(Не) фиктивная жена: контракт на Барселону

Глава 6. Репетиция с риском для жизни

Пока Дима с утра совершал разведывательные набеги на холодильник, а Аня тестировала звукоизоляцию своей новой комнаты (спойлер: она идеальна, криков «Мам, где мой зарядник!» почти не слышно), я забаррикадировалась в ванной и набрала Ленку.

— Алина, если ты сейчас скажешь, что ты в заложниках, я вызову полицию. Но если ты скажешь, что ты в гардеробной, я вызову такси и приеду грабить, — голос Ленки в трубке вибрировал от предвкушения.

— Я в доме у Артема, — прошептала я, оглядывая мраморную столешницу, на которой можно было бы проводить хирургические операции. — Тут полотенца пахнут альпийской свежестью и личными амбициями богатого человека. Лен, у него повар спорит с Димой по-французски.

— Боже мой! — взвизгнула подруга. — Где выдают таких мужчин? Это какая-то секретная подписка? В моем спортзале максимум, что можно найти, — это парня, который пахнет старыми носками и пытается занять мою степ-платформу. Спроси у своего Артема, нет ли у него брата-близнеца. Или хотя бы кузена с такой же челюстью и банковским счетом. Мне тоже надо! Срочно!

— Лен, это контракт, — напомнила я себе и ей, поправляя воротник шёлкового халата. — Через двенадцать часов прилетает Елизавета Дмитриевна. Я чувствую себя как сапер, который вместо красного провода должен перерезать нитку жемчуга.

— Алина, расслабься и получай удовольствие от эргономики. Ты — королева этого замка из стекла. По крайней мере, на два месяца.

Я вышла в коридор и замерла. Внизу, в огромной гостиной, разворачивалась сцена, которую мой внутренний голос пометил тегом «Сюрреализм».

Артем сидел на диване, небрежно отложив планшет, и... играл в приставку с Димой.

— Неплохо, малец, — Артем ловко увернулся от виртуального подката. — Но инерция в этой игре прописана по законам физики. Учись рассчитывать траекторию, а не просто жать на кнопки.

— Это читерство! — вопил Дима, чьё лицо сияло ярче, чем все светодиоды этого дома. — Вы просто купили этот уровень!

— Я купил компанию, которая создала эту игру, Дима. Я знаю все лазейки, — парировал Артем с той самой сухой усмешкой, от которой у меня потеплели ладони.

В этот момент из своей комнаты выплыла Аня. Она скрестила руки на груди, окинув гостиную взглядом, полным подросткового скепсиса.

— И как долго продлится этот сеанс «образцового отцовства»? — ядовито спросила она. — После приезда бабушки вы снова превратитесь в функцию с калькулятором вместо сердца?

Артем даже не повернул головы, продолжая мастерски вести мяч на экране. — Аня, функция с калькулятором — это мой рабочий режим. Сейчас у меня режим «отдых перед бурей». И, кстати, если ты планируешь продолжать в том же духе, советую подтянуть аргументацию. Твои шпильки пока слишком предсказуемы. Хочешь победить — бей в логику, а не в эмоции.

Аня осеклась. Она явно не ожидала, что её «великое сопротивление» встретит такой хладнокровный отпор. — Логика в том, — буркнула она, — что этот диван слишком белый для нормальных людей.

— Именно поэтому я купил три запасных чехла, — спокойно ответил Артем, наконец отложив джойстик и подняв взгляд на меня. — Алина, иди сюда. Нам нужно обсудить финальный аккорд. Бабушка любит, когда я проявляю... «спонтанную нежность».

Воздух в комнате мгновенно наэлектризовался. Дима и Аня замерли. — Спонтанную нежность? — переспросила я, чувствуя, как пульс начинает отстукивать чечётку.

— Да. Вроде того, как я сейчас собираюсь тебя обнять. Гравитация Артема Северского вступила в полную силу. Артем поднялся с дивана, и гостиная, которая мгновение назад казалась просторной, вдруг схлопнулась до размеров ринга. Дима замер с джойстиком в руках, Аня демонстративно закатила глаза, но не ушла — подростковое любопытство всегда сильнее подросткового цинизма.

— Спонтанная нежность, Алина, — повторил он, сокращая расстояние между нами. — Это не когда я пожимаю тебе руку, как деловому партнеру. Это когда я смотрю на тебя так, будто забыл, как дышать.

Он остановился в полушаге. От него пахло мятой и чем-то неуловимо опасным, что мой внутренний голос пометил как «зона высокого напряжения, вход без каски запрещен».

— Артем, дети смотрят, — прошептала я, чувствуя, как шелк халата предательски скользит по плечам.

— Тем лучше. Они — наши главные зрители. Если они поверят, то Елизавета Дмитриевна и подавно, — он протянул руку и намотал прядь моих волос на палец. Жест был собственническим. — Скажи мне, Алина, что ты делаешь, когда я подхожу так близко?

— Я... вспоминаю таблицу умножения, чтобы не сойти с ума, — честно ответила я.

Он едва заметно усмехнулся. — Плохая стратегия. Лучше вспоминай, что через двенадцать часов мы должны выглядеть как пара, которая провела полгода в режиме «не можем оторваться друг от друга».

Он положил ладонь мне на талию. Его пальцы были горячими, а хватка — уверенной. Я почувствовала, как по телу пробежала волна, которую не объяснишь никакой «деловой этикой». Это была чистая, концентрированная химия, разрушающая все мои баррикады.

— Фу-у-у, — подал голос Дима. — Мам, вы что, будете целоваться?

— Это называется «взаимная симпатия», Дима, — парировал Артем, не отрывая взгляда от моих глаз. — Учись ценить эстетику момента. Аня, как считаешь, уровень правдоподобности достаточный?

Аня прищурилась, изучая нас как редкий вид насекомых под микроскопом. — На троечку, — вынесла она вердикт. — Мама выглядит так, будто ждет, что вы сейчас предъявите ей счет за аренду воздуха. Расслабься, мам. Ты же в «стеклянной клетке», веди себя как птичка, а не как жертва налоговой проверки.

— Видишь? — Артем наклонился к самому моему уху, и его дыхание обожгло кожу. — Даже дети чувствуют фальшь. Нам нужно больше… практики.

Он не поцеловал меня. Он просто прижался своим лбом к моему, и в этой тишине я услышала, как бьется его сердце — быстро, рвано, совсем не так, как полагается человеку с «калькулятором вместо души».

— Завтра в это время здесь будет бабушка, — прошептал он. — И у нас не будет права на второй дубль. Считай этот вечер последним предупреждением, Алина. Твоя ипотека и Барселона Димы стоят того, чтобы ты научилась не вздрагивать от моего касания.

Он отстранился так же внезапно, как и подошел, оставив меня одну в эпицентре бури, которую сам же и создал.

— Пойдем, Дима. Покажу тебе, где в этом доме настоящий газон, а не виртуальный, — бросил он через плечо, направляясь к выходу в сад.

Я смотрела ему в спину, чувствуя, как дрожат колени. «Троечка», — сказала Аня. Если это была «троечка», то я боюсь представить, что случится, когда Артем Северский решит выложиться на «десятку».

Дом Артема ночью превращался в декорацию к фильму о высокотехнологичном одиночестве. Подсветка вдоль плинтусов горела приглушенным лунным светом, а тишина была такой плотной, что я слышала собственное дыхание.

Я стояла в «нашей» спальне, прижавшись лбом к холодному панорамному стеклу. Завтра. В полдень приземлится самолет Елизаветы Дмитриевны, и мой карточный домик из изумрудного шелка и выученных фактов о Сорбонне должен будет выдержать ураган. Что, если я забуду имя его детской собаки? Что, если я посмотрю на Артема не «с обожанием», а с привычным желанием проверить его технику приседа?

Но, честно говоря, страх перед бабушкой-императрицей занимал лишь половину моих мыслей. Вторая половина — та, что постыдно капитулировала перед обстоятельствами, — была занята мужчиной, который сейчас вошел в комнату.

Артем двигался бесшумно. Он уже снял пиджак и расстегнул верхние пуговицы рубашки. В полумраке его фигура казалась еще массивнее, а аура контроля — еще ощутимее.

— Ты всё еще не в постели, Алина, — не вопрос, а констатация. — Если завтра у тебя будут темные круги под глазами, мне придется объяснять бабушке, что мы провели ночь в спорах о Прусте. Она не поверит.

— Я просто… — я обернулась, стараясь не смотреть на то, как свет ложится на его ключицы. — Я прокручиваю в голове нашу легенду. Гусь, Сорбонна, твой шрам на колене. Мне кажется, я подготовилась к экзамену, на котором меня всё равно завалят.

— Бабушка ценит не факты, а искренность реакции, — Артем подошел к своему «спальному месту» — массивному кожаному дивану в углу. Он бросил на него подушку и одеяло с таким видом, будто это был походный бивак, а не мебель стоимостью в мой годовой бюджет. — Просто будь собой. Только чуть более… привязанной ко мне.

Я присела на край огромной кровати. Она была мягкой, как облако, но я чувствовала себя на ней как на электрическом стуле.

— Почему меня это так волнует? — вырвалось у меня прежде, чем я успела включить внутренний фильтр. — То, что ты здесь. В одной комнате. Это же просто работа. Два месяца в командировке.

Артем замер, расстегивая манжеты. Он медленно повернул голову в мою сторону. Между нами было метра три, но расстояние казалось заряженным, как воздух перед грозой. В его взгляде промелькнуло то самое, что я заметила в машине — уже не прагматизм, а чистый, неразбавленный интерес.

— Возможно, потому, Алина, что мы оба понимаем: геометрия этого пространства изменилась, — его голос стал тише, вибрируя где-то у меня под ребрами. — Одно дело — спорить в спортзале, и совсем другое — делить воздух в спальне. Твой мозг пытается классифицировать меня как «работодателя», но твой инстинкт самосохранения шепчет, что я — мужчина, который слишком внимательно слушал твои мечты о тишине.

Я сглотнула. Он был прав. Мой чертов инстинкт орал во весь голос. Но не о том, что Артем опасен, а о том, что он… чертовски притягателен в своей этой новой, неприкрытой честности.

— Спи, Алина, — он отвернулся, выключая основной свет. Остались только тусклые ночники. — Я на диване. Между нами невидимая граница в три метра. Считай это зоной демилитаризации.

Я легла, натянув одеяло до подбородка. В темноте я слышала шорох его одежды, а потом — тяжелый вздох, когда он устроился на своем диване.

Я закрыла глаза, но сон не шел. Вместо него пришло осознание: завтра приедет Елизавета Дмитриевна, и это будет сложно. Но самое сложное уже случилось — я перестала видеть в Артеме просто «чек на Барселону».

Я повернула голову на подушке и вдруг заметила на тумбочке что-то белое. Протянув руку, я коснулась плотной, дорогой кожи. Это был блокнот. Тот самый, в который я могла бы вписать свою книгу. Без записок, без слов, просто знак того, что он услышал.

— Артем? — тихо позвала я в темноту.

— Спи, — отозвался он низким, вибрирующим голосом. — Это просто бумага. Писать придется тебе самой.

Я прижала блокнот к груди. Тишина внутри, о которой я мечтала в ресторане, внезапно наступила. Но она не была пустой.

Три метра «демилитаризованной зоны» между кроватью и диваном. Мы все строим такие границы, когда боимся, что кто-то подойдет слишком близко и увидит наши трещины. Как думаете, Артём защищает Алину от себя или себя от неё? И случалось ли вам чувствовать себя в полной опасности, находясь в самой безопасной комнате мира? Ставьте звездочки в поддержку Алины и делитесь мыслями 🌙✨

Продолжение выйдет во вторник в 08:00. Подписывайтесь на книгу, чтобы не пропустить уведомление!

Глава 7. Территорияванной и эффект бабушки-цунами

Второе утро в статусе «жены миллионера» началось не с шампанского в постель, а с панического осознания того, что я опять не одна. В моей квартире я — бессменный диспетчер, знающий траекторию каждого полета тапок. Здесь же пространство принадлежало мужчине, который даже зубную щетку ставил с математической точностью.

Я выскользнула из-под одеяла, стараясь не шуметь, и направилась в ванную, похожую на филиал спа-салона на Марсе. Но стоило мне толкнуть матовую стеклянную дверь, как я едва не врезалась в голую широкую мужскую грудь.

Артем стоял перед зеркалом, обмотанный полотенцем на бедрах. На его лице была пена для бритья, а в руках — станок. В полумраке утра его плечи казались еще шире, а капли воды на коже блестели, как немой упрек моей несобранности.

— Ой! — я резко затормозила, чувствуя, как лицо обдает жаром. — Я думала… ты еще спишь на своем стратегическом диване.

Артем медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по моей пижаме — старой, уютной футболке с выцветшим принтом «Йога — это не мое», которую я в спешке не успела заменить на что-то более «семейное».

— В этом доме утро начинается в шесть, Алина. Биржи не ждут, пока ты досмотришь сны о виндсерфинге, — он спокойно вернулся к бритью, ничуть не смущенный моим присутствием. — Заходи. Здесь два умывальника. Считай это тренировкой командного взаимодействия.

Я нерешительно подошла к соседней раковине. Было что-то запредельно интимное в том, чтобы чистить зубы бок о бок с человеком, чье имя я еще вчера произносила с приставкой «вы». В зеркале наше отражение выглядело… странно правильным. Он — сосредоточенный, пахнущий мятой и сталью; я — растрепанная, с глазами, в которых еще плескалось ночное беспокойство.

— Аня и Дима уже на кухне, — произнес он, смывая пену. — Дима пытается уговорить моего повара, что нутелла — это овощ. У них завязалась интересная дискуссия.

Я невольно улыбнулась. — Прости. Дима — мастер дипломатии, когда дело касается сахара. Артем отложил полотенце и повернулся ко мне. Дистанция сократилась до критической. — Алина. Через четыре часа здесь будет Елизавета Дмитриевна. Маскировка должна быть идеальной. Если она увидит, что мы в ванной ведем себя как два вежливых соседа в коммуналке, она выпишет нам «волчий билет» до того, как подадут закуски.

Он протянул руку и аккуратно убрал запутавшуюся прядь моих волос за ухо. Жест был коротким, почти техническим, но мой пульс подскочил до отметки «интенсивное кардио».

— Поняла, — выдохнула я, глядя на его отражение. — Никакой вежливости. Только имитация глубокой привязанности.

— Именно. А теперь иди завтракай. Тебе нужны силы. Бабушка не просто «проверяет на прочность». Она ломает всё, что не имеет стального стержня.

Кухня Артёма была шедевром минимализма, в котором даже крошки от тостов казались художественным беспорядком. Но мои дети обладали уникальным талантом: они могли превратить любую «стеклянную клетку» в филиал детской площадки за рекордные сорок секунд.

Когда я вошла, Дима сидел на высоком барном стуле, размахивая ложкой перед лицом повара — мужчины с такой выправкой, будто он раньше готовил исключительно для королевских особ в изгнании.

— Послушайте, — веско говорил Дима, — орехи растут на деревьях? Растут. Значит, это плоды. А плоды — это почти овощи. Следовательно, шоколадная паста — это салат. Мам, скажи ему!

— Дима, боюсь, твоя биологическая классификация разобьется о суровую реальность овсянки, — я опустилась на соседний стул, чувствуя, как шёлк халата холодит кожу.

Аня сидела поодаль, уткнувшись в телефон, но я видела, как она украдкой рассматривает безупречные поверхности из белого камня. В воздухе висело то самое утреннее напряжение, когда ты пытаешься понять: ты всё ещё в своей жизни или тебя случайно телепортировало в каталог «Идеальный дом и его неидеальные обитатели».

В этот момент в кухню вошел Артём. Он уже сменил домашний вид на безупречные домашние темные брюки и футболку, которая подчеркивала его плечи так бескомпромиссно, что я едва не подавилась своим свежевыжатым соком.

— Дима прав, — произнес Артём, проходя мимо и — боже, он действительно это сделал? — мимоходом коснувшись моей руки. Его пальцы задержались на моей коже ровно на три секунды дольше, чем требовала вежливость. — Ореховая паста — это стратегический ресурс. Выдай ему «салат», Луи. Сегодня у нас особый день.

Дима победно вскинул кулак, а я замерла, глядя на свою руку. Пункт 1.4 контракта («Никаких чувств») сейчас казался мне самой смешной шуткой в истории человечества. Как можно не чувствовать, когда гравитация этого мужчины меняет наклон пола под твоими ногами?

— В полдень приземляется борт, — Артём сел напротив меня, и его взгляд — тяжелый и собственнический — приковал меня к месту. — Алина, Елизавета Дмитриевна не выносит фальши. Если она заметит, что ты боишься прикоснуться к моей чашке или что я не знаю, сколько сахара ты кладешь в кофе, она устроит нам инквизицию прямо за ланчем.

— Я не кладу сахар, — быстро ответила я.

— Я знаю, — он едва заметно улыбнулся, и в этой улыбке было больше опасности, чем в его ледяном спокойствии. — И я знаю, что ты кусаешь губу, когда нервничаешь. И что ты пьёшь воду трижды за ночь.

Я замерла с ложкой в воздухе. — Ты... ты действительно собирал досье?

— Я изучал свой актив, — он откинулся на спинку стула, не сводя с меня глаз. — А теперь ешь. Нам нужно выглядеть как пара, которая провела бурное утро, а не как два стартапера перед питчингом. Аня, Дима — к вам это тоже относится. Вы не «гости». Вы — часть моего личного хаоса, который я наконец-то решился впустить в дом.

Аня медленно отложила телефон и посмотрела на Артёма. — Вы серьезно думаете, что мы сможем это сыграть? — тихо спросила она.

— Аня, — Артём подался вперед, и его голос приобрел ту самую вибрирующую силу, — я не думаю. Я плачу за результат. Но если тебе нужно другое оправдание — представь, что это единственный способ увидеть, как я, великий и ужасный Артём Северский, буду пытаться угодить пожилой леди, которая считает, что я всё ещё не умею завязывать галстук.

Аня хмыкнула. Лед начал трещать. — Ладно. Но если она спросит, почему вы такой зануда, я не стану врать.

— Договорились, — Артём перевел взгляд на меня. — Алина, через два часа мы переодеваемся. Надень то изумрудное платье. Я хочу, чтобы бабушка сразу поняла, почему я «потерял голову». В нём ты выглядишь как катастрофа, от которой невозможно отвести взгляд.

Я смотрела на него и понимала: два месяца — это слишком много. Потому что ещё пара таких завтраков, и я сама поверю, что этот шёлк, этот кофе и этот невыносимый мужчина — моя настоящая жизнь.

***

Полдень наступил внезапно. Черный «Майбах» медленно вплыл во двор, и я почувствовала, как ладони становятся влажными, сжимая руки детей на ступенях дома. Дима был в непривычно чистой рубашке, Аня — с выражением лица «я здесь под давлением обстоятельств».

Из машины вышла женщина, которая, казалось, привезла с собой собственный климатический пояс. Елизавета Дмитриевна была одета в безупречный жемчужно-серый костюм. Осанка — как у гвардейца, взгляд — как у снайпера, выбирающего цель.

Артем поцеловал её в щеку, и они направились к нам. Я сделала шаг вперед, нацепив свою самую естественную из неестественных улыбок.

— Так вот она какая, — голос бабушки был глубоким и неожиданно звучным. Она остановилась в двух шагах и окинула меня взглядом, от которого, казалось, должна была осыпаться штукатурка со стен. — Алина, верно?

— Здравствуйте, Елизавета Дмитриевна. Мы очень вас ждали, — произнесла я, стараясь не дрожать.

Бабушка не ответила. Она подошла ближе, бесцеремонно взяла меня за руку и перевернула ладонь вверх, разглядывая мозоли от штанги, которые не смог скрыть ни один крем.

— Артемий сказал, что ты — женщина с характером, — она подняла на меня свои ледяные глаза. — Но я вижу здесь не характер, а тяжелый физический труд. Скажи мне, деточка, ты заставляешь моего внука носить тебя на руках, или ты сама привыкла тащить на себе всё, включая его сомнительные оправдания?

В воздухе повисло тяжелое молчание. Артем едва заметно напрягся рядом со мной. Это был первый тест. Прямой удар в челюсть.

Я посмотрела ей прямо в глаза, не отнимая руки. — В нашей семье, Елизавета Дмитриевна, каждый носит то, что ему по силам. Артем носит ответственность за наше будущее. А я… я просто слежу за тем, чтобы у него при этом не подкашивались колени.

Бабушка на мгновение замерла. Тишина стала звенящей. А потом она медленно, почти незаметно, кивнула.

— Остроумно, — сухо бросила она и перевела взгляд на детей. — А это, стало быть, «бонусы» к контракту? Ну, ведите в дом. Хочу посмотреть, не превратили ли вы это архитектурное недоразумение в хлев.

Артем посмотрел на меня через её плечо. В его глазах на долю секунды вспыхнуло нечто похожее на гордость. Или это было просто облегчение, что я не расплакалась в первую минуту?

Елизавета Дмитриевна не просто вошла в дом — она его аннексировала. Её трость отстукивала по мрамору ритм смертного приговора, пока она критически осматривала гостиную, словно выискивая пылинку, посмевшую нарушить стерильность интерьера.

— Слишком много стекла, Артемий, — бросила она, не оборачиваясь. — Жизнь в витрине делает людей хрупкими. Надеюсь, твоя жена не из этого материала.

Мы переместились в столовую. Атмосфера была такой натянутой, что, казалось, если кто-то уронит вилку, сработает сигнализация. Дима сидел непривычно тихо, Аня изучала бабушку с профессиональным интересом антрополога, столкнувшегося с редким видом хищника.

— Итак, — Елизавета Дмитриевна сложила руки на столешнице. На её пальце сверкнул изумруд, размером с надежды моего бывшего на прощение. — Алина, Артемий пел мне дифирамбы о твоей «земной» натуре. Сказал, что ты не из тех, кто питается пыльцой и чужими комплиментами.

Я почувствовала, как Артем под столом слегка коснулся своим коленом моего — короткий сигнал «держись».

— Я предпочитаю стейки пыльце, это правда, — ответила я, стараясь сохранить голос ровным.

— Прекрасно. Потому что я смертельно устала от ресторанной еды и этих дефлопе с семенами чиа, — бабушка хищно прищурилась. — Завтра у нас семейный обед. Только мы. Я хочу попробовать что-то... настоящее. Что-то, что вы готовите друг другу, когда никто не видит. Артемий упоминал какой-то ваш «особенный рецепт», который он обожает.