Странная Любовь

Глава 9

Глава 9

«Любовь — это не всегда свет, иногда это багровая нить,

которой мы пришиваем свои израненные души друг к другу,

не заботясь о том, чья кровь проливается первой».

Алиса К.

Алиса

Без присутствия Аллы в комнате будто и воздух стал легче. В ней преобладает такая мерзостная аура, которая вынуждает тёмную сучку во мне активироваться и противостоять ей. Я действительно изменилась. Смелая, уверенная в себе, но не потерявшая прошлых качеств своей сути. Перемены произошли слишком быстро, но по какой-то причине мне это даже нравится. Здравый рассудок не оставляет попыток убедить меня в обратном, но выходит у него, пока что, погано.

Я надела чистую одежду и подсушила полотенцем влажные после душа пряди волос. Романов всё не шёл из головы. То, что произошло вчера между нами на тренировке по стрельбе, прокручивается в мыслях постоянно, как тот самый надоедливый хреновый трек, что ты где-то услышал и теперь постоянно напеваешь себе под нос.

Стас умеет заполнять собой всё пространство, даже когда его нет рядом. Эти холодные советы по постановке дыхания и мимолетное касание рук на рукояти пистолета оставили на коже какой-то фантомный ожог, который не смыл даже горячий душ.

Как же всё запуталось…

Кроме того, он обещал дать связаться с моей мамой, но весь день молчит и не попадается на глаза. Где он? Снова уехал, в своем кабинете или решил поиграть в очередные молчаливые игры, проверяя мою выдержку?

За окном уже начинает смеркаться и текущий день медленно, но верно подходит к завершению, как и моё терпение. Тишина в комнате щекочет нервы. Услышать голос матери стало для меня единственной ниточкой, связывающей с прошлой, нормальной жизнью, и то, что он медлил, казалось изощренной пыткой. Я не из тех, кто привык покорно ждать у моря погоды. Из тех, кто действует, а потом разгребает последствия.

— Если гора не идёт к Алисе, то Алиса идёт к горе! — пробормотала я, бросив на пол мокрое полотенце, и выскочила за дверь.

Мои торопливые шаги приближались к его комнате, которая находилась в самом конце длинного, скудно освещенного коридора. Сердце колотилось в ушах от нахлынувшего волнения, но решимость не позволяла замедлить шаг. Я знаю, что перехожу черту, которую лучше не пересекать, но сейчас мне плевать на правила.

Чёртов Романов лучше бы тебе быть в своём кабинете сейчас.

Я резко дернула ручку на себя. Дверь оказалась не заперта, и моё тело буквально ввалилось внутрь, а губы приоткрылись уже готовые выдать гневную тираду. Пространство сразу окутало меня своей тяжелой, уверенной энергией. Полумрак комнаты создавал спокойную, почти умиротворённую атмосферу, где единственным источником света служила лампа на рабочем столе, отбрасывающая длинные, тени на стены. Стас обернулся на шум, сидя в кресле и бросил в меня ворчливый взгляд. Одна рука покоилась нас столе, перегоняя в пальцах ручку, а другая держала телефон возле уха.

Он прислонил указательный палец к губам, требуя моего молчания. Этот жест, грозный и самоуверенный, заставил меня замереть на полуслове. Романов продолжал слушать своего оппонента, сверля меня холодными глазами. Желваки на его скулах заметно напрягались, выдавая недовольство. Я не прервала зрительного контакта, вступая в немую борьбу с ним. Как обычно. Из динамика телефона доносился приглушенный, захлебывающийся в эмоциях мужской голос, отвлекая его и забирая всё внимание. Стас не перебивал. Лишь изредка добавлял от себя несколько слов и опасно прищуривался, будто в уме ставил пометки на полях смертного приговора, взвешивая каждую полученную информацию.

— Мне нужен адрес объекта, срочно, — нетерпеливо сказал он, встав из-за стола. — Мы начинаем подготовку с завтрашнего дня. Вся информация сегодня вечером должна быть у меня. Не подведи.

Подойдя нервными быстрыми шагами к полуоткрытому окну, Стас выудил из заднего кармана спортивных штанов помятую пачку сигарет. Резко чиркнула зажигалка, на мгновение осветив его суровый профиль. Красивый суровый профиль. Он закурил, глубоко затянувшись и выпуская сизый дым в вечернюю прохладу, в ту недосягаемую свободу, что витала за окном. Массивные плечи, туго обтянутые тонким хлопком футболки, напрягались при каждом движении руки, показывая красоту и силу. Нет, ну это просто за рамки всего…

— А что, футболки оверсайз закончились или вышли из моды? — подала я голос, стараясь, чтобы он звучал максимально обыденно. — Не пойми превратно... Просто интерес. Научный.

Романов замер с поднятой рукой, поворачиваясь ко мне в пол-оборота. Его губ коснулась едва уловимая усмешка. Весь мой пыл бунтарства сдулся, не оставив и следа.

— Глеб, отвлекусь на пару минут, не отключайся.

Романов медленно прислонился плечом к оконному откосу, продолжая держать телефон у уха. Ткань футболки снова предательски натянулась, подтверждая каждое моё слово о «дефиците оверсайза». Чёрт бы тебя побрал…

— Научный интерес, значит? — его голос прозвучал низко, с хрипотцой, которая заставила меня невольно вцепиться в край своих шорт.

Он сделал еще одну затяжку, не сводя с меня глаз. Сейчас его взгляд казался почти осязаемым. Огонек сигареты вспыхивал и гас в такт его мерному дыханию.

— Ты права в одном, — он, наконец, оттолкнулся от окна и сделал один-единственный шаг вперед, входя в круг света от настольной лампы. — Свободный крой мешает. Он скрывает намерения, а я предпочитаю, чтобы мои намерения были предельно ясны. Так что, продолжай свои наблюдения, — он хищно прищурился, а улыбка стала шире. — Только не жалуйся, что в процессе изучения меня ты поймёшь, что это самое лучшее, что ты когда-либо видела.

Низ живота свело, распространяя электрический разряд по моим венам, и я быстро отвернулась, стала искать что угодно, на что можно переключить свои мысли, лишь бы престать думать о том, как мучительно он привлекателен.

— Я на связи, продолжай, — сказал он, отворачиваясь вновь к окну.

Комната представляла собой безупречное сочетание строгого рабочего кабинета и интимной спальни. Стены, выкрашенные в глубокий грифельно-серый цвет, казались бархатистыми, а тяжелые угольно-черные портьеры полностью отсекали внешний мир. Яркими, почти тревожными акцентами в интерьере вспыхивали элементы цвета спелой вишни: кожаное кресло в углу, несколько картин в стиле книжной атмосферы Стивена Кинга и шелковое покрывало на кровати.

Мой взгляд скользнул по строгим линиям мебели из темного дерева, и остановился на массивном письменном столе. Я подошла ближе, чувствуя, как мягкий ворс ковра крадет звук шагов.

Стол выглядел безукоризненно, отражая характер своего владельца. Среди аккуратных стопок бумаг и дорогой канцелярии внимание привлек особый предмет. Песочные часы, чья изящная золотая окантовка ярко выделялась на черной поверхности столешницы. Тонкие золотистые стойки удерживали стеклянную колбу, в которой бесконечным беззвучным потоком струился светлый песок. Я завороженно наблюдала за тем, как песчинки отсчитывают секунды и невольно протянула руку, чтобы коснуться прохладного благородного металла.

— Что же заставило тебя вломиться и испепелять своими глазками мою персону? — я вздрогнула от его голоса, увлечённая красивым предметом. Не заметила, в какой момент он перестал болтать по телефону и подошёл ко мне сзади, обнимая руками за талию.

Развернувшись в его руках, я выставляю часы перед его носом, проигнорировав то, что он спрашивал. Слишком любопытно.

— Они очень красивые. Где ты их достал?

— Это прах моего отца, — сказал он монотонным голосом, словно это была самая обыденная вещь в мире.

— Что?

— Мой отец был не самым хорошим человеком, если на чистоту. Даже в сравнении со мной. Он ненавидел работать, предпочитая этому банкеты, пьянки, азартные игры и женщин. Поэтому, я сделал так, что даже после его смерти он всё ещё продолжает работать. Только теперь уже на своего ненавистного сына.

Я впала в ступор, не зная как комментировать то, что только что услышала от него. Как рыба в воде открывала и закрывала рот.

— Мне кажется, я догадываюсь, почему ты пришла ко мне такая злая, — сказал он, переведя тему и забирая из моих рук прах своего родителя и ставя его на стол за мной.

— И почему же?

— Ты весь день нуждалась во мне и повторении дикого секса, а меня не было рядом.

— Идиот! — прикрикнула я, ударяя его рукой по груди и обиженно отвернулась. Порезы под бинтами заныли, но уже не так неистово, как раньше. Они заживают, и этот факт меня очень радует. — Ты обещал, что мы можем поговорить с моей мамой!

— Так вот оно что. Я расстроен. До глубины души и раскатал губу на продолжение, — он состроил страдальческое выражение лица и приблизился ближе, обдавая тёплым дыханием мою ушную раковину. — Мне так натерпелось вновь оказаться в твоей мокрой, тугой и горячей киске…

— Переживёшь как-нибудь.

Одним ловким движением я вылезла из его рук и направилась к выходу. От его слов у меня загорелись уши, а промежность стала влажной и требовательной. Предатели. Эмоции превратились в неустойчивые качели. Напрягает ли это меня? Определённо!

Я дернула ручку двери потянув её на себя, но Стас оказался быстрее и захлопнул её прежде чем мне удалось что-либо предпринять.

— Я не разрешал тебе уходить, Алиса, — властный голос у моего уха прозвучал как рык льва. Я вздрогнула всем телом, чувствуя, как смесь страха и возбуждения покалывает меня своими иглами.

— Прекрати это…

— Прекратить что?

— Хватит издеваться надо мной! Я прожила все эти дни в страхе. В страхе не только за себя и других, а в страхе и за маму. Ты сам дал мне надежду, а теперь отнимаешь её таким способом, переводя тему на свои эгоистичные желания. Ты ужасен, Стас!

В глазах собралась влага. Я изо всех сил пытаюсь сдержать её и не дать стечь по моим пылающим щекам. Оттолкнула его что было силы, но эта гора даже не думала сдвинуться хоть на миллиметр.

Романов наслаждается тем, как другим приходится метаться в клетке возведённой им же, подстраиваться под него, вынуждая полностью зависеть от его решений. В присутствии этого дьявола воздух кажется густым и тяжёлым, словно само пространство признаёт его доминирование. Каждое слово, брошенное им вскользь, становится законом. Он не просто наблюдает. Препарирует чужие слабости, находя именно те ниточки, за которые нужно потянуть, чтобы вызвать очередную вспышку паники или раболепного послушания. Дирижирует хаосом, который сам же и создал. Для него чужая неуверенность — это высшая форма признания его могущества. Видеть, как сильные личности ломаются, пытаясь предугадать его следующий шаг, доставляет ему почти оргазмическое удовольствие. Это не просто жажда власти, это игра, в которой правила известны только ему одному, а все остальные — лишь фигуры, обязанные двигаться по заранее намеченным клеткам его изощрённого плана.

Вторая попытка оттолкнуть его вновь не дала результата, и тогда мне пришло на ум поступить по-другому. Так, как сказала мне однажды мама, но тогда эти слова я не восприняла должным образом:

— Послушай, Алиса, жизнь — это не только честные правила и открытые карты. Иногда женская хитрость — это единственное оружие, которое у нас остается, когда сила и логика бессильны. Но запомни: в коварстве есть своя цена, и пользоваться ей нужно умело. Коварство не просто обман, это умение видеть на три шага вперед. Если ты хочешь победить того, кто сильнее тебя, ты не должна идти напролом. Ты должна стать зеркалом, в котором он увидит то, что хочет видеть. Хочет видеть твою слабость? Дай ему её. Пусть он расслабится, пусть почувствует свое превосходство. Тщеславие — это самая большая прореха в мужской броне. Именно в тот момент, когда он решит, что ты полностью в его власти, когда он развернется к тебе спиной, считая, что ты сдалась, тогда ты и должна наносить удар. Но не мечом, а тонкой иглой. Используй его усталость, его тайные страхи или его обещания против него самого. Не бойся казаться коварной в глазах судьбы, если на кону стоит нечто важное. Главное, сохраняй холодное сердце и никогда не показывай, что ты задумала на самом деле. Пусть он думает, что ты раскрытая книга, в то время как ты уже знаешь, чем всё закончится.

Я остановилась, посмотрев в его искрящиеся глаза. Обычно такие хладнокровные сейчас они были наполнены беспокойством и чем-то ещё. Это было похоже на трещину в безупречном слое льда, сквозь которую внезапно пробилось тепло. Его рука, всё ещё сдерживающая дверь, медленно опустилась, но он не отвёл взгляда.

Встав на носочки, я прильнула к его губам, оставляя лёгкий нежный поцелуй. Этот поцелуй не был капитуляцией — он был диверсией. Его тело на мгновение окаменело от небольшого шока. Я отстранилась, заставляя себя сохранять на лице маску безмятежного спокойствия, хотя внутри всё выгорало от адреналина. Теперь в его глазах не было азарта игрока. «Трещина во льду» расширилась, превращаясь в пропасть. Его зрачки стали больше, поглощая радужку, и в этом темном омуте я увидела нечто новое: растерянность хищника, чей привычный мир внезапно перестал подчиняться законам гравитации.

Рука Стаса медленно поднялась, словно он хотел коснуться своих губ, но он вовремя остановил этот жест, возвращая себе подобие маски. Однако контроль был безвозвратно утерян. Дирижер хаоса сбился с ритма, и оркестр его манипуляций выдал фальшивую ноту.

Я вновь поцеловала его, уже более требовательно, глубоко и он поддался мне, жадно приветствуя. Его пальцы запутались в моих волосах, слегка оттягивая их назад и обнажая шею. Упругие губы, еще недавно изгибавшиеся в надменной усмешке, теперь искали тепла. Мы стояли в полумраке, и единственным звуком в комнате было наше сбивчивое дыхание. Чувствую, как похотливая дрожь передается от его тела к моему, грозя сорвать мои планы. Этого не случится…

Я подметила момент, когда Романов расслабился ровно на столько, чтобы не заметить моей небольшой шалости. Другого выхода нет. Звонок самому родному человеку — это необходимость, что мне нужна в данный момент, как воздух. Мои руки аккуратно, как бы исследуя его тело, нашли очертания телефона. Быстрым движением я смогла достать сотовый из его кармана и резко опустилась вниз, выскакивая из его слегка ослабленных объятий. Мне точно несдобровать, но первая часть небольшого плана уже выполнена. Дать заднюю теперь не выйдет.

Я отбежала на приличное расстояние, спрятавшись за столом и внимательно следя за реакцией мужчины.

Он замер. Его руки все еще держали пустоту там, где несколько секунд назад была я, а на лице медленно проступало осознание того, что его минутная слабость стоила ему самого ценного — контроля. Нотки нежности в его глазах сменились холодным, отчетливым блеском недовольства, смешанной с невольным восхищением.

— Значит, это всё был отвлекающий маневр, синичка? — он развернулся ко мне, странно улыбаясь. Не знаю, что имела в виду эта улыбка, но она определённо точно пошатнула мою уверенность.

Романов двинулся на меня не спеша, с той пугающей грацией хищника, который знает, что жертве в запертой комнате просто некуда деться. Я лихорадочно пыталась разблокировать экран, но пальцы дрожали, а его взгляд, пригвоздивший меня к месту, мешал сосредоточиться. Пароль. Ну конечно…

— Разве я не учил тебя, что за каждое действие приходится платить цену? — его голос прозвучал совсем рядом, хотя мгновение назад он был у двери.

Я попыталась юркнуть в сторону, но он перехватил моё запястье с такой легкостью, будто это было частью заранее отрепетированного танца. Вторая его рука собственнически легла мне на талию, притягивая обратно к своему жесткому торсу.

— Ты хотела позвонить, — это не был вопрос. Он мягко, но настойчиво разжал мои пальцы, забирая сотовый. — Давай поможем этой маленькой птичке исполнить её желание. Раз уж ты так рьяно рисковала ради этого разговора.

Он не сводил с меня глаз, пока его большой палец уверенно скользил по сенсору. Я замерла, не понимая, что он замышляет, пока по комнате не разнеслись длинные гудки. Мое сердце пропустило удар: на экране высветился знакомый номер.

Когда на том конце ответили встревоженным «Алло?», Стас криво усмехнулся. Он не дал мне опомниться и, прижав меня спиной к своей груди, поднес телефон к моему уху, удерживая его своей рукой.

— Поговори, — выдохнул он мне в самый висок, обжигая кожу горячим дыханием. — И не забудь сказать, как сильно ты по ней скучаешь. Только выбирай слова осторожно, синичка. Я ведь слушаю.

— Мама? — мой голос дрогнул. Романов сжал мою талию чуть сильнее, напоминая о своем присутствии.

— Доченька, наконец я смогла услышать тебя! Всё хорошо? Почему с чужого номера? — вопросы посыпались градом, и в каждом слове мамы сквозило беспокойство, от которого у меня защипало в глазах.

Я почувствовала, как губы Романова коснулись моей щеки в притворно-ласковом жесте, пока он продолжал крепко держать телефон у моего уха. Его свободная рука медленно поднялась вверх, заправляя выбившуюся прядь моих волос, и этот контраст между его нежными движениями и жесткой хваткой на талии лишал воли.

— Да, мам, всё в порядке, — я постаралась придать голосу уверенности, глядя прямо в глаза мужчине. — Просто... мой телефон разрядился, и я решила позвонить с телефона друга. Хотела сказать, что всё в порядке.

— Твоя новая работа требует очень много времени, ты успеваешь отдыхать?

— Да, мама, конечно. Извини, что всё это время не звонила тебе... Как ты?

— Не переживай, доченька. Главное, что ты цела и счастлива. Ко мне приходят волонтёры и по очереди следят за мной. Представляешь? Правда странные они для волонтёров. Оба лысые и татуированные, но такие милые и приятные парни, — хихикнула она. На фоне слышалась тихая классическая музыка. Могу поставить что угодно на то, что сейчас она сидит в своём любимом кресле и читаем роман.

Я улыбнулась, понимая, что у неё действительно всё хорошо.

— Очень скучаю по тебе, мам. Постараюсь звонить чаще, несмотря на… завал на работе.

Романов довольно сощурился, явно наслаждаясь моей ложью. Он перехватил аппарат и, прежде чем я успела что-то предпринять, сам заговорил в трубку, его голос мгновенно стал бархатным и обволакивающим:

— Добрый вечер, — он сделал паузу, гипнотизируя меня взглядом. — Не переживайте, ваша дочь в надежных руках. Мы как раз обсуждали, что ей стоит почаще вам звонить. Она постоянно говорит о вас.

Мама удивлённо ахнула в трубке.

— Не буду вас отвлекать…

— Всего доброго, Наталья Ивановна.

Он нажал на отбой, не давая маме вставить ни слова, и отбросил телефон на диван позади себя. В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина.

— Ну вот, желание исполнено, — прошептал он, сокращая расстояние между нами до миллиметра. — А теперь давай обсудим твое наказание.

***

Спустя две недели

— Да ты уже метаешь ножи лучше, чем восемьдесят процентов всей охраны! — весело протянул Глеб.

— Не ври, льстец из тебя так себе.

— Палец даю на отсечение, если это не так, — Мы оба начали громко смеяться. Ирония в его словах была слишком очевидной для нас двоих. Отчасти по моей вине Глеб лишился одного пальца, но чем больше мы общались, тем яснее становилось, что эта нелепая травма превратилась в своеобразный символ нашего странного союза. Вместо того чтобы затаить обиду, он сделал этот случай поводом для бесконечных шуток, а я подхватывала их, чувствуя, как с каждым таким подколом уходит липкое чувство вины.

Мой пресс начало сводить от неожиданной «тренировки», но остановиться я не могла. Глеб распрямился и отступил назад, но натянутая верёвка, что служила ограждением от других групп, занимавшиеся рядом, решила поиздеваться над здоровенным мужиком, и он с грохотом упал на землю спиной.

— Ты в порядке? — забеспокоилась я, подходя ближе.

Амбал простонал что-то неразборчивое и вытянул левую руку, показывая странно выгнутый в сторону средний палец.

— Блять, ну почему опять? — возмутился он, пыхтя от боли.

Истерический гогот вырвался из меня совершенно неожиданно, заражая и Глеба тоже. Мы, как два дурака, не могли перестать смеяться до боли в щеках, пока к нам не подошёл Стас.

Охранник быстро встал и вытянулся по стойке смирно. Я последовала его примеру, очень стараясь быть серьёзной, и плотно сжала губы, краснея как помидор от того, как сдерживала себя.

— Что у вас здесь происходит? — задал он вопрос, вглядываясь в наши лица. Я вспомнила видео, что увидела накануне похищения, где мужчина зашёл в магазин, поскользнулся и упал, задавая после этого тот же вопрос. Я была на грани и прикусила язык до боли, чтобы не дать смеху прорваться на свободу, но увидев, как Глеб с глазами кота из «Шрека», показывает своему боссу перелом, чуть не подавилась собственной слюной, взрываясь очередным приступом хохота.

Романов старался держать вид грозного начальника, но даже он не смог сдержать лёгкую усмешку.

— Отведите его к врачу, я сам займусь уроком, — приказал он подчинённым, что были свободны и следили за происходящим.

Я проводила Глеба сочувственным взглядом и вернулась к тренировке, кинув нож прямо в середину мишени. Он стал для меня очень хорошим другом и учителем. Порой мы сидели в зале после дополнительной тренировки, старательно выпрошенной мной, и обсуждали наши жизненные пути. В моей повседневности до встречи с ними не было практически ничего опасного и из ряда вон выходящего, зато все они с детства оказались воспитаны в подобной среде и не знали другой жизни. То, что казалось мне неправильным, ужасающим и жестоким в их понимании было нормальным. Раз за разом, слушая его истории о прошлом, я осознавала, насколько глубока пропасть между нашими мирами. Глеб говорил о вещах, от которых у меня стыла кровь, с той же обыденностью, с какой люди обсуждают погоду или планы на обед. Для него шрамы были лишь картой пройденного пути, а риск естественным фоном существования. Постепенно его спокойствие перед лицом опасности начало передаваться и мне, стирая границы моих прежних страхов. Я училась не просто владеть оружием, но и перенимать эту пугающую, но завораживающую стойкость, понимая, что в их мире мягкость была непозволительной роскошью, а выживание главной, истинной ценностью.

Три раза в неделю мы выезжали на пустырь, в котором тренировались на механических мишенях и спринтовались друг с другом, без привычного мягкого пола под ногами. Стрельба, как и говорил Романов, давалась всё легче, но до идеала ещё далеко. Вообще есть ли предел у идеала?

Все бывшие пленные уже привыкли к такой жизни и смирились с тем, что им пришлось работать на конкурента их прошлого босса. Стас гарантировал жизнь за подчинение не только нам, но и нашим родным, а это является важным для всех, без исключения. Даже Артём затих, старательно обучаясь и найдя нескольких друзей среди охраны. Мне грустно от того, что мы перестали даже здороваться. Игнорируем друг друга, но так даже лучше…

Алла перестала вставлять мне палки в колёса, после того, как я выбила из неё всю дурь за очередную провокацию, прямо во время спарринга. Теперь она ходит тихо и осторожно, стараясь не беспокоить меня лишний раз. Я чувствую новую физическую и моральную силу. Как бы сказала моя мама — закалила характер. Она вечно говорила, что я слишком мягкотелая, и мне нужно немного стать жёстче. Если говорить откровенно, характер у меня был всегда, но никогда раньше не приходилось проявлять себя с этой стороны. Теперь по-другому.

— Отлично, но ты слишком сильно сосредотачиваешься на одном, — сказал Стас, подходя ближе за моей спиной. — Ты должна взять во внимание всё, что происходит вокруг. Каждый шорох, каждое изменение тени, даже дыхание того, кто стоит в нескольких шагах от тебя.

Его голос звучал низко и спокойно. Он не просто учил меня метать клинки, а вбивал в моё сознание новую модель восприятия реальности. Стас мягко, но уверенно поправил мой локоть и развернул корпус чуть левее, заставляя почувствовать баланс собственного тела.

— Просканируй краем глаза всех, кто находится за пределами твоей прямой мишени, — прошептал он над самым ухом. — Мир не ограничивается точкой на мишени. Твоя цель — это лишь центр паутины, а ты должна чувствовать каждое её натяжение.