась над черной трехсотметровой пустотой. — Температура воздуха — минус четырнадцать. Влажность — восемьдесят семь процентов. Если мы дадим сварочной ванне остыть быстрее, чем заложено в карте проекта, в околошовной зоне выпадет игольчатый мартенсит. Пойдут микротрещины под знакопеременной ветровой нагрузкой. Через три недели сюда поднимется лаборатория технадзора, просветит стык гамма-излучением — и за чей счет будут вырезать плазмой и заново варить сорок метров ригеля? За наш с тобой зарплатный фонд.

— Да плевать корпоративным крысам на твой мартенсит! — огрызнулся Коротков, однако сухой щелчок кованого карабина подтвердил, что монтажник все-таки проверил второй страховочный ус. — Заказчик требует замкнуть контур пилона строго до конца сегодняшней смены. Завтра ровно в девять ноль-ноль сюда прилетает инспекция из «Эфир-Тек» на своих лощеных флаерах. Если контур не замкнут, начальник мостоотряда не просто лишит нас премии, он на нас всех собак повесит!

— Технадзор из конторы может закрыть глаза на брак, если начальник участка сунет конверт, — холодно отрезал Платов, плавно ведя сопло горелки полуавтомата вдоль стыка. — А физика твердого тела взяток не берет. Металл обмануть невозможно, Костя. Ему плевать на флаеры, министерские отчеты и акции «Эфир-Тек». Если в корне шва останется шлаковый карман или непровар, этот мост через пару сезонов просто лопнет по живому металлу. И рухнет в пролив вместе со всеми чванливыми корпоратами. Поэтому сиди в люльке смирно, грей варежки о выхлоп дизельного подогревателя и не дергай кабель. Мне осталось пройти последний облицовочный валик.

Голубовато-белая точка плазменной дуги яростно шипела, выжигая примеси и сплавляя присадочную проволоку с массивным телом стального проката. Огненные брызги и веера золотистых искр непрерывно срывались с наконечника горелки, но тут же безжалостно подхватывались свирепым боковым шквалом и уносились в бездонный черный провал ночи, растворяясь задолго до того, как успевали пролететь первые пятьдесят метров.

Илья Платов физически ощущал горячее дыхание металла сквозь толстую кожу защитных краг. Он вдыхал терпкий запах ионизированного озона, тлеющего флюса и испаряющегося железа.

В свои двадцать восемь лет он обладал тем редчайшим даром, который старые мастера на судоверфях и мостовых заводах уважительно величали «чутьем стали». Илья окончил строительный университет с отличием, чертил сложнейшие эпюры изгибающих моментов и наизусть помнил все критические точки фазовой диаграммы железо-углерод. Но сухая теория в его руках всегда органично сплавлялась с безупречной моторикой.

Он слышал малейшие изменения в голосе сварочной дуги так же отчетливо, как музыкант улавливает фальшивую ноту в оркестре. Если дуга начинала захлебываться и глухо урчать — падало напряжение питающего трансформатора; если звук становился чересчур сухим и свистящим — возникал опасный избыток защитного углекислого газа; если расплав начинал плеваться мелкими пористыми шариками — на холодной стали осталась пленка конденсата.

На строительных горизонтах Северного Хаба среди прорабов ходила истина: «Если высотный узел проварил Платов, скорее расколется материковая плита, чем сдастся его соединение».

Илья вел горелку миллиметр за миллиметром. Расплавленная ванночка послушно следовала за кончиком электрода, застывая позади ровным, чешуйчатым, безукоризненно плотным валиком. Геометрия шва получалась идеальной — ни единого подреза, ни малейшего наплыва. Оставалось пройти не больше двадцати сантиметров. Еще четверть часа сосредоточенной ювелирной работы на пронизывающем сквозняке — и ночная смена будет закрыта. Бригада сможет спуститься на нулевую отметку, принять обжигающий душ и забыться тяжелым сном в общежитии мостоотряда.

В этот самый миг привычный материальный мир вокруг них дал осечку.

Это произошло абсолютно бесшумно. Без раскатистого грохота взрыва, без ослепительной вспышки короткого замыкания, без завывания заводских сирен гражданской обороны.

Сначала намертво исчез звук.

Свирепый морской ветер, только что ревевший в ушах с силой урагана, словно натолкнулся на глухую звуконепроницаемую подушку. Низкий стон и гудение вантовых канатов оборвались мгновенно, будто гигантские стальные струны срезало невидимым скальпелем. Промышленный гул мегаполиса, грохот контейнеровозов в порту, пересвисты маневровых тепловозов — все провалилось в абсолютный, вязкий вакуум.

Затем пришла вибрация.

Она принципиально не походила на обычную механическую дрожь конструкций. Не так вибрирует опора, когда по временному настилу ползет кран с сорокатонным грузом. Это была глубинная, тошнотворная инфразвуковая судорога, зародившаяся не в металле, а в самой координатной ткани окружающего пространства.

У Ильи мгновенно заныли корни зубов, в виски ударил свинцовый молот, а желудок подкатил к горлу спазмом дурноты. Глаза обожгло внезапной сухостью, словно под веки швырнули горсть кварцевого песка.

Закрепленный на его правом бедре портативный ультразвуковой дефектоскоп — прибор в ударопрочном корпусе — тонко взвизгнул на ультразвуковой частоте. Экран прибора заплыл радужными нефтяными разводами, пиксельные матрицы закоротило, и закаленное защитное стекло толщиной в три миллиметра треснуло ровной крестообразной трещиной от центра к углам, хотя внешнего механического удара по корпусу не последовало.

— И-и-ль-я-а… — в подшлемнике зазвучал голос Кости, но слова растягивались в чудовищно длинные, тягучие волны, распадаясь на шипящие потусторонние обертоны, будто напарник кричал сквозь толщу замерзшего глицерина. — Что… за… черт… Тросы… ноль… гравитации…

— Костя! Замри на месте! — сквозь стиснутые до хруста зубы рявкнул Илья, усилием воли подавляя волну дикого головокружения.

Он немедленно отпустил курок подачи проволоки. Голубая дуга с тихим щелчком погасла. Платов резким движением откинул вверх щиток сварочной маски.

Ледяной воздух хлестнул по лицу, однако на этот раз он принес с собой вовсе не запах соленого морского льда. Воздух пахнул едким, резким до тошноты ароматом раскаленного кремния, горелой синтетики, концентрированного озона и какого-то чуждого, сладковато-гнилостного эфира. От этого запаха перехватило дыхание, а на языке мгновенно осел медный привкус разрядившейся батарейки.

Прямо перед Ильей, на расстоянии вытянутой руки над свежеуложенным металлом ригеля, треснуло само пространство.

Это не было оптическим обманом или маревом от остывающего шва. Пространство ночи внезапно утратило свою прозрачность и непрерывность. Оно словно уплотнилось, превратившись в толстенную плиту оптического стекла, по которой со всего размаха пришелся удар невидимого керна.

Прямо по воздуху, рассекая границу между стальным телом балки и черным ночным небом над заливом, пролегла геометрически безупречная линия.

Она не отражала свет технологических прожекторов. Она излучала собственный свет.

Холодный, ядовитый, пульсирующий ультрафиолетовый тон с примесью мертвого пурпура выжигал сетчатку. От этой трещины повеяло таким космическим холодом, перед которым полярный мороз залива казался ласковым полуднем. Линия вибрировала с частотой в несколько тысяч герц, издавая тончайший стеклянный визг, от которого на спецовке зазвенели стальные заклепки карманов.

Илья оцепенел, чувствуя, как вдоль позвоночника струится ледяной пот.

Он прекрасно знал, что это такое. Каждый житель планеты, переживший катастрофу пятилетней давности, наизусть помнил этот свет из экстренных выпусков новостей.

Пространственный Разлом.

Пять лет назад материальный мир треснул по швам. Сквозь открывшиеся бреши из неизведанного подпространственного континуума хлынула темная неиссякаемая субстанция — эфир. Корпоративные гиганты вроде «Эфир-Тек» моментально монополизировали добычу кристаллов эфира, построив на этом триллионные империи и превратив смертоносную аномалию в главный двигатель новой технологической эры.

Но во всех правительственных директивах и сводках безопасности черным по белому утверждалось фундаментальное правило: разломы гравитационно привязаны исключительно к геодезическим нулевым отметкам твердой коры! Они возникали в сырых заброшенных шахтах, на пустырях старых заводов, в глубинах осушенных речных русел или на дне карьеров.

Никогда прежде, ни в одном докладе исследователей разлом не открывался в чистом воздухе. Тем более на отметке плюс триста метров, прямо на несущей металлоконструкции строящегося моста!

— Костя, аварийный стопор! — крикнул Платов, бросаясь к краю настила и вцепляясь в обледеневший леер. — Немедленно глуши привод и садись на дно люльки!

Но привычные фундаментальные законы физики на этой высоте уже перестали существовать.

Тонкая фиолетовая линия в воздухе дернулась, издала металлический хруст и резко расширилась в стороны, превращаясь в изломанный разрыв длиной почти в четыре метра. Раздался оглушительный треск — так звучал бы одновременный разрыв тысячи слоев кевларового полотна.

Там, где фиолетовый зигзаг прошел сквозь массивное стальное тело ригеля жесткости, произошло событие, от которого у любого инженера-строителя помутился бы рассудок.

Сталь марки 10ХСНД толщиной сорок пять миллиметров не погнулась под колоссальным давлением, не потекла и не раскололась по линии кристаллической решетки.

Она просто перестала быть единым целым в координатной сетке мира.

Левая часть балки осталась неподвижной, а правая половина ригеля вместе с монтажным фланцем мгновенно сместилась вверх ровно на сорок три миллиметра по вертикали, словно пространство внутри среза сдвинули гигантским скальпелем. Сплошность среды была грубо нарушена. Высокопрочные срезные титановые болты диаметром сорок два миллиметра срезало так гладко, словно они были скатаны из мягкого воска. Отрезанные цилиндры с визжащим звоном рикошета брызнули в разные стороны. Один из массивных обломков пробил насквозь стальной ящик с электродами в полушаге от правого колена Ильи.

Вся пространственная конструкция верхнего яруса пилона протяжно застонала. Ослабленный ригель потерял несущую способность, и тонны преднапряженного металла начали угрожающе скручиваться по спирали.

— А-а-а-а-а! Держи! — истошный вопль напарника прорезал динамик рации. — Трос лопнул! Подвеска сорвана! Илья, я падаю!

Платов всем телом перегнулся через перила площадки.

Монтажная люлька Короткова висела под критическим углом в сорок пять градусов. Ее правый трос был срезан пространственной волной так же чисто, как болты балки. Люлька болталась над бездной на одном страховочном фале, натянутом до предела струны. Костя судорожно цеплялся пальцами за борт, а под его ногами расстилались триста метров ледяной ночной пустоты.

Но самое страшное разворачивалось не внизу.

Прямо из зияющей фиолетовой раны в разорванном воздухе наружу начала сочиться тяжелая, густая материя. Это был не дым и не пар — осязаемый эфир, похожий на кипящую темную смолу с переливами электрик-ультрафиолета. Он стекал вниз каплями, и каждая капля, касаясь стальной балки, с шипением вгрызалась в металл, оставляя дымящиеся каверны.

А следом из пульсирующей глубины трещины донеслись звуки, не имевшие ничего общего с технической аварией.

Сухой, пулеметный стук суставов. Скрежет десятков острых граней о невидимый край разорванного мира.

В холодном сиянии пространственного разрыва блеснули первые острые сегменты граненого полупрозрачного панциря. Из утробы чужого измерения, цепляясь за рваные кромки реальности бритвенно-острыми кристаллическими жвалами и когтями, лезла наружу первая аномальная тварь.

Илья Платов замер на вибрирующем настиле. В руке его намертво была зажата тяжелая рукоять рабочей горелки. Внизу, словно растревоженный муравейник из светящихся микросхем, мерцал Северный Хаб. Город жил своей сытой или полуголодной жизнью, не ведая, что прямо сейчас на высоте птичьего полета решается его судьба. Если этот пилон потеряет устойчивость и рухнет в пролив, эффект домино сдернет остальные пролеты, похоронив под миллионами тонн искореженного проката судоходную артерию и портовые терминалы.

И в эту секунду инженерный расчет внутри его сознания напрочь вытеснил инстинкт самосохранения.

Разрыв пространства пытался уничтожить его мост. А мосты Платова не падали никогда.

ГЛАВА 02. ПРОБУЖДЕНИЕ СИСТЕМЫ

— Илья-а-а! Трос трещит! Карабин сорвет к чертям! — истошный крик Кости Короткова захлебнулся в динамике рации, сменившись бешеным клекотом эфирных помех и свистом ледяного ветра.

Монтажная люлька напарника со скрежетом и металлическим визгом качнулась над черной бездной. Отрезанный пространственным сдвигом правый подвес хлестал по воздуху, высекая снопы искр о тело пилона. Единственный уцелевший страховочный фал — двенадцатимиллиметровый плетеный канат из полиэтилена со стальным сердечником — натянулся до предела. От него исходил звонкий, жалобный звук перетянутой гитарной струны, готовой лопнуть в любую секунду от знакопеременной нагрузки. Костя судорожно цеплялся закоченевшими пальцами за борт платформы, его ноги болтались в пустоте, а в глазах сквозь запотевшее стекло очков плескался чистый, животный ужас человека, под которым разверзлись триста метров свободного падения в ледяные воды залива.

Но напарнику угрожала не только чудовищная высота.

Из пульсирующего фиолетового разлома, расплескивая вокруг себя густую светящуюся смолу концентрированного эфира, на стальную полку деформированного ригеля тяжело вывалилась тварь.

Она не походила ни на одного земного биологического хищника. Ее массивное тело, достигавшее полутора метров в длину, состояло из бесчисленных граненых сегментов мутно-фиолетового хитина, напоминавшего полупрозрачное кварцевое бронестекло с острыми гранями. Шесть многосуставчатых лап оканчивались зазубренными кристаллическими серпами, которые при каждом шаге со скрежетом впивались в закаленную броню балки, оставляя на легированной стали глубокие белесые борозды. Клиновидная голова была напрочь лишена привычных глаз: вместо них по сегментированному панцирю пульсировали десятки мелких багровых сенсорных точек, улавливающих малейшие колебания среды, а челюсти представляли собой тройной радиальный венец из бритвенно-острых кристаллов, перемалывающих воздух с сухим пулеметным щелканьем костяшек домино.

Стеклозуб.

Илья мгновенно опознал монстра. Сталкеры нижних ярусов, ветераны зачисток и наемники корпоративных ЧВК травили жуткие байки об этих тварях в кабаках припортовой зоны. Разломный падальщик и хищник ранга F — слепой, быстрый, ориентирующийся исключительно на вибрации несущего металла и тепловое инфракрасное излучение живой человеческой плоти. В обычных условиях Стеклозубы вылезали из сырых трещин заброшенных железнодорожных тоннелей или затопленных бомбоубежищ, но сейчас эта мерзость скребла когтями по его мосту, на высоте птичьего полета.

И тварь уже почуяла добычу.

Багровые сенсорные узлы на морде Стеклозуба налились ядовитым алым свечением. Он резко дернул граненой головой, фиксируя источник тепла — беспомощно висящего под технологическим настилом Костю. Издав пронзительный, режущий барабанные перепонки ультразвуковой свист, чудовище припало на передние суставы и с неестественной, дерганой скоростью метнулось по искореженной полке балки к узлу крепления страховочного фала.

Один удар кристаллического серпа — и синтетический сердечник троса разлетится на бесполезные волокна.

— Пошел вон от балки, кусок шлака! — яростно выдохнул Илья сквозь зубы.

Его мозг сработал значительно быстрее, чем успел оформиться инстинкт самосохранения. Платов не стал тратить драгоценные доли секунды на бесполезные крики в эфир или попытки вызвать диспетчера мостоотряда. Бригадир монтажников знал точную цену времени на высоте: случайно оброненный гаечный ключ летит до поверхности воды ровно семь секунд, сорвавшийся с настила человек — чуть больше восьми. Любая заминка означала верную гибель Кости.

Правая рука Ильи привычным, доведенным до автоматизма жестом щелкнула тумблером на рукояти тяжелого сварочного полуавтомата.

Реостат подачи сварочного тока был выкручен до упора — триста пятьдесят ампер. Защитный газ — смесь аргона и углекислоты под давлением в шесть атмосфер. Платов сделал резкий, упругий шаг вперед по вибрирующему технологическому настилу, балансируя на свирепом шквальном ветру, и с силой вдавил пусковую клавишу в рукоять.

Факел плазменной горелки взревел, словно реактивное сопло стартующего карьерного челнока.

Слепящий столб голубовато-белого огня температурой свыше четырех тысяч градусов ударил прямо в клиновидную морду чудовища.

В классической металлургии резкий перепад температур является главным врагом любой твердой структуры. Закон термического расширения материалов неумолим и беспощаден: если ледяную кристаллическую решетку мгновенно нагреть точечным источником запредельной тепловой энергии, чудовищные внутренние напряжения разорвут межмолекулярные связи намного быстрее, чем тепло успеет равномерно распределиться по массе вещества.

Илья ударил не наобум, как ударил бы охваченный паникой уличный боец. Он целился с хладнокровием опытного дефектоскописта — точно в подвижное сочленение головного щитка и первого грудного сегмента Стеклозуба, где граненая хитиновая броня имела наименьшую толщину и максимальное механическое напряжение при движении.

Стеклозуб взвизгнул на ультразвуковой ноте, от которой в ушах Платова лопнули сосуды.

Кварцевый хитин монстра мгновенно вскипел, покрываясь сетью ветвящихся белесых трещин. От колоссального термоудара внешние сегменты панциря начали лопаться с сухим треском каленого бронестекла, брошенного в кипящую кислоту. Фонтан ослепительных белых искр и брызг едкой сиреневой лимфы брызнул во все стороны, с шипением оседая на обледеневшем металле балки и прожигая защитный слой заводской краски.

Тварь конвульсивно отшатнулась от края настила, судорожно молотя передними серпами по пустоте. Но эфирный хищник обладал феноменальной живучестью. Получив концентрированный удар, способный за секунду прожечь насквозь полудюймовую бронеплиту армейского бронетранспортера, монстр лишь яростнее заскрежетал тройным венцом челюстей. Слепо повинуясь заложенной в него жажде убийства, Стеклозуб резко крутнулся на шести суставах и с коротким рыком метнулся прямо на Илью.

Широкий рубящий взмах кристаллической лапы рассек свистящий ночной воздух.

Илья успел рефлекторно подставить локоть, защищенный толстой спилковой крагой и кевларовым нарукавником, но острие эфирного когтя прошло сквозь многослойную защиту так легко, словно плотная воловья кожа была мокрой папиросной бумагой. Острая, пульсирующая ледяным пламенем боль пронзила предплечье. Кристаллический шип глубоко вспорол мышцы, зацепив надкостницу, и по рукаву комбинезона мгновенно потекла горячая темная кровь.

Но физическая боль оказалась ничем по сравнению с тем, что последовало за ней.

Вместе с ударом когтя в открытую рану проник темный эфир. По венам Ильи словно плеснули гремучую смесь жидкого азота и концентрированной кислоты. Мышцы правой руки мгновенно свело мучительной судорогой, перед глазами поплыли радужные круги, а в ушах зазвучал гулкий, похоронный звон. А прямо из пульсирующей утробы фиолетового разлома, раздвигая рваные края пространства, уже протискивалась вторая особь. Она была в полтора раза крупнее первой: массивный шипастый панцирь отливал темным аметистом, а тяжелые гранитные жвалы могли без труда перекусить надвое железнодорожную колесную пару.

— Илья! Он сейчас перебьет трос! Люлька кренится! — донесся снизу захлебывающийся крик Короткова.

Монтажная люлька застонала. Оплавленный каплями эфирной смолы трос начал стремительно расплетаться. Отдельные стальные проволоки лопались с сухими щелчками: *дзынь!.. дзынь!..* Каждый щелчок отзывался в сознании Платова приближением неминуемой смерти товарища.

«Две жилы осталось. Секунда. Максимум полторы до полного обрыва подвески», — с математической точностью зафиксировал угасающий мозг бригадира.

Илья сжал зубы с такой силой, что известковая крошка эмали захрустела во рту. Превозмогая парализующий ледяной мороз в раненой руке, он шагнул вперед, прямо на кромку разорванной балки — туда, где между левой и правой половиной ригеля зияла сорокасантиметровая пустота разлома.

Он изо всех сил впечатал носок тяжелого ботинка с титановым подноском в растрескавшийся головной узел первого Стеклозуба. Кристаллические осколки панциря брызнули из-под рифленой подошвы, чудовище потеряло точку опоры и сорвалось с балки, кувыркаясь в черной пропасти залива.

Но второй монстр уже завершил прыжок.

Тяжелое граненое тело обрушилось на Илью всей своей массой, сбивая монтажника с ног на узком решетчатом настиле. Когти твари впились в оцинкованную сталь решетки в считанных миллиметрах от его ребер. Зловонное, озоновое дыхание чужого измерения ударило в лицо сквозь треснувший щиток маски.

Илья уперся левым коленом в массивный панцирь монстра, отчаянно пытаясь свободной рукой вогнать раскаленное сопло горелки прямо в раскрытую кристаллическую пасть.